Сборник кинковых драбблов

      Воздух на планете 4-Эф-Гамма был густым и сладким, как мёд, с примесью фиалкового пермеата. Овидий шёл по мраморным дорожкам, заложенным между серебристыми стволами неведомых деревьев.       Проводник, техножрец, бубнил что-то о ксенобиологии, но Овидий не слушал. Его взгляд притягивали плоды. Они свисали с ветвей, подобные спелым персикам, но отливали неестественным перламутром, а их кожица дышала мягким фосфоресцирующим светом. И повсюду витал едва уловимый, зовущий шёпот, похожий на отдаленную музыку.       — Первый контакт. Плод признан безопасным для астартес. Эффект — обострение сенсорного восприятия, всплеск когнитивных функций, — продолжал техножрец.       Овидий сорвал один. Плоть поддалась с едва слышным вздохом, и на его перчатку упала капля липкого сока. Он стёр её, и аромат ударил в ноздри — смесь магнолии, кожи, озона и чего-то бездонно-сладкого.       Он не стал ждать. Отломил кусочек.       Вкус был не на языке, а прямо в мозгу — взрыв спелой клубники, горького миндаля и остро-пряного щекотания нервов. Но за ним последовало иное: смутный и прекрасный образ. Он увидел свою будущую картину: идеальную, живую и дышащую. И почувствовал, что не он один ее видит. Чье-то внимание, древнее и ласковое, скользнуло по его разуму, одобряя его жажду.       Он почти побежал в свою студию на орбитальном корабле.       Холст ждал его. Кисть в руке летела сама. Он не смешивал краски, а изливал на полотно тот самый запах. Это было лучше, чем советы братьев, слаще, чем ласки демонетки. Это было чистое вдохновение. Иногда на краю зрения ему чудился силуэт — не человек и не зверь, а воплощение утончённого порока, наблюдающее за ним с отеческой гордостью. Еще одна демонетка?       Но на третьи сутки он заметил, что краска на палитре пахнет железом и…. Он посмотрел на свою руку — сухожилия натянуты, кожа бледна. Головокружение он списал на творческий экстаз. Картина была почти закончена. На ней бушевал вихрь из плоти и цвета. Но ему казалось — не хватает последнего штриха. Одной капли.       Он вернулся в Сады. Дерево, с которого он сорвал первый плод, стояло с поникшими ветвями. Плодов на нём почти не осталось. Овидий сорвал последний, самый крупный. И перед тем, как впиться в него зубами и съел плод целиком. Вдохновение обрушилось с чудовищной силой.       И тогда холст посмотрел на него.       В центре сформировался глаз. Не нарисованный — живой, с влажной плёнкой, в пульсирующем зрачке которого угадывался демонический силуэт. От неё пахло магнолией, кожей и озоном. И доносился тихий, влажный смех, от которого кровь стыла в жилах и одновременно бешено пульсировала в висках. Ужас пронзил художника. Он отшатнулся и увидел своё отражение. Собственные глаза… зрачки сузились, а вокруг радужки светился тот же перламутровый ореол.       — Ты великолепен и так открыт для всего, — прошептал голос прямо в его сознании.       Овидий поднёс кисть к холсту, зная, что его Муза не просто наблюдает. Он смотрел на палитру, где алела капля его крови, упавшая с расцарапанной о край мольберта кисти. Не словами, а волной одобряющего жара, что разлился по его нижней части живота, заставив кровь прилить к паху.       Овидий застонал, откинув голову. Пальцы сами потянулись к застежкам брюк. Он освободил свой напряженный и пульсирующий член. Он сжал его в кулак, и взгляд его при этом был прикован к холсту. Движения его руки были резкими, почти яростными, лишенными наслаждения.       Возбуждение, подпитанное искаженным вдохновением и незримым присутствием, было сильным, но оргазм не наступал. Он оставался на самой грани, мучительный и недостижимый, как последний мазок, который ничто не может завершить. Он стиснул зубы, отчаяние подступало к горлу.       И тогда Оно помогло.       Воздух сгустился. Овидий почувствовал, как по коже бедер пробежали обжигающе холодные и в то же время палящие невидимые щупальца. Они не касались его плоти напрямую, но вились вокруг, создавая невыносимое трение в паху. Одновременно в разум хлынули образы. Это были видения, данные ему: извращённые, богохульные сцены, где искусство и плоть сливались воедино. Он видел, как его собственное семя оживает на полотне и складывается в лик демона. Это было так отвратительно и так прекрасно, что его разум готов был взорваться. Рука заработала быстрее, уже не контролируемая им, ведомая той самой лаской. Протяжный, полный муки и нечеловеческого удовольствия стон вырвался из его горла.       — Да… возьми…       Это была молитва.       И молитва была услышана.       Оргазм накатил сокрушительной, почти болезненной силы волной. Он не просто кончил. Его вывернуло наизнанку. Густая жидкость брызнула на палитру, смешиваясь с киноварью и ультрамарином, на его руку, на пол. Последняя, самая сильная струя попала прямо на центр холста, расплывшись влажным пятном.       Овидий тяжело рухнул на колени, весь дрожа. Дыхание было хриплым и прерывистым.       Он поднял взгляд. И замер.       Сперма на холсте не просто сохла. Она… впитывалась. Перламутровая белизна смешалась с красками, и в центре пятна началась проявляться форма. Сначала — размытый контур, потом — ясные, безжалостные линии. Это был глаз. Тот самый, что он видел в своих кошмарах. Но теперь он был закончен. Совершенен.       Зрачок глаза медленно повернулся, чтобы взглянуть на распростёртого на полу Овидия. В его глубине пульсировало удовлетворение. И голос, шедший уже не извне, а из самой глубины его существа, тихо прошептал: «Прелестно».       Овидий, всё ещё дрожа, медленно поднялся. Его пальцы, липкие и запачканные, снова потянулись к кисти. Жажда никуда не делась. Она только усилилась.