Сборник кинковых драбблов

      Высокий сводчатый зал мерцал нежно-лиловым светом, отбрасывая мягкие отблески на тонко отшлифованные мраморные колонны. В центре стоял Фулгрим, облачённый в искусно украшенные доспехи. Его фигура излучала почти неземное величие: шелковые пряди волос спускались по плечам, а на губах играла слегка загадочная улыбка.       В этот момент по залу скользнула стройная фигура юного воина. Металлические пластины на его броне поблёскивали, отражая свет. Когда он приблизился, Фулгрим обернулся, и их взгляды пересеклись. Молодой воин на мгновение нерешительно замер. Но тут примарх мягко кивнул ему, приглашая подойти ближе.       — Ты пришёл, — негромко проговорил Фулгрим, приподняв подбородок и с лёгким интересом вглядываясь в юношу.              — Как и было велено, отец, — отозвался тот. Голос его звучал ровно, хотя во взгляде светилось волнение.       Тонкие губы Фулгрима изогнулись в тёплой улыбке.       — Я рад. Ты успешно выполнил то задание, о котором мы говорили?       Юноша опустил голову в почтительном поклоне и ответил чуть тише.       — Да, отец. Я изучил все стили боя, которые ты мне рекомендовал. Теперь я готов идти дальше — туда, куда повелевают твои слова.       Фулгрим на мгновение прищурился, внимательно разглядывая своего сына. Возможно, он искал в нём изменения, знак взросления или проблеск взрослеющей уверенности. Наконец, он протянул руку и легонько коснулся нагрудной пластины доспеха юноши.       — Хорошо. Я вижу в тебе усердие и тягу к совершенству. Именно это отличает тех, кто готов к великим свершениям, — с этими словами примарх шагнул вперёд. Он положил ладонь на плечо сына; в этом жесте смешались и родительская нежность. — Но помни, — добавил он негромко, — сила без разума может стать гибелью, а красота без внутреннего содержания — лишь пустой фантик. Внимательно следи не только за тем, как ты сражаешься, но и за тем, зачем ты это делаешь.       Сын поднял глаза и внимательно всмотрелся в лицо Фулгрима. Несмотря на опыт и славу, что окружали его примарха, в нём чувствовался наставник, готовый поделиться своей мудростью. Астартес едва заметно кивнул и сдержанно улыбнулся в ответ.       — Я постараюсь оправдать твои ожидания.       Фулгрим убрал руку, и лёгкая тень скользнула по его лицу, сменившись вновь вспыхнувшим интересом.       — Сегодня мы займёмся одним весьма тонким искусством. Уверен, что тебе понравится.       Овидий, глядя на него, ощутил, как сердца бьются чуть быстрее в восторженном предвкушении: ему всегда казалось, что под руководством Фулгрима он соприкасается с чем-то великим, почти божественным.       — Я готов, — прозвучал его ответ, раскатистое эхо которого отразилось от стен зала.       Примарх, усмехнувшись, указал на массивные двери. Фулгрим неспешно скользил вдоль мраморных колонн величественного зала, гипнотически сверкая доспехам. От каждого шага изящно отдавалось эхо. Всё вокруг было пронизано помесью роскоши.              — Тогда следуй за мной. Там тебя ждёт новый урок.       

***

      Персик была рождена из вечно кипящего океана чувств. Она воплотила изящность и порочность, грацию и коварство. От других демонеток её отличал едва ощутимый аромат младкой мякоти спелого фрукта, который преследовал её жертв и буквально затуманивал им разум от одного лишь присутствия этой изящной, но ужасающей твари — именно поэтому она и получила имя «Персик». Этот тёплый запах, на грани приятного и пугающего, сопровождал её каждое движение.       С самого своего появления Персик ощущала особое влечение к красоте и искусству, ибо в ней соединилась жажда наслаждения и утончённый вкус. Слухи о Фулгриме, что шёл по пути утончённой красоты и совершенства, достигли ушей Персика в бескрайних просторах варпа. Истории о том, как он ценит искусство и личные таланты своих сыновей и братьев, пробудили в ней жгучее любопытство. И демонетка захотела собственными глазами лицезреть существо, столь близкое по своим страстным стремлениям к воле Слаанеш. А ещё её внимание привлёк Овидий — талантливый человек, астартес и сын Фулгрима, создававший невероятные произведения искусства. Его страсть к творчеству, жажда красоты и поиска нового вдохновения представляли для демона истинный катарсис чувств.              Что за пир эмоций и страстей скрывался в их отношениях?       Когда Фулгрим и Овидий погрузились в работу над очередной картиной, Персик появилась в мастерской, оставшись невидимой для их взоров. Скатившись по стене, подобно хищному котёнку с удлинёнными, чуть пузырящимися тенями вместо лап, она притаилась за колонной. Её извивающийся хвост почти не касался пола, и каждый пошорох лёгкой броши на её поясе мог с лёгкостью выдать её присутствие. Но чарующая грация позволяла ей сливаться, и она наблюдала…       Овидий с головой ушёл в творчество, отчего его руки, казалось, двигались по холсту сами собой. Фулгрим же, ослепительно красивый даже в самые тихие минуты, в этот миг стоял рядом с художником и внимательно наблюдал за каждым мазком кисти. Персик чувствовала, как планы на искушение мягким шелком прокрадываются в её сознание: она уже представляла себе, как сеет пошлость в душе художника, как тихо прикасается к его мыслям, лишая его уверенности, и тем самым направляя к Слаанеш.       Но демонетке нужно быть осторожной. Фулгрим, даже будучи преисполненным наслаждением, оставался примархом. Чуткий воин и стратег, он мог уловить мельчайшие колебания энергии варпа, особенно когда они исходили от такого коварного создания, как она. Поэтому Персик оставалась в тени, ожидая, когда их мысли увлекутся творческим порывом настолько, что внимание ослабнет.       Когда Овидий, закончив серию мазков, отступил на шаг и с искренней улыбкой обернулся к Фулгриму, на мерцающей чешуе демонического тела Персика пробежала едва заметная дрожь. В этот миг ей почудилось, что Фулгрим встретил её взгляд, хотя была она по-прежнему едва видимой тенью. Демонетка на миг замерла. Однако, видимо, он был слишком сосредоточен на беседе со своим сыном.       Скользнув обратно в темноту, демонетка почувствовала сладкое волнение. Она видела, какую мощь таит в себе Фулгрим, а в глубине души Овидия обнаружила бесценный источник вдохновения и сомнений — идеальную почву для влияния сил хаоса. Сейчас демонетку ждал важный выбор: совершить ли тонкий, едва заметный ход прямо сейчас или отступить, чтобы подготовиться и выполнить более изощрённый план в будущем?              Из полумрака за колонной она наблюдала за тем, как Овидий, с блеском в глазах, что-то спрашивал у отца, а Фулгрим склоняется над его плечом, давая советы. В свете колеблющихся факелов лёгкий аромат персика почти сливался с запахом свежей краски.              Когда тишину нарушил звон палитры, опрокинутой рукой Овидия, Фулгрим улыбнулся, обменялся с молодым художником парой спокойных фраз, и они продолжили свою беседу. А демонетка тем временем таила внутри себя решимость: она жаждала заполнить их сознания сомнениями, искушениями и неуловимым чувством непонятной эйфории.              Демонетка двигалась неслышно, грациозно ступая когтистыми конечностями по мраморному полу, стараясь оставаться незамеченной. Персик прекрасно понимала, какая тонкая эмоциональная нить связывает этих двоих. В ней виделся потенциал для искушения.              Тварь сдерживала дыхание, контролируя сердцебиение, чтобы не выдать себя вибрациями варпа. Персик терпелива. Она знала, что жертву лучше брать измором, разворачивая охоту шаг за шагом.              Демонетка затаилась, впитывая атмосферу творческого экстаза, исходящую от Фулгрима и его сына. Тонкая аура варпа вихрилась вокруг них, словно ткань из переливающегося газа: с одной стороны, её питали вдохновение и трепет перед искусством, с другой — пробуждалось желание вплести в эту красоту едва заметный яд порока. Демонетка по праву считала выбор своей тактики искусством: она стремилась действовать медленно и тонко, изящно огибая опасные уровни бдительности примарха.              Она пропитывала воздух своим «запахом персика»: из-за варп-природы это был не банальный аромат, а некая чувственная эссенция, обволакивающая сознание тех, кто оказался рядом. Всякий раз, когда Овидий или Фулгрим делали глубокий вдох, потягивая запах красок и масел, вместе с ним в их легкие вторгались и тонкие нити колдовской сладости. Дышалось легче, а грудь словно наполнялась чем-то приятным, обещающим беззаботное удовольствие. Этот процесс напоминал растягивающуюся паутину вокруг двух прекрасных и талантливых жертв.              Тёплой волной Персик коснулась чувств Овидия. Сначала — почти неуловимо. Художник, пребывая в творческом экстазе, вдруг ощутил, что кисть в его руке стала вести себя живее, а краски на палитре засияли новыми, неведомыми ему ранее оттенками. Сердце Овидия билось чуть быстрее. Он одновременно радовался и тревожился: откуда вдруг такой прилив вдохновения? Однако жемчужина любопытства и жажда совершенства быстро заглушили сомнения. Овидию казалось, что он на пороге открытия чего-то невиданного, а каждый штрих на холсте озаряется внутренним светом. В самом центре этого ощущения, на границе с ликованием, стали шевелиться лёгкие колебания страсти. Дотыкаясь до холста, он вдруг представлял, как пальцы не столько рисуют, сколько ласкают материал, вплоть до ощущения интимной близости с самим произведением.              Параллельно демонетка принялась незаметно «пробовать на вкус» умы обоих. Если сознание Овидия напоминало бурный ручей, полных свежих идей и мелодичного журчания, то мысли Фулгрима текли глубоко и размеренно, как река. Фулгрим не был похож на легкомысленного смертного, и потому демонетке нужно было действовать ещё тоньше, едва касаясь его души, словно полупрозрачный шелк, скользящий по обнажённой коже. Она знала, что к примарху нельзя просто «вломиться» в голову — он мгновенно почует грубое вмешательство. Вместо этого Персик «ложилась» на его естественные слабости, ранее уже укоренённые самой природой Слаанеш: чувство превосходства, тягу к идеалу, всепоглощающую любовь к прекрасному и тщеславное желание творить красоту вопреки всем границам.              Она словно накладывала свою «мелодию» на их эмоциональный фон: стоило Фулгриму провести пальцами по чистому краю холста, как в глубине его души на миг вспыхивало особое удовлетворение. Раньше это было лишь тихим отголоском, приятной деталью творческого процесса, но теперь приобретало отголоски порочной эйфории, когда простое тактильное прикосновение к хрупкой материи вызывало почти чувственное наслаждение. Фулгрим чувствовал, что всё вокруг зовёт его к ещё большей востребованности роскоши и изысканности — цвет, свет, форма и движения художника казались ему всё более прекрасными. Небольшие изъяны, которые он раньше замечал в работе Овидия, вдруг переставали бросаться в глаза; та роскошь, которую демонетка по капле вплетала в ощущение самого процесса, становилась важнее объективной оценки картины.              Тем временем демонический аромат плотнее обвивался вокруг ног и талии Овидия. Он словно перешагнул границу, за которой творчество и физическое чувство сливались в одно целое. Внезапно юный художник стал останавливаться на половине жеста и заворожённо смотреть на кисть, как будто к нему прикасалась невидимая лента соблазна. В голове звучал тихий шёпот — звенящий аккорд, убеждающий, что безумие и красота стоят друг друга, и что никакие рамки здравого смысла теперь не нужны, если взамен можно получить совершенство выражения.              Овидий вдруг поднял взгляд на Фулгрима. В глазах сына промелькнул восторг, смешанный с необъяснимым влечением — почти таким, каким можно восхищаться объектом тончайшего эстетического наслаждения. Казалось, он видел в своём отце тот самый идеал красоты, к которому нельзя коснуться без благоговения. Слова, попавшие на язык, растворились в трепетном молчании.              Фулгрим, почувствовав что-то странное в настроении Овидия, поднял бровь и слегка сместил позу, будто собирался вмешаться и вернуть художника в «нормальное» рабочее состояние. Но в тот же миг демонетка аккуратно надавила на устойчивое влечение Примарха к эстетическому экстазу, добавив в его восприятие едва уловимый импульс восхищения. Внутренний голос Фулгрима тут же уловил новые нотки совершенства в так называемом «порыве сына», и вместо того, чтобы одёрнуть Овидия, он всего лишь откинул локон волос с лица и снисходительно улыбнулся.              — Продолжай, — негромко произнёс Фулгрим, но в этом слове звучала странная смесь дозволения и энтузиазма.              Персик улавливала, как взгляды Фулгрима и Овидия мягко пересекаются, переходя ту грань, где отец видит в сыне лишь ученика, а сын в отце — непогрешимого наставника. Теперь в их глазах начинала пробуждаться искра чего-то большего: внутри крепла тень пронзительного ожидания; разум обоих, становясь более податливым, уже позволял ей плести дальше нити искушения.              Демонетка «прошла» дальше по кривой их сознаний. Тонкими порциями она внушала новую жажду достичь невиданной красоты не только в картинах, но и в любой детали бытия. Тонкие интонации в голосе Фулгрима стали походить на приглушённый шёпот. Овидий словно подхватывал шёпот, улавливая подтекст.              Теперь он всё чаще ловил себя на мысли, что красота не может быть ограничена только кистью и холстом. Великие идеи об идеале должны касаться и близости между существами, о повышении наслаждения — будь то вкус вина, блеск драгоценного металла или магнетическая власть над чьими-то чувствами. И в сознании Овидия постепенно оформлялась мысль: а что, если Фулгрим даёт ему карт-бланш на познание и иных удовольствий, в том числе тех, о которых он лишь догадывался?.. Стоило появиться таким фантазиям, как штрихи на картине становились более смелыми и даже дерзкими; краски, что он наносил, получили почти болезненную яркость — смесь алого и чёрнильного с вязкой перламутровой патиной.              В этот момент привкус коварства отчетливей засверкал на языке Персик. Она почти улыбалась, чувствуя, как росток порочных мыслей пускает корни в душах обоих. Ставка была велика: если она перегнёт и разовьёт их искушение слишком быстро, то рискует вызвать мгновенную ответную реакцию Фулгрима — и тогда её ждёт безжалостная расплата. Но если двигаться деликатно, незаметно как шёпот, вливая в их размашистые мазки на холсте всё больше неуловимой пошлости и разжигая крамольные мысли о соединении искусства и греха — они сами дойдут до пропасти, откуда уже будет трудно вырваться.              Неожиданно, уже на пике вдохновенной работы, Овидий взмахнул кистью чересчур резко, и несколько капель краски брызнули на его доспехи и руку Фулгрима. Овидий вздрогнул от испуга, думая, что разгневал примарха — но Фулгрим без тени недовольства рассмотрел пятна, словно вдруг уловив в них любопытный, даже соблазнительный узор. И под этим взглядом Овидий ощутил странное, почти интимное волнение. Как будто пятна краски непонятным образом связали их — художника и Примарха, а ускоренный стук сердец и медленное скольжение глаз по цветным каплям порождали ещё больше смотровой, почти чувственной, оценки.              Персик, всё это видя, на несколько мгновений задержала дыхание, смакуя победный поворот. Примарх и его сын уже не замечали её, точнее, у обоих совсем не оставалось мыслей о возможном вторжении посторонних в их священную творческую атмосферу. Их разум был полон новых впечатлений. Демонетка сделала незаметный жест когтистыми пальцами — это означало, что первый виток игры завершён.              И точно: почувствовав прилив колыхнувшейся энергии, Фулгрим взял у Овидия кисть и добавил к ещё не высохшим мазкам поправку. Овидий, зачарованный, не сводил с Фулгрима глаз. Вместе они словно тонули в волнах некоего внеземного экстаза — сплетения отцовского обожания, творческого вдохновения и пробуждающегося сладострастия . Казалось, вот-вот произойдет вспышка осознания, которая окончательно подтолкнёт их к всепоглощающему падению…              «Пришло время исчезнуть», — мысленно решила Персик и, ещё раз скользнув узорчатым хвостом по полу, тихо отступила в глубь сумрачной колоннады. Хоть она была не в состоянии физически «дотронуться» до Овидия и Фулгрима, её влияние уже всходило зерном в их сознаниях. Желание порочной глубины брало верх и над рассудком. С этими мыслями Персик растворилась в полумраке, довольная своим первым «актёрским» выходом. В мастерской остались лишь Фулгрим и Овидий, которые, сами того не подозревая, уже ощущали лёгкий привкус томления и дурманной энергии Слаанеш. И отголоском в стенах повисал едва заметный, пахнущий спелыми фруктами аромат, который постепенно затихал под слоями терпкого запаха красок.       Фулгрим оглянулся — зал на миг показался ему наполненным до странности пряной сладостью. Но ничего подозрительного не было: лишь пустота между колоннами и утончённый аромат свежеоткрытой краски в воздухе. Он перевёл взгляд на Овидия.       — Ты что-то почувствовал? — негромко спросил Примарх.       Художник нахмурился, отрываясь от своих заметок.       — Нет, мой лорд. Вроде бы нет…       Фулгрим же внимательно глядел на дверь. В его глазах мелькнула настороженность; он чувствовал в воздухе отголоски чуждой энергии, но пока не мог определить её источник. Возможно, ему просто почудилось, что кто-то рядом. Примарх вновь посмотрел на своего сына.       Овидий… Его глаза горели смесью восхищения и сомнения. С каждой новой секундой сильнее билось собственные сердца. Сознание туманилось, в голове звучали шёпоты, наполненные неосознанными желаниями.       Персик вплела дьявольские чары в каждую мысль. Под игрой этих чар взоры Фулгрима и Овидия всё чаще встречались, прежде чем они, опомнившись, поспешно отводили глаза. Но уже было слишком поздно: искра вспыхнула, словно пламя на пропитанном маслом фитиле.       Фулгрим, чувствующий сладкую дрожь в кончиках пальцев, приблизился к Овидию. Казалось, само окружающее пространство сдвигалось, подталкивая их друг к другу. Мраморный пол перестал быть надёжной опорой — будто они парили в гуще наэлектризованного воздуха. Едва уловимый аромат, сдобренный сыростью греха, окутывал обоих. Овидий вздрогнул, когда почувствовал, как пальцы примарха — столь изящные, несмотря на всю мощь, скрытую в их стали — слегка скользнули по его латам.       Вокруг воцарился торжествующий шёпот, и в его отголосках звучал зов Слаанеш. Статуи в зале, казалось, оживали, искажаясь под фантастическими иллюзиями. На миг Овидий мельком увидел, что на месте глаз одной мраморной скульптуры мерцали фиолетовые огни, словно зловещие звёзды. Но взгляд примарха увлёк его обратно, заставив забыть обо всём. Страсть валом поднималась в груди, отрываясь от банального чувства восторга перед своим повелителем и превращаясь во что-то более глубокое, необъяснимое.       Казалось, каждое прикосновение, каждый жест и каждый взгляд обретали искажающую силу, взращивая неослабевающую жажду близости. Фулгрим — ценитель всего прекрасного — читал это в глазах Овидия: жажду лишь одного мгновения, достаточного, чтобы полностью раствориться в волнами накатывающемся чувстве.       Тёплый свет свечей мерцал на освещённой поверхности мрамора, окружая их ореолом уединённости .Фулгрим едва слышно рассмеялся, и у Овидия перехватило дыхание от этого звука, шероховатого и нежного одновременно.       — Неожиданно, — произнёс Фулгрим тихо, лишь на полтона выше шёпота, и в этих словах Овидий уловил ноту смятения.              — Но приятно… — Овидий не закончил фразу, потому что в нём самом смешивались эмоции: восхищение, страх и растущая, поглощающая тяга.       Словно под действием незримой волны, они сделали шаг навстречу друг другу. Что-то внутри каждого из них сопротивлялось, понимая, что происходящее — неестественно. Но в то же время почти невозможно было отказаться. Как пламя, что манит мотылька, так и эти новые ощущения завораживали обоих, привлекая к себе.       Удар сердца Фулгрима совпадал с ударом сердца Овидия. Резкие всполохи факелов отражались в их глазах, придавая взглядам нездоровый блеск. Они приблизились вплотную, почти касаясь лбами, и Овидий ощутил на своих губах тёплое, почти раскалённое дыхание примарха. Электрический разряд пробежал по позвонкам — от макушки до самого низа спины, когда руки Фулгрима легли на его плечи в движении, лишённом резкости, но — как чувствовалось — наполненном ужасающей силой. Приходя в тотальное смятение, Овидий всё же сделал вдох, запечатлевая это мгновение в своей памяти. Незримые потоки страсти и первобытного желания взрывались где-то в области груди, разгораясь всё ярче.       Грация Фулгрима, всегда вызывавшая почтение и восторг, теперь окрашивалась оттенками опасной соблазнительности. Овидий, не в силах противиться напору эмоций, отвечал ему взволнованным трепетом, стоя на пороге чего-то необратимого.       Наступило напряжённое безмолвие, будто само время приостановилось, восхищённое всплеском порока. Фулгрим и Овидий потеряли грань между реальностью и иллюзией. Овидий замер. Ему казалось, что тишина загустела, пропитывая воздух напряжением. Он посмотрел вниз, на паховую область отца, а после вновь погрузился в фиолетовый омут глаз.              — Разрешишь, отец?               Фулгрим, склонив голову, вгляделся в его лицо долгим, проницательным взглядом.       — Ты уверен? — спросил он тихо, голосом, полным мягкого, чуть насмешливого любопытства.       Усевшись на изящное резное ложе, Фулгрим откинулся на спинку, лёгкое движение белоснежных волос скользнуло по плечам. Стоя напротив, Овидий ощущал душную смесь благоговения и смятения: любое прикосновение к примарху ощущается привилегией.       Овидий выдохнул в ответ и опустился на колени перед Фулгримом, впервые позволяя себе столь откровенный жест. В глубине души он чувствовал смущения и небывалый трепет. Желание испытать нечто совершенно новое наталкивало его на поразившую его же самого смелость.       Фулгрим тихо рассмеялся. Сердце астартес металось в груди, и колени слегка дрожали, не от страха, а от почти болезненной тяги — словно его тянула невидимая нить, размотанная из самых глубин души. Склонившись, Овидий коснулся ладонью позолоченных сегментов доспеха. Гладкая поверхность была тёплой, отражая жар, скапливающийся в воздухе. Примарх чуть прикоснулся к его запястью, словно указывая правильное направление движений.       Овидий опустился на колени. Он чувствовал, как сама атмосфера, будто воздух перед грозой, пропитывается неуверенностью. Словно в ответ на эту внутреннюю бурю, Фулгрим слегка откинулся, сделав движение, при котором его длинные волосы с жемчужным отливом спали на спину, оголив линию шеи. С каждым вздохом багровый свет факела выхватывал новые нюансы на его лице: то тихая уверенность, то почти болезненное наслаждение от ощущения власти и близости. Его собственное дыхание участилось от прикосновений Овидия, которые, хоть и были лёгкими, содержали в себе электрический заряд.              Пальцы Фулгрима, тонкие и изящные, скользнули по волосам Овидия, слегка направляя его движение. Сначала юноша коснулся губами тонкой кожи у талии, стараясь быть деликатным, словно это был хрупкий фарфор. Тёплое прикосновение вызывало приятную дрожь во всём теле.       Овидий, ощущая вкус предвкушения на губах, стал осыпать небольшими поцелуями ткань, скрывавшую самое уязвимое и желанное место примарха. Он продолжал действовать медленно, осторожно, словно боялся неловким движением разрушить хрупкую магию этого момента. Но Фулгрим, напротив, сдержанно, но настойчиво давал понять, что хочет большего.       В этом движении — том, что связывало приятную дрожь в теле Овидия с трепетом самого Фулгрима — заключался безмолвный диалог. Изысканная мягкость, перемешанная с чувством восхищения, переплетались с нотами первобытного желания. Ощущая на себе всю силу воли и ожиданий Фулгрима, Овидий деликатно освободил член, что ранее прикрывала защита и ткань.       Прикосновения становились более уверенными, а дыхание — глубоким и неровным. Овидий инстинктивно искал реакции Фулгрима, улавливая малейшие изменения в его взгляде, жестах и тихих выдохах. Когда Фулгрим слегка откинул голову назад, с губ Овидия сорвался почти беззвучный вздох благодарности. Он чувствовал нарастающее чувство восторга от того, что наконец позволяет себе столь близкий контакт, обретая понимание, чего ему раньше не хватало для искусства. В этот момент он осознал, что именно сила чувств способна придать его кисти необычайную резкость линий и глубину красок.       Овидий наклонил голову, начиная осыпать поцелуями плоть, вбирая в себя ощущение гладкой кожи и явственный привкус силы. В полумраке были слышны только тихие вздохи и стук сердец, сливающийся с ритмом далёкого барабана. Фулгрим, не отводя взгляда, провёл рукой по волосам Овидия, легко вплетая пальцы между тёмными прядями. Его ладонь при этом едва ощутимо дрожала, выдавая, что даже ему, столь возвеличенному и привыкшему к роскоши, подобная близость не давалась легко.       Когда Овидий постепенно скользнул губами к головке, Фулгрим издал почти неслышный стон — короткий, но ясный знак удовольствия. Овидий продолжал медленно и размеренно заглатывать член, сперва лишь иногда ускоряя движения, но достаточно, чтобы выкроить короткие вспышки блаженства на лице Примарха. Между вдохами звучали тихие всхлипы, перемешанные с лёгким шорохом о металл доспехов.       Овидий всё смелее и глубже заглатывал. Он слышал приглушённые вдохи Фулгрима, улавливал, как всё его тело напрягается. Наконец Фулгрим выдохнул, грудная клетка вздыбилась, и с губ сорвался звук, похожий то ли на вздох облегчения, то ли на стон, наполненный упоением. Его ресницы дрогнули, подрагивая, когда остатки напряжения сошли, оставив после себя истому и тихий трепет. Его отец кончил прямо у его рот и ему пришлось проглотит семя. В тот же миг Овидий прижался к его колену, чувствуя, как по телу проходит дрожь, смешанная с гордостью и благодарностью, пусть и отравленной демоническим привкусом.               В миг Фулгрим слегка приподнял Овидия за подбородок, и их взгляды вновь столкнулись. В глазах Примарха читался восторг и уверенность того, кто познал власть истинного наслаждения и готов идти за ним дальше. Наклоняясь ближе, он коснулся губ Овидия коротким поцелуем. Секунды текли медленно.       — Видишь? В каждое мгновение жизни скрыта страсть, которой ты можешь наполнить своё полотно.       Овидий, всё ещё чувствуя жар ладони на своей щеке, кивнул. Во взгляде его читалось нечто большее, чем сугубо физическое влечение: это было осознание того, что в страсти рождается творческий порыв. Ему захотелось схватить чистый холст и немедленно перенести эти ощущения на бумагу, на краски, на мазки кистью — чтобы запечатлеть то, что до сих пор оставалось за гранью его опыта.       Фулгрим, лёгкой улыбкой смягчая напряжённость момента, провёл кончиками пальцев по щеке Овидия и отстранился.       — Теперь, сын мой, у тебя есть новая эмоций. Воспользуйся ею.       Овидий ответил лишь коротким задумчивым кивком и снова обратил взгляд к полотну.