Углем по стенке гаража

Последний звонок и выпускной вряд ли надолго запомнятся Асахи. Он все время сидел на стульях, пока одноклассники танцевали вальс или выступали на сцене. Впрочем, было ли ему одиноко и неприятно? Да вроде как нет; мысль о том, что полный зал гостей смотрел бы тогда на него и, наверное, оценивал, была пугающей. Асахи устраивало наблюдать за действом со стороны, особенно когда в нем участвовал Йошинори. Школьники склонны думать, что выпускной равно свобода, что он знаменует конец трудностей, и, значит, жить без школьных предметов станет легче. Потом они разочаровываются, когда понимают, что этот этап как раз и был самым легким и проще уже не будет. Но Асахи в эту категорию не входил. Сдав экзамены, к которым ни секунды не готовился, он даже не попробовал поискать колледж, куда бы смог поступить: зарабатывать деньги стояло в приоритете. Конечно, он еще понятия не имел, что будет делать, когда Хенсок и Йошинори уедут на учебу и «ремонтный бизнес» потеряет хватку. Он вообще мало себе представлял, что с ним станет, когда это произойдет, и, честно говоря, слишком это были мучительные и гнетущие мысли, чтобы строить какие-то планы на будущее. Йошинори, проведший пол-лета за подготовкой сначала к школьным экзаменам, а затем к вступительным, оправдал-таки ожидания семьи и учителей и набрал столько баллов, что несколько ВУЗов уже ждали его с распостертыми объятиями. Тем не менее настоящий отклик в нем вызвал только один из них, куда он и подал документы. Хенсок, к счастью для Асахи, подался в местный колледж, не пожелав далеко уезжать от дома, тем более что он вот-вот закончил бы с ремонтом машины и оставлять ее «без присмотра» уже никак нельзя было. Таким образом, их небольшой бизнес продолжал жить. Наступил вечер тридцать первого августа, когда Асахи пулей бежал на железнодорожный вокзал. Ну надо ж было так глупо облажаться — прилечь отдохнуть после работы и заснуть на три часа! А увидеть Йошинори было жизненно необходимо, ведь никто не знал, когда они встретятся в следующий раз. В лучшем случае можно было надеяться через полтора месяца, в худшем — лишь на новогодние каникулы. Гулко стучало в груди сердце. Асахи было страшно. Он пытался не думать о том, что перестанет видеть Йошинори на долгое время, но все было тщетно. Он боялся, проводя поезд взглядом, вдруг осознать, что остался один. Разумеется, Хенсок будет рядом, но без Йошинори все равно было не то. Несмотря на то что он дотошно готовился к поступлению, лето они провели на славу: объездили все подмосковские окрестности, переночевали несколько раз в развалюхе-авиетке на любимом заброшенном аэродроме Асахи и много чего другого. Как было ему не привязаться к тем, кого уже по праву мог называть друзьями? Этот год стал лучшим просто потому, что кто-то в него поверил. Станция так и кишела людьми. Глаза разбегались, Асахи медленно продирался сквозь толпу и лихорадочно вертел головой в поисках белобрысой макушки Хенсока. Да, именно его, поскольку она заметнее макушки Йошинори. Дойдя до конца станции и не отыскав друзей, Асахи упал духом и поник, как вдруг, словно кто-то сам указал ему нужное направление, наконец-таки их увидел. Он налетел на Йошинори, случайно толкнув семейную пару, но в общем шуме их возмущения потонули. Парни замерли в обнимку и закрыли глаза. — Какая крепкая мужская дружба, — спустя минуту их неподвижных объятий прокомментировал Хенсок завистливым тоном. — Э, я ревную. — Ой, иди уже сюда, — закатил глаза Йошинори и протянул ему руку. Когда идиллию прервал визгливый голос некой дородной дамы с белым шпицем на руках, которая спорила с кем-то по телефону, парни отодвинулись друг от друга. — Что-то все-таки остается прежним, — улыбнулся Йошинори. — Бля, я на пять минут прилег, нахуй, — и на тебе, — объяснился Асахи. — Я так с роду не бегал, думал, легкие выплюну. Хорошо, что курить поменьше начал, я щас откинусь… Йошинори посмеялся и похлопал его по плечу. Они замолчали, но невысказанных слов у Асахи скопилось столько, что молчание закончилось почти сразу. — Может, нахер эту шарагу? — спросил он. — В смысле? — удивился Йошинори. — Ну… ну, успеешь еще поучиться. Разве не хочется передышку взять? Побыл бы с нами, может, вообще передумал бы… Ты ж говорил, что не особо хочешь вот это вот все опять… — И что бы я тогда делал? — Работал. Со мной. И никуда переезжать бы не пришлось. Тут всё рядом, всё знакомое. Не обязательно ж переться на вышку сразу после школы — один ад другим заменять. — Да я бы так и сделал… — задумался Йошинори. — Но уже поздно. Асахи выдохнул и упер, расстроенный, потускневший взгляд в пол. Ну не хотел он отпускать его. Так привык за все это время к нему, что всё — жизни без не представлял. — А вы телефон уже купили? — спросил тот. — Собираемся. — Давай я тебе свой запишу — и ты звякнешь? — Ладно. Но это все равно… — Что? — Не то. Ты нахера так далеко шарагу выбрал? В Москве их, что ли, мало? — Ну, там нет специальности, которая мне понравилась. — Какая разница? Везде одной хуйне учат. — Если получится, может, переведусь в Москву. — Так можно? — просиял Асахи и поднял полные надежды глаза. — Да, но, если такую специальность больше нигде не откроют, придется переводиться на другую. Экзамены опять сдавать, программу догонять… Навязываться Асахи не хотел, поэтому продолжать тему не стал. Тем временем уже подоспел поезд, идущий по противоположному направлению, и станция наполовину опустела. Лучи закатного солнца легли на каменную плитку. Хенсок скромно стоял в сторонке. Замечал ли он когда-нибудь некую осторожность друзей, когда они обращались друг к другу? Списывал ли ее на крепкую дружбу или подозревал что-то «неладное»? И почему сейчас чувствовал себя третьим лишним? — А Яна где? — поинтересовался Асахи. — Мы дома с ней простились, она к подружке на ночевку уходила. За лето отношения брата с сестрой стали прежними. Ошибки допускают все. Асахи давно простил Яну, тем более что понимал ее мотивы. Будь он на ее месте, он бы, конечно, пустил в ход кулаки вместо хитро сплетенных планов, однако обидчика точно бы наказал. Как он мог злиться, если и сам был таким? Только Яна не была в курсе, что уже прощена, и продолжала избегать его и Ваню, к величайшему сожалению последнего. — Давай отойдем, — попросил Асахи Йошинори. — Дожили, теперь от меня секреты храните… — проворчал Хенсок. — Тут и так людей дофига, неловко все-таки. Место держи, чтоб Йошинори первым в вагон залетел. Парни перешли на другой бок станции, где теперь совсем никого не было и вид открывался на поле с колышущейся и переливающейся на солнце ярко-зеленой травой. Йошинори с трудом оторвал от нее взгляд. Каждый уголок их района хранил воспоминания, и переезжать в другой город ощущалось как сидеть перед чистым листом, на котором волшебным образом должно появиться сочинение, хотя ты в душе не чаешь, с чего начинать и во что это выльется. Перед мысленным взором всплыл тот день, когда Асахи только-только пришел в новый класс и разнообразил школьную рутину. Йошинори безумно не хотелось лишаться их постоянных посиделок в гараже, прогулок и даже полемики, которую нередко начинал Хенсок. Мысль о поступлении не казалась ему такой уж правильной, как можно было подумать. Он не чувствовал, что движется в верном направлении, как не чувствовал никакого вдохновения к учебе и не имел никакой мотивации. Казалось, будто он совершил ошибку, когда подал документы. — Чет я сомневаюсь… — пробормотал он. — Эй, а ну, щас будешь говорить, что это мы с Хенсоком виноваты? — Да не, не. Я просто… ничего не понимаю, как обычно. — Тогда можем посоревноваться в том, кто не понимает больше. Но я выиграю. — А приз какой хочешь? — Твое отчисление. Йошинори посмеялся и сказал: — Ну, раз так, я даже соревноваться не буду. А ты что-то сказать хотел? — Мы, наверное, еще долго не увидимся. — Да ну, всего четыре месяца, не нагнетай. — Призыв осенью. С лица Йошинори тут же сошла всякая улыбка. Асахи избежал смотреть ему в глаза и лишь вздохнул, не сумев выдавить что-нибудь еще. А потом Йошинори обнял его, мягко, аккуратно дотронулся до его волос, пропустил их через пальцы. — Там точно телефон будет, вот и позвонишь, — уже бодрее, хотя и негромко, произнес Йошинори. Асахи не ответил. Тогда Йошинори, по-прежнему не размыкая объятий, взглянул на него и увидел глаза на мокром месте. Сию секунду заслезились и собственные. Этот сокровенный миг показался тем, что лишним глазам категорически запрещалось видеть. Йошинори как-то не слышал, чтобы парни плакались друг другу в жилетки, когда просто-напросто надолго прощались. Нюни распускать же никто не любит, а в мужской идеологии это и вовсе не уважаемо. Но что тогда — сдерживаться, притворяться бездушным камнем? А какой прок? Пусть это будет странно, пусть неестественно, глупо и жалко, не по-пацански. Зато на сердце и в душе тепло. — А после армии что делать будешь? — почти шепотом спросил Йошинори. — Не знаю, — глухо, сдавленно ответил Асахи и через пару секунд нехотя отстранился, держась за предплечья друга. — Ты сам-то разве не хочешь остаться? — Хочу, конечно. Но и наседствовать на шее у бати не смогу. — Да блять, ну… Ну с хера ли тебя к этой учебе тянет, а? — Гордись! Это похвально! — А кто сказал, что я не горжусь?.. — вздохнул Асахи, улыбнулся — правда, вымученно, — и глаза застлали слезы. Йошинори вновь подался вперед, за объятиями. Так можно было простоять вечность, и никто бы не возражал. Восемнадцатилетие его совпало с праздником последнего школьного звонка. В тот пропитанный торжественной атмосферой день все были одеты с иголочки, хотя и нервничали по самым разным поводам: от маленького пятнышка на рубашке до несварения из-за волнений. Йошинори выступал в качестве ведущего. Он выглядел идеально, ведь образ ботаника сросся с ним намертво, но, как и раньше, волосы торчали, словно он заснул с мокрой головой и укладка сделала себя сама. Еще в классе, перед всем торжеством, Асахи пытался поправить это недоразумение — без толку. Да и черт с ним, все равно отвести глаз от его фигуры, так органично сочетавшейся с деловым стилем одежды, оказалось весьма трудно. День рождения Йошинори не отмечал, чтобы не садить сестру с Асахи за один стол, иначе это могло привести к чему-то не очень приятному. Праздновать без кого-либо из дорогих ему людей парень тоже не собирался и в итоге решил, что вообще бросит эту затею, чтобы никому не было обидно. Свой день совершеннолетия Асахи тоже не отмечал. Парни настаивали, но он привык проживать каждый день рождения как обычный, потому обозначил сразу: уговоры не сработают. Теперь Асахи немного об этом жалел. «Вот бы сейчас чай, горячий пирог, шоколадные конфеты — и все это на на пеньках разложить, а самим на подушки вокруг сесть», — думал Асахи. Гудок поезда потревожил мирно поющих птиц. Они взмыли к небу, всколыхнув кроны деревьев. Оглушающий шум колес по рельсам не дал произнести ни слова, а от скрежета механизмов в конце, когда состав остановился, захотелось скорчиться так, будто съел целый лимон в один присест. Хенсок крепчайше пожал Йошинори руку, обнял (хотя, скорее, взял на удушающий) и с силой похлопал по спине, так что тот закашлялся. — Мужайся! — понизив тон этак на две октавы, воскликнул Хенсок и рассмеялся. — Сам смотри не скисни, — парировал Йошинори с ухмылкой. А Асахи молчал, еле осознавая, что в следующий раз увидится с ним года через два. Это было хуже, чем нож в спину и кинжал в сердце. Это было что-то, из-за чего на следующие пару недель пропал интерес к жизни. Хенсок увидел понурый, загнанный, унылый вид Асахи и сгреб его под бок, пихнув Йошинори к поезду, мол, вали уже, а то без тебя уедет. — Счастливо, — улыбнулся тот, поднял по ступенькам чемодан, запрыгнул в вагон сам и скрылся в проходе.

***

Если бы не Хенсок, Асахи простоял бы на станции до тех пор, пока не стукнула полночь: по его подсчетам, именно тогда Йошинори должен был прибыть в новый город. Совершенно покинутым он, впрочем, себя не ощущал, потому что Хенсок тоже был ему близок и смог поднять настроение даже в такой ситуации. Они вернулись в гараж, зайдя по пути в пришкольный ларек и купив сигарет. Теперь Асахи затягивался, выдыхал и смотрел на то, как дымок увивался вверх, прозрачно-белый на фоне темного звездного неба. Вспоминались десятки таких же дней с различием лишь в том, что рядом еще сидел Йошинори. Асахи противился самому факту, что теперь они порознь. Он не мог злиться на Йошинори за стремление к знаниям, но мог на учителей, которые умудрились это стремление не убить. «А все-таки как был ботаном, так и остался», — подумал Асахи и усмехнулся. Хенсок все еще возился с «жигулями». Сейчас их даже сравнивать оскорбительно с тем, что было раньше. Они сверкали, будто новенькие, и только того и ждали, чтобы на них прокатились. Несколько дней подряд парни потратили на покраску по эскизу Хенсока, поскольку он захотел выделиться и сделать эту машину самой зрелищной и вычурной, какую окраинцы, да и все москвичи, могли увидеть на дорогах. И пусть крыша Асахи нередко ехала от перманентного запаха краски, все равно даже такие воспоминания были ценны. Но никогда не унывающего Хенсока гложило одно: рабочей ее пока назвать не получалось. — Ща все легкие прокуришь, — сказал он, взглянув на Асахи, который сидел на одном месте уже полчаса. — Никуда ж он не денется, встретитесь рано или поздно. — Да знаю я. Но смириться не могу. — Бедняга. Этот чмошник того не стоит. — Ты мне больше нравишься, когда молчишь. — А ты мне, когда не врешь. Асахи обернулся, и парни рассмеялись, отлично понимая друг друга. Завтра у всех начнется первый учебный день. Хенсок и Йошинори познакомятся с новыми людьми, и времени скучать по дому и друзьям не останется. Асахи же будет вычеркивать из календаря каждый день в надежде, что время потечет быстрее. Может, ему тоже надо было стараться кровь из носу, чтобы вытянуть оценки и поступить в тот же университет? Впрочем, его воротило от единственной мысли об учебе, так что, пожалуй, и так сойдет. Тишина снаружи была гробовая, а приглушенные звуки из гаража Асахи уже перестал замечать. Ему стало жутко и до ужаса одиноко из-за того, что голос Йошинори надолго покинул эти стены. Понятное дело, это играло воображение, но Асахи все представлялось в таком свете, будто с отъездом друга он похоронил не то что лето, а свою счастливую жизнь. Вдруг раздался рык мотора — и по округе разлетелся неверящий, неистовый крик Хенсока: — Завелась, родименькая! Асахи ворвался внутрь: Хенсок держался за руль и глядел перед собой загипнотизированно, ошалело, совершенно невменяемо, не помня себя от радости и удивления. Затем он выпрыгнул, накинулся на Асахи с объятиями, осыпал всевозможными… словами (Асахи ничего не разобрал). Настолько бодрым и неугомонным тот видел его впервые, хотя думал, куда уж больше. — Ворота открывай, надо ей размяться! — скомандовал Хенсок. Вплоть до последних закатных лучей парни ездили на безупречно «отреставрированных», отлатанных «жигулях» по местности, и оба не верили в то, что это свершилось. Это не было мечтой Хенсока — то была цель, и цель спустя столь долгое время оказалась достигнута. — Жаль только, без Йошинори, — высказал их общую мысль Асахи. — Ну, что сказать, — пожал плечами Хенсок и улыбнулся, — лошара.