Сборник кинковых драбблов

      Примарха утопала в багряных сумерках. Единственный источник света отбрасывал на стены танцующие тени, превращая барельефы в сцены непристойных сновидений. Воздух был густ от запаха мирры, лотоса и чего-то ещё, более приземлённого, что витало над разбросанными по мраморному полу шёлковыми покрывалами.       Фулгрим стоял перед высоким зеркалом в резной оправе. Он уже сбросил доспехи, и его совершенное тело было обнажено. Свет скользил по рельефу мышц, по плавным изгибам, по бледной, почти светящейся коже. Но его взгляд был прикован к предмету, который он держал в длинных пальцах.       Это была пробка, выкованная из тёмного, с фиолетовым отливом металла, который казался то ли холодным, то ли еле теплым. Форма была изогнута: широкое основание сужалось к гибкой шейке, а затем расширялось в массивную, закруглённую головку, покрытую тончайшей вязью рун. Руны, казалось, дышали, пульсируя слабым, внутренним светом. Фулгрим знал их значение. Удовольствие. Боль. Предел. Преодоление предела. Он заказал этот предмет у лучшего из мастеров-кузнецов, что служили его Легиону, вложив в чертежи всю свою тоску по невиданным ощущениям.       Поверхность металла была безупречно отполирована. Фулгрим провёл по ней подушечкой пальца, чувствуя упругий холод, и в зеркале отразилась его собственная напряжённая усмешка.       — Совершенство требует жертв, — прошептал он своему отражению. Глаза в зеркале блеснули. — И я готов принести их.       Он медленно опустился на пуфик, обтянутый фиолетовым бархатом, широко расставив ноги. Движение было текучим, полным осознанной грации, но в напряжении мышц спины и бёдер угадывалась скрытая дрожь. На низком столике из чёрного дерева рядом стоял флакон с маслом, источающим аромат горького миндаля и чего-то неуловимо пряного, разогревающего.       Он взял флакон, откинул тяжёлую крышку. Масло полилось на пальцы, стекая вниз по запястью. Фулгрим не торопился. Он смазал пробку, не спеша, почти нежно, водя по ней пальцами, словно лаская. Каждая руна на мгновение вспыхивала ярче, впитывая масло, и металл, казалось, становился чуть теплее, отзываясь на его прикосновение. Затем он отставил флакон и, закрыв глаза, перенёс масло на собственное тело.       Рука скользнула между ягодиц. Первое прикосновение к сжатому кольцу мышц вызвало короткий, едва слышный вздох. Он не спешил. Кончики пальцев, всё ещё липкие от масла, описывали медленные, успокаивающие круги, разогревая, расслабляя и подготавливая. Фулгрим знал цену терпению. Он учил этому других, и сам владел этим искусством в совершенстве.       — Да… — прошептал он, когда мышцы поддались, и первый палец скользнул внутрь, встречая влажный, обжигающий жар. Спина выгнулась в лёгком прогибе. Он добавил второй палец, двигая ими в медленном, размеренном ритме, растягивая, подготавливая себя к большему. Голова Примарха запрокинулась, белоснежные волосы рассыпались по плечам и спине, касаясь бархата.       В зеркале напротив он видел себя — прекрасное тело, развратно распахнутое, с рукой, занятой в самом сокровенном месте. Это зрелище, вид собственной непристойности, ударило новой волной жара в низ живота. Член, всё ещё расслабленный, начал наливаться, приподнимаясь от бедра.       Он вынул пальцы. Движение было медленным, почти неохотным, и он снова вздохнул, ощутив пустоту.       Теперь — пробка.       Фулгрим взял её за широкое основание. На мгновение он замер, глядя на пульсирующие руны, на свою руку, сжимающую этот предмет, и на своё отражение в зеркале. Встретившись взглядом с самим собой, он увидел в своих глазах не просто похоть. Там была жажда. Жажда испытать себя, раздвинуть границы, прикоснуться к той грани, где боль превращается в экстаз, а контроль становится самой изощрённой формой наслаждения.       — Во имя совершенства, — прошептал он, и в его голосе прозвучала молитва.       Он направил пробку. Прохладный наконечник коснулся разогретого, расслабленного входа. Фулгрим сделал глубокий вдох, чувствуя это первое, почти невесомое прикосновение чужеродного предмета. И надавил.       Головка, самая широкая часть, вошла с тихим, влажным звуком. Фулгрим замер, сжав челюсти. Ощущение было резким. Мышцы бессознательно сжались, пытаясь вытолкнуть чужеродный предмет, но он уже был внутри, и это сопротивление лишь усиливало напряжение. Он заставил себя расслабиться, сделать вдох, затем ещё один. Рука дрожала.       — Да… вот так…       Он толкнул глубже. Гибкая шейка скользнула внутрь, и самое широкое место осталось позади. Мышцы сомкнулись вокруг тонкой части, фиксируя пробку намертво. Основание упруго прижалось к коже. Каждое движение, каждый вдох заставлял пробку смещаться, давить на стенки, посылая волны тупого давления.       Фулгрим выдохнул. Из глаз, кажется, посыпались искры. Он отпустил основание, и пробка осталась внутри, надёжно зажатая, пульсирующая в такт его участившемуся сердцу. На несколько мгновений он замер, привыкая к ощущению. К тому, как что-то чужое, твёрдое и живое, заняло место внутри него. Как руны, прижатые к самому чувствительному месту, вибрировали с каждым ударом тока крови.       Он посмотрел в зеркало. Лицо было бледно, глаза лихорадочно блестели, а на губах застыла кривая, торжествующая улыбка. Он выглядел… унизительно. И это знание, вид собственной ничтожности, которую он сам же и создал, ударило в голову слаще любого наркотика.       Теперь — главное.       Фулгрим откинулся на спинку пуфика, положив руки на подлокотники. Пальцы впились в бархат. Он медленно, глубоко вздохнул и… сжал внутренние мышцы. Пробка дёрнулась внутри. По позвоночнику вверх пронеслась волна — не удовольствия, нет, чего-то более острого, первобытного. Он сжал снова, сильнее, задавая ритм. Каждое сокращение заставляло пробку давить на простату.       Из горла вырвался низкий, грудной стон.       Правая рука, до этого безвольно лежащая на подлокотнике, медленно скользнула вниз по животу. Пальцы коснулись собственного члена, пульсирующего, с прозрачной каплей на разгорячённой головке. Фулгрим обхватил его, но не начал двигаться. Он просто держал, ощущая тяжесть и жар, в то время как внутри продолжал задавать ритм мышцами. Сжатие. Давление. Волна. Сжатие. Давление. Волна.       Каждое сжатие мышц живота и таза отзывалось эхом внутри, заставляя пробку вибрировать, а член в руке дёргаться в ответ. Он задал медленно-мучительный ритм, растягивая каждое мгновение. Секунды текли, превращаясь в минуты. Его тело покрылось испариной, волосы прилипли к вискам и спине. Мышцы ног и пресса напряглись до предела, вырисовывая каждый контур.       — Нет… — выдохнул он, когда рука на члене непроизвольно дёрнулась. — Не так. Медленнее.       Он заставил себя остановить руку, положив её обратно на подлокотник. Только мышцы внутри. В его глазах, полуприкрытых, плавали фиолетовые разводы. Отражение в зеркале дрожало, расплывалось, становясь просто пятном бледной плоти, раскинувшейся на бархате. Он больше не видел лица. Только тело.       Сжатие. Давление.       Волна нарастала. Она поднималась откуда-то из копчика, из самого низа позвоночника, захватывая поясницу, разливаясь жаром по животу, сжимая горло. Каждый удар сердца отдавался в пробке пульсацией, и Фулгрим чувствовал, что ещё немного — и он потеряет контроль над этим ритмом.       Он хотел этого. И боялся.       — Ещё… — прошептал он, и голос сорвался на хрип.       Он сжал мышцы с максимальной силой, удерживая напряжение до дрожи в коленях, до гулкого звона в ушах. Пробка вдавилась в простату с невыносимой силой. Мир перед глазами вспыхнул белым. А затем он отпустил.       Расслабление было подобно обрушению плотины. Волна нахлынула, сметая всё. Фулгрим закричал, срывая голосовые связки. Тело выгнулось дугой, сведённое спазмом, который шёл от самых глубин. Рука, наконец, схватила член, сжав его с силой отчаяния, и начала двигаться.       Семя брызнуло на его собственный живот, на грудь, достигая подбородка. Струи были густыми, обильными, и каждое новое сокращение выжимало их вместе с хриплым стоном. Тело содрогалось, колени дрожали, и он рухнул на пуфик, не в силах больше держать спину, согнувшись, уткнувшись лицом в сгиб локтя.       Дыхание было рваным и всхлипывающим. Он чувствовал, как внутри, в глубине, пробка всё ещё пульсирует в такт затихающим спазмам, продлевая послевкусие. Липкое семя медленно стекало по груди и животу, холодея на воздухе. В зеркале он видел лишь собственное распростёртое тело, дрожащее, испачканное, с неестественно выгнутой спиной — и всё ещё прекрасное.       Он медленно выпрямился. Каждое движение отзывалось тупым напоминанием о пробке внутри. Он не спешил её вынимать. Вместо этого он взял со столика бокал с вином, оставленный заранее, и сделал долгий, медленный глоток. Вкус терпкого красного смешался с привкусом пота и соли на губах. Фулгрим снова посмотрел в зеркало себя.       — Прекрасно, — сказал он вслух, и в этом слове прозвучало удовлетворение мастера, закончившего очередной шедевр. — Совершенно прекрасно.       Он отставил бокал, и его рука снова легла на основание пробки, чувствуя, как вибрация рун постепенно затихает. Но он не стал её вынимать. Не сейчас. Пусть останется ещё ненадолго, напоминая ему о глубине, которой он смог достичь.