Сгореть до тла [Burn to the ground]

Тише, тише… — шепот, горячий и хриплый, скользит по губам, заставляя Нила выгибаться навстречу, еще сильнее прижимаясь к телу Эндрю. Он чувствует, как сильные руки обнимают его, прижимая спиной к холодной, грубой стене. Это ощущение одновременно возбуждает и немного пугает – ограничение, не оставляющее ни малейшего шанса на отступление. Он зажат, заперт в объятиях Эндрю, и парадоксальным образом, усиливает его возбуждение. Ногти впиваются в ладони, оставляя болезненно приятные следы. Возбуждение нарастает, охватывая Нила с новой силой. Ему жарко, невыносимо жарко, как будто он находится в самом сердце бушующего пожара. Он дышит, глотая воздух, наполненный дымом, который обжигает изнутри, выжигая все дотла, оставляя после себя только пепел и раскаленные угли. Ощущение не прекращается, а лишь усиливается, разгораясь все сильнее с каждым новым прикосновением. От возбуждения подрагивают кончики пальцев, он сжимает руки в кулаки, оставляя ладони по бокам от себя. Руки Эндрю, горячие, почти обжигающие, скользят по коже, оставляя ощущение раскаленного металла. Каждый сантиметр кожи, каждая нервная клетка горят, вибрируют от прикосновения, и это чувство наслаждения перемешивается с чувством полного покорения, с абсолютной зависимостью от Эндрю. И это потрясает до самой глубины существа. Нил вновь стонет, глухой, хриплый звук, вырывающийся из его груди, – это крик удовольствия, на грани боли. Эндрю мгновенно затыкает его рот влажным, жадным поцелуем, приглушая. Воздух между ними густеет, становится невыносимо тяжелым от накаленной страсти. Эндрю отстраняется лишь на мгновение, чтобы опустить руки ниже, за спину Нила, чувствуя, как напрягаются мышцы под его ладонями. Это прикосновение, как раскаленный уголь, оставляющий след на коже. Нил хочет большего, большего жара, большего огня, хочет, чтобы этот пожар, разгоревшийся внутри него, полностью испепелил, обратив в пепел, который затем развеется. — Идем, — говорит Эндрю, его голос низкий. Он сильно хватает Нила за талию, отрывая его лопатки от стены, и осторожно, но настойчиво, ведет в глубь комнаты. Губы Нила находят шею Эндрю, цепляясь за нее мокрым, жадным поцелуем, оставляющим след в точке пульса. Но это не то, чего хочет Нил на самом деле. Он хочет нежности. Он хочет нежных поцелуев, проходящих по бледным веснушкам на коже Эндрю, собирающих, словно драгоценные камни, свою собственную карту созвездий на его теле. Он хочет, чтобы руки Эндрю медленно, любовно огладили его плечи, оставляя после себя легкое покалывание и мурашки. Это слишком чувственно, слишком нежно для них и Нил ненавидит это. Ненавидит, но не хочет остановить. Простыни, контрастируя с разгоряченным телом, ощущаются леденящим холодом. Эндрю над ним – горячий, плавящий, разрушающий. Колено Миньярда опасно близко к паху Нила, и он изо всех сил старается не думать о простом, грубом, но таком желаемом трении. Горячий язык очерчивает его ключицы, оставляя за собой тропу мурашек. Руки поднимают подол его футболки, чтобы затем выбросить ее на пол. После, Эндрю поднимет и бросит ее Нилу на живот. Немой приказ: «Вытри сперму и спи». Нил знает. Он знает, что так и будет. Так каждый раз. Он чувствует, как в уголках глаз начинает щипать – слезы подступают, но Нил крепко сжимает веки, не позволяя им вырваться наружу. Эндрю, как и каждый раз до этого, спускается вниз по его телу, оставляя на коже кровавые засосы, грубые метки, напоминающие о глупости Нила, о его слабости. Ему одновременно плохо и хорошо. Это странное, болезненное сочетание, которое заставляет его тело вибрировать от напряжения. Все пронизывает дрожь, когда Эндрю снимает с него штаны, и Нил чувствует, как острые зубы Миньярда вонзаются во внутреннюю сторону его бедра. Это не боль, а скорее – острое, возбуждающее прикосновение, которое заставляет его захлебываться, тонуть в этом омуте наслаждения, которое становится все глубже, все сильнее. Он с прерывистым выдохом прогибается в спине, непроизвольно, инстинктивно, чтобы Эндрю знал, что ему нравится. Он знает, что это нравится Эндрю. Горячий язык, влажный и скользкий, такой знакомый, обжигает его, вызывая новые волны удовольствия. Слезы вновь появляются на его лице, стекая по щекам в кудрявые волосы, когда Эндрю берет глубже, обжигая, выжигая все остатки чувств, заливая его водой, оставляя после себя лишь сажу. Нил слышит, как издает несдержанный всхлип, когда пальцы Эндрю, щедро смазанные, входят в него, растягивая. Это так приятно, так нежно, что на мгновение Нил позволяет себе поверить, что Эндрю не все равно. Что в этот момент, среди этого водоворота страсти и боли, есть место для чего-то большего, чем просто грубая животная близость. Но он знает, что это не так. Он знает, что в темноте комнаты глаза Эндрю остаются пустыми, бесстрастными. Он чувствует, как их взгляд поглощает его, но не берет больше, чем он отдает. Все у них оговорено, каждое движение, каждый стон, каждая слеза подчиняются неписаным правилам. Это его личное грехопадение. Нил заламывает руки на перекладине кровати, сжимая их так сильно, что костяшки белеют в свете луны. Он задыхается, стиснув зубы, когда Эндрю находит его простату, и вновь тело Нила выгибается дугой. Нил знает, что несмотря на душевную боль, он снова вернется к этому. Он всегда возвращается. — Нил, готов? — Эндрю отстраняется, его голос звучит словно отдаленный эхом, оставляя за собой тишину, наполненную ожиданием. Взгляд Эндрю пронзительный, анализирующий. Нил надеется, что дорожки слез на его лице высохли, что они не будут блестеть в холодном, безжалостном свете, проникающем сквозь открытое окно. Он боится, что эти следы уязвимости выдадут его, покажут его истинное состояние – разбитый, растерзанный, словно фарфоровая кукла, брошенная с высоты. Он хочет зашить себе рот, заставить себя молчать, но понимает, что если он это сделает, то Эндрю никогда больше не прикоснется к нему. Эта зависимость, эта странная, извращенная привязанность – его проклятие и его единственная награда. Первый толчок — резкий, болезненный, но Нилу это нравится. Нравится эта жгучая боль, это ощущение, как электрический ток, пронзающий его позвоночник и растекающийся по телу, оставляя покалывающее чувство в ступнях. Дыхание Эндрю в его ухо, прерывистое, тяжелое, наполненное собственным возбуждением, становится для Нила одновременно пыткой и наслаждением. Иногда Эндрю целует его в щеку – нежный, почти ласковый жест, который заставляет Нила хотеть рыдать. Это нежность, которую он не заслуживает, нежность, которую он ненавидит и одновременно жаждет. Эндрю же, кажется, плевать на его чувства. Он входит в него быстро, глубоко, нашептывая в ухо оскорбления, смешанные с грубыми комплиментами: о том, какой Нил тугой, о том, как он пошло выглядит, как это возбуждает его. Слова, которые должны были бы унизить, наоборот, заставляют Нила поддаваться, двигать бедрами навстречу, подчиняться ритму, заданному Эндрю. — Ты как шлюха, — выдыхает Эндрю, делая вдох. — Посмотри на себя, — резкий выдох. — Ты такой невероятно сексуальный, — вдох. — Тебе это нравится, Нил? — выдох. Ему очень нравится. И ему очень больно. Нил, словно заведенная игрушка, кивает, повторяя «да» снова и снова. Эндрю поощряет его, вбиваясь сильнее, сталкиваясь с его бедрами с обжигающей силой. Резкие шлепки по ягодицам вызывают у Нила смущение, которое смешивается с возбуждением, усиливая его. И Нил, несмотря ни на что, продолжает поддаваться, продолжает отдаваться этому безумию. Джостен выгибается со стоном. Это высокое звуковое извивание, вырывается из его груди, как предвестник неминуемого раскрепощения. В его теле царят противоречивые чувства: он ощущает щекотливо-приятную негу, которая проходит волной по всей его коже. Ему хочется расслабиться, сдаться под каждыми прикосновениями Эндрю, но вместе с тем ему невыносимо. Когда Эндрю выходит из него, Нил ощущает крошечное, но остаточное опустошение, словно кусок его самого ускользает при этом движении. Он чувствует, как поток возбуждения, который раньше заполнял его, сменяется пустотой. На его животе остается горячая метка – след их близости. Вновь на нем появляется ткань. — Вытри, — звучит глухо из уст Эндрю. Нил, неохотно, делает так, как тот просит. Он следит за Эндрю, как медленно он натягивает свои штаны, фиксируя в своих жестах нечто беспечное и обыденное, прямо противоположное тому, что только что произошло между ними. Нил знает, что Эндрю, как и всегда, возьмет оставленную для него банку пива и выкурит пару сигарет, заполняя пространство вокруг себя облаком дыма, пока Нил будет ломаться под тяжестью собственных чувств. В этой привычной рутине, где Эндрю всегда остается безучастным, как будто между ними никогда ничего не происходило, Нил снова оказывается один, и это одиночество давит на него, заставляет сердце замирать. Этому нет объяснения. Нил чувствует, что он словно подсел на наркотик – это странное и, может быть, опасное влечение, которое заставляет его жаждать большего, даже если это "большее" может уничтожить его. Порой ему хочется попробовать подсесть на настоящее – потерять себя целиком в этом огненном вихре и больше никогда не видеть пустых карих глаз Эндрю, превращенных в бездну без каких-либо искр. Но Эндрю плевать. Нил знает это. С каждым словом, с каждым движением, Нил снова и снова оказывается в ловушке этого химического коктейля эмоций, на этот раз уже без возможности отказаться.

Вы:

Приедешь?