Сборник кинковых драбблов

      Фабий Байл замер. Неподвижные, словно стеклянные, глаза впивались в непристойно налитый, отяжелевший ореол, проступающий сквозь тонкую ткань робы Фулгрима. Ткань, прилипшая к влажной коже, предательски обрисовывала выпуклость, каждый напряженный изгиб. Темные, разбухшие тени сливались, а на поверхности, как росинки, выступали крошечные жемчужные капли.       — Лактация, Повелитель, — голос Фабия был сух, но в нем вибрировала скрытая нотка. — Требуется немедленное расцеживание. Тяжело наблюдать ваше… неудобство, — руки поднялись с обманчивой медлительностью. Пальцы, холодные даже сквозь перчатки, скользнули по краю расстегнутой робы, обнажая кожу. Фулгрим коротко и резко вздрогнул, будто от прикосновения раскаленного железа. Мускулы, выточенные в совершенстве, напряглись, но ярость захлебнулась в потоке томительной, развращающей слабости. Его губы сжались в линию. Стыд — он чувствовал его, как иглу, вонзающуюся от неприлично набухшей, истекающей груди и расползающуюся мерзким жаром по всему телу. Но под этим жгучим стыдом, глубже, пульсировало что-то иное — мучительное облегчение от самого прикосновения, обещающего избавление от этого унижения. — Я предлагаю… простимулировать, — палец не просто коснулся, а лег на вздымающуюся грудь, чуть ниже ключицы. — Это единственный путь к облегчению вашего… состояния.       Он не ждал разрешения. Пальцы сразу же впились в плоть, начав методичное разминание груди. Глаза Фабия, голодные, фиксировали каждую реакцию. Пальцы давили сильнее, увереннее описывая круги вокруг воспаленного соска. Фулгрим сдавленно застонал. Не от боли. Звук вырвался из самого нутра: удушающая смесь жгучего стыда и облегчения. Но в этом стоне прорвалось нечто большее — низкое, вибрирующее рычание удовольствия, когда давление на нужную точку вызвало волну жара, растекающуюся из груди по животу и ниже. Еще больше теплой, тягучей, белой жидкости хлынуло наружу, обильно пропитывая ткань робы, утяжеляя ее, делая прозрачной в самых постыдных местах. Каждый вытекший миллилитр был позором… и сладким освобождением.       Но она не просто капала. После нажатия Фабия, сосок, напряженный до боли, будто вот-вот лопнет, судорожно сжался, и из него хлынула струйка. Не капли — именно густой, неостановимый поток, как растопленный перламутре. Она текла, оставляя след по коже, который тут же смывала новая волна. Особенно когда Фабий массировал именно ту точку, что заставляла струю бить сильнее, вызывая у Фулгрима новый, предательский спазм и стон.               При резком движении, жидкость брызгала мелкими каплями на перчатки Фабия, на пол, и запах в воздухе мгновенно становился приторным, удушающе-сладким нектаром, за которым чувствовалась явственная, тошнотворная кислинка разложения.       Фабий пристально наблюдал, как его действия вызывают непроизвольный ответ плоти его отца. Он медленно наклонился. Его дыхание, горячее и влажное, коснулось кожи Фулгрима. Губы*зависли в сантиметре от пульсирующего соска.       — Всего мгновение, Повелитель, — прошипел он, и в шипении слышалось нетерпение. Фулгрим физически чувствовал, как под хваткой его плоть предательски отдается, истекая самым сокровенным. Звук был невыносимо интимным — громкое, влажное чмоканье, противное хлюпанье глубоко в тканях под пальцами. И когда холодные губы Фабия обхватили сосок, Фулгрим ощутил невыносимый удар. Удовольствие жгло его изнутри, что его тело выгнулось дугой, а из горла вырвался сдавленный крик — не боли, освобождения. Это было… и это было блаженство. Его плоть предавала его, наслаждаясь этой близостью.       Фабий наконец отстранился. На его подбородке, блестела крупная капля белой жидкости. Он не смахнул ее и посмотрел на Фулгрима. Взгляд был всепоглощающим всевидящ одновременно, впитывая каждую эмоцию отца, каждый след влаги на висках, каждый предательский румянец на щеках — немые свидетельства полученного наслаждения. Молчание висело тяжелее пропитанной молоком робы. Фулгрим чувствовал опустошение, но и странную, липкую теплоту внизу живота. Его тело, предав его разум, жаждало продолжения, жаждало новой волны этого сладкого, унизительного блаженства.