Углем по стенке гаража

На следующий день после признания Яны, братьев Хамада вызвали к директору. Увидев там не только Елену Павловну и Валентину Ивановну, но и Яну с ее отцом, Асахи едва не усмехнулся: ну надо же, сколько драмы ни о чем. — Вы свободны, — прогундел Канемото-старший будто с неохотой, не успели новоприбывшие поздороваться. — А звали тогда зачем? — спросил Асахи. Ваня прыснул, но сделал вид, что закашлялся. Макар Ильич зыркнул на парней хмуро. — С учета Ваня снят. И ты, Асахи, тоже можешь быть спокоен, — произнес он. — Стали известны, так скажем, дополнительные детали истории, — подала голос директор, мельком посмотрев на Яну. — Было установлено, что вы к делу не причастны. Ученица девятого «А»… — Да мы уже знаем, — перебил Асахи и оскалил зубы в улыбке, вызывающе глядя на милиционера: — Йошинори рассказал. — Вот и хорошо, — вздохнул тот. — А откуда вы знаете, может, мы им обоим угрожали, чтоб она на себя вину взяла, а? — Хамада, не нарывайся… — посоветовала Валентина Ивановна. Асахи поднял руки в примирительном жесте; на лице играла самоуверенная ухмылка. — Ну, раз вы все знаете, — начала Елена Павловна, — то можете идти. С документами все будет улажено. Асахи обвел взглядом Макара Ильича, стоявшего с видом уязвленной гордости, классную, поджавшую намалеванные губы, директора, прикусившую язык, и в конце концов Яну, опустившую голову. Прежде чем уйти, Ваня шепнул той на ухо: «Шлюха». Так странно. Они столько убивались, только чтобы в итоге их просто поставили перед фактом и не принесли никаких извинений. Асахи ожидал какого-то грандиозного завершения всей этой сплошной клоунады, но их как будто отстранили от нее. А то, что в центре внимания теперь Яна, никто широкой огласке придавать не станет. — Про шлюху было лишнее, — сказал Асахи, когда за ними закрылась дверь. Он улыбнулся уголками губ, Ваня улыбнулся в ответ во все тридцать (два зуба были выбиты в драке), и они крепко обнялись. Справедливость восторжествовала. Без наказания Яну не оставили: состоялся серьезный разговор с отцом, директором и Валентиной Ивановной, а также консультация у школьного работника психологической службы — потного мужика лет пятидесяти, который в психологии разбирался так же, как в ядерной физике. Сенсационные новости разрослись по школе за несколько десятков минут. И, пусть фокус впредь сместился на Яну, по-другому к братьям Хамада относиться не начали. Все той же скрытой надменностью сквозило в голосах учителей и одноклассников, однако недолюбливали Асахи уже тише и незаметнее. Жизнь опять вошла в свое привычное русло. Разве что без Йошинори, Хенсока и посиделок в гараже было пусто и одиноко, словно Асахи стал шлюпкой, отвязавшейся от корабля на середине моря. Он не приходил в гараж полторы недели, а соответственно, не получал денег. Устроил Йошинори бойкот. И, как бы ни убеждал себя, что не скучает, все-таки скучал.

***

С сестрой Йошинори не разговаривал: они поссорились в тот же день, и ссорились долго и громко, пришлось отцу разнимать их. К концу Яна расплакалась, а Йошинори, нервы которого натянулись до предела, свалил в гараж, обнаружил, что Хенсок уже ушел, а ключ остался дома, и провел несколько часов на шине рядом. Он хотел бы перетереть с бойфрендом сестры и объяснить, раз тот к своим восемнадцати еще не понял, что подстрекать к таким мерзким поступкам, к каким он подстрекнул Яну, — низко. Но больше он его не видел. Когда учителя узнали о том, что виновен кто-то из Канемото, сразу подумали на Йошинори. Вот, мол, до чего довела дружба с хулиганами! Но как же вытянулись их лица, когда они узнали правду! Йошинори так и подмывало огрызнуться или даже учудить что-то такое, от чего у всех глаза на лоб полезли бы. Он бы с радостью освободился от клейма отличника и гордости школы и стал бы собой. А кем он, в сущности, был? За кого играл: хороших или плохих? Он не мог дать однозначный ответ, но снять оковы чужих ожиданий и предубеждений стало (и всегда было) его главным желанием. И вроде как все улеглось, вроде и забыть можно было о том, что произошло, а Йошинори и Асахи все равно не общались и даже сидели на уроках по отдельности. Сложно было вести себя так, будто ничего между ними не было, быть не могло и не будет, однако они часто посматривали друг на друга и, чего уж скрывать, думали друг о друге тоже. Скоро настала пора репетировать вальс на последний звонок и выпускной. Кто-то уже нашел себе пару, а кто-то нет. Йошинори, разумеется, приставили к Тане. Стоило ожидать, что с вальсом возникнут проблемы — это вообще неотъемлемая часть подготовки к выпуску. И создал эти проблемы не один человек, а несколько, но если с остальными удалось управиться и вынудить их подчиняться законам школьных джунглей, то один вырос посередь дороги, как скала. Понимая, что после выпуска вряд ли когда-то с ними пересечется, Асахи специально портил одноклассникам всю малину. Может, скрипя зубами он бы и согласился потанцевать с кем-то, да только кто согласился бы потанцевать с ним? Он, мягко говоря, ни у кого симпатии не вызывал. Одноклассники без конца жаловались классной, но та лишь отмахивалась и говорила разбираться самим, с нее уже хватит, мол. Пока хореограф была в отъезде и не могла приступить к репетициям, еще было время решить вопрос, однако решался он никак, договариваться без оров и оскорблений никто не умел. Это был самый конец апреля, когда погода позволила выгулять одиннадцатый класс на стадионе вместо спортзала. Солнце жарило так, что Асахи не сомневался: кожа к завтрашнему дню покраснеет до состояния «заснул в раскаленной бане». Парни, с которых стекало по три ручья, играли в футбол, постоянно что-то выкрикивая. Асахи сначала мотался вокруг стадиона, а потом присел под тень, вне поля зрения физрука, и почти задремал. Затем все собрались около условного входа на стадион, и Асахи, подумав, что обговаривается что-то важное, приплелся-таки туда. Физрук куда-то отошел, а измученные одноклассники пытались себя остудить, изредка переговариваясь. Тени не было. Асахи приткнулся к ограждению футбольного поля и накрыл голову руками: его уже начало мутить. Йошинори, который как раз и был тем, кто всех созвал, произнес: — Надо с вальсом уже что-то решать. Танцовщица та уже приехала, спрашивает, готовы ли мы. — Ну решай, староста, — выступил Гоша, вертя мячом. — Мы пытались. — Да я не только про то, кто с кем в паре. Надо еще с музыкой определиться, с местом и одеждой. — Го как прошлогодние выпускники сделаем и не будем париться. — Ага, щас! — возмутился кто-то из девчонок. — Ну уж нет, нам надо отличиться! — Да какая разница? — возразил все тот же Гоша. — Думаешь, никто больше во всей России под то же самое не станцует? — Мы должны сделать лучше — мы ж не подсосники какие-нибудь! — Тогда сами думайте. Кроме вас это больше никому не нужно. — Да вам вообще ниче никогда не нужно!.. — Так, ясно, девчонки поищут музыку, — вклинился Йошинори, предотвратив перепалку. — С местом что? На том же самом? — Ну да. На стадионе некрасиво, а больше-то и негде. — Хорошо. Что по одежде? Валька предлагает по классике — черный низ, белый верх, девочки в коричневых платьях. — Это убожество?! — удивились девчонки. — Да пусть сама это надевает! — Да вам не угодишь никогда! — разозлился Йошинори. — Из года в год одно и то же, а вам — убожество, видете ли! Сами, значит, договаривайтесь. Как приятно было Йошинори осознавать, что это последний год в качестве старосты. Он бы с удовольствием уже давно спихнул на кого-нибудь свои обязанности, но подходящего кандидата не было. Что ж, надо было как-то пережить еще один месяц. — Ой, да можете ваще не приходить, — пожал плечами Гоша. Одноклассница, которая всегда лезла на рожон и любила поспорить, хотела было Гоше возразить, однако Йошинори поспешил сказать: — Ага, хорошо, они сами пойдут к Вальке и выскажут свои претензии ей, а не мне, ясно? А теперь про пары. Кто еще свободен? Из кучки одноклассников начали подниматься руки — в целом, получилось немного, справиться с этим можно было. — Давайте решать на «камень-ножницы» тогда, — решил Йошинори. — Валька сказала, пока своих не разберем, с других классов не брать. Ребята собрались в круг. — А с ним че делать? — кивнул в сторону оставшегося на месте Асахи кто-то из парней. — А ему особое приглашение нужно, — ответил Гоша, подошел к Асахи и, насмехаясь, отвесил ему поклон. — Просим-просим! Тот отвернулся, будто ничего не увидел. — Воротит носом наша пани-царевна! Избаловали! — Ну ты хоть в конце года не будь пидорасом и сделай, как просят! — крикнули Асахи из кучки. — Пани-царевна надулась, болтать с простыми смертными не желает! — Отвали ты от него уже, Гоша, — махнул рукой Йошинори. — Не-ет! Пусть страдает вместе со всеми. Че он отсиживается? — Если у тебя яиц нет отстаивать свои границы, я не виноват. Разговоры смолкли. Все разом переключили внимание на Асахи, который продолжил отстраненно щипать траву после того, что сказал. — А че это мы смелые такие стали? — удивился Гоша. — Значит, реально нет… — Ты совсем, что ли, страх потерял? Цокнув, Асахи лишь вздохнул. — Вставай давай, э! — Гоша схватил его за руку и попытался сдвинуть с места. — Ну вы еще тут подеритесь, — одернул его Йошинори. — Пусть сидит. — Хули ему все можно?! Ну пиздец, реально, принцесса на горошине, что ли? — А тебе-то что перепадет, если он станцует? — Да мне-то похуй, но блять, он сидит весь такой не при делах и пальцем не шевелит, пока мы тут все головы ломаем. Это разве честно?! — Парень ткнул ногой в колено Асахи. — Ты что, только бледного ловить и людей обчищать умеешь? — Блять, Гошан, побереги свои наезды для кого-нибудь другого, — не вытерпел Йошинори. — А че он мне сделает? Видишь, хилый какой? Да его, как ветку, переломать можно. Так че, пырик, че молчишь? Асахи мог бы плюнуть да уйти, но это было бы равно признанию поражения. В связи с последними событиями жажда доказать всем, что он не ущербный нарколыга, каким его считают, вернулась. Чесались кулаки, но пока он выжидал. — Он, наверное, и сейчас под чем-то, — предположил Гоша. — Нормальным людям предки любовь к спорту, там, к творчеству привавают, а этого только колоться научили. И не успел парень отвернуться от одноклассников, чтобы посмотреть на реакцию Асахи, как зубы клацнули от удара, а ноги зацепились одна за другую и пришлось выполнить экстренное приземление на блестящую от солнца траву. Одноклассники подняли вой. Гоша разлепил глаза и шокированно уставился на стоящего над ним Асахи. — Тебе че, жить надоело?! — взревел он. — Пацаны, помогайте! Но никто с места не сдвинулся — все остались смотреть на то, как Гоша вскочил на ноги и ответил Асахи ударом в пах с колена. Драка завязалась в мгновение ока; одноклассники в большинстве своем скандировали имя Гоши, но появились и сомневающиеся в его силах люди, которые предпочли поставить ставки. Йошинори вмешался не сразу. Асахи явно в драках был не промах, по крайней мере удар у него точно был неслабый, о чем Йошинори знал не понаслышке, и Гоше в силе он не уступал, несмотря на куда менее спортивное телосложение и низкий рост. Они катались по земле, собирая все богатства природного мира, прятавшиеся в нескошенной траве, и материли друг друга на чем свет стоял. Зрелище развлекало одноклассников, хотя не должно было. Йошинори точно не радовался, глядя на разукрашенные лица парней. Но, справедливости ради, тот факт, что Асахи дал отпор и сбил с Гоши спесь, немного бодрил. Продолжаться вечно это не могло, так что Йошинори вклинился между ними двумя, рискуя собственной целлостью и невридимостью, и сверхчеловеческими усилиями оттолкнул парней друг от друга. — Так, всё, всё, успокоились, блять! — рявкнул он во все горло. Гоша — лицо красное, вена на лбу вздулась — бросился обратно на Асахи, но Йошинори встал перед ним китайской стеной и отпихнул на добрых два метра назад. — Гоша, блять, уймись! — Че выясняете, молодежь? Этот голос принадлежал физруку. Седой мужчина с давно бритой бородой и в черном спортивном костюме «Адидас» неспешно приближался к классу, засунув руки в карманы гимнастерки. — Явился не запылился… — пробубнил Йошинори. — Да, Виктор Степаныч, кое-кто просто вкрай обнаглел. — Че ж не поделили? — Звание идиота. Физрук явно нашел шутку забавной и хохотнул. — Кто? — Эти. Слева от Йошинори отплевывался Гоша, наевшийся песка, справа на нетвердых ногах стоял Асахи, помятый, правда, гораздо больше его, и вытирал кровь, текшую из носа. Мужчина оглядел первого, затем, чуть-чуть скривив губы, второго и строго сказал: — Чтоб через пять минут в порядок себя привели и — на поле. Напоследок Гоша схаркнул Асахи под ноги и ушел к кучке одноклассников, которые победу, естественно, присудили ему. С хохотом и улюлюканьем стадо баранов наконец-то отдалилось от парней. Йошинори внимательно поглядел на Асахи, вид которого оставлял желать лучшего. — Пошли, умоешься, — сказал он. — Дай секунду, а не то копыта откину. Пекло, травмы и некоторая потеря крови обеспечили Асахи тотальное головокружение, если не почти обморок. Ему потребовалось постоять минутку, чтобы прийти в чувство. Йошинори отвел сочувствующий взгляд, чтобы ненароком не нарваться на пару ласковых. Впрочем, о подобном Асахи мыслей не имел: действия старосты говорили сами за себя, и ругаться на него было не за что. Затем Йошинори предложил свою руку в качестве опоры и они отправились в туалет, где Асахи принялся смывать кровь с лица. Йошинори смотрел, как красные разводы, смешиваясь с водой, утекают в слив, а параллельно думал о том, чем ему помочь. — Я гляну, есть ли медсестра, — сказал он. — Ну глянь, — отплевавшись, ответил Асахи. Вернулся Йошинори с не очень утешительными новостями, а Асахи застал на подоконнике привалившимся к стене. — Нету никого. — Предсказуемо. Разбитые нос и губа, ушибленные скулы, саднившие ладони — видимо, рука у Гоши была тяжелой. Для Йошинори победителем стал, несомненно, Асахи. Столько времени он не поддавался провокациям одноклассников и благоразумно игнорировал их, чтобы они потеряли к нему интерес, и лишь теперь дал отпор, когда никто этого не ожидал. Вряд ли впредь кто-то к нему сунется. Йошинори перевел взгляд на волосы Асахи. Зимой на них завораживающе оседали снежинки. По утрам, поскольку в это время мороз особенно сильный, иней оплетал пряди и, тая, капал на капюшон толстовки. Они, возможно, очень гладкие. Но травинки и песчинки, застрявшие после драки, явно были лишние, потому Йошинори осторожно протянул руку, чтобы их подоставать. Асахи не шелохнулся, только глаза опустил. Тогда Йошинори подошел ближе и протянул вторую руку. Волосы и вправду оказались гладкими. Асахи не мог не хлопать удивленно ресницами; мысли только и были что о том, куда смотрит Йошинори и понимает ли, что его щеки заалели не от жары. Раньше он дергался, стоило кому-либо, хоть даже матери родной, прикоснуться к нему. Сейчас просто съежиться хотелось с непривычки. Он уже и позабыл о том, что они вроде как повздорили. После сегодняшнего это было уже не важно. — Почему ты со мной дружишь? — внезапно спросил Асахи. Глаза в глаза. Йошинори не без труда заставил себя продолжить начатое и не подавать виду, будто вопрос застал его врасплох. Тем временем Асахи пристально вгляделся в его лицо, желая прочитать по малейшему изменению в нем истинное отношение Йошинори к себе. — А почему бы мне с тобой не дружить? — нашелся тот. — То есть… несмотря ни на что, ты все равно за меня? — Конечно. — Но почему? Они считают, я тебя до тюряги доведу. — Да мне похеру, что они там считают. Я тебя не первый день знаю. Наконец, Йошинори смахнул остатки песка с волос Асахи и отодвинулся, встал спиной к окну, оперся руками о подоконник. — Я не колюсь, — сказал Асахи, — и не нюхаю. И не курил никогда. — Я и не сомневаюсь. И полностью тебе верю. Асахи скрестил ноги и покачал ими вперед-назад, очевидно чувствуя себя неловко, но настолько счастливо, насколько не чувствовал себя уже целую вечность. Ему резко захотелось рассказать Йошинори обо всех своих тревогах, страхах, мыслях, поделиться всем, что так долго оставалось под замком для него самого, признаться во всех сожалениях за сделанные или несделанные поступки. И обнять. Настолько сильно захотелось, что пришлось впиться ногтями в подоконник, лишь бы не сорваться: эмоции, бурлившие внутри, норовили вылиться во что-то абсолютно не свойственное ему. — Я и правда набедокурил в прошлом, — несмело признался Асахи, продолжая шевелить ногами и начав барабанить пальцами по подоконнику. — Ну, я знаю, что ты знаешь, потому что все знают. И… то, что ты слышал, скорее всего, правда. Но не то, что эти долбоебы, блять, несут про наркоту, ясно? — Йошинори с опозданием покивал головой, глядя на Асахи словно завороженный. Или привороженный — кому как. — Я был… ну пиздецки трудным, потому что, ну, завидовал тем, у кого все хорошо было, наверное. И злился на них. У меня и друзей-то как таковых никогда не было. В колляге только один пацан, со мной в общаге жил, но я числанулся в середине года, и мы больше не виделись. — Ты в колледже учился? — удивился Йошинори. — Пытался. Не зашло. Я даже по мелкому за то время соскучился, потому что приехал раза три всего за полгода. Асахи замолчал, задумался, вновь заговорил: — Тебе про меня что-нибудь рассказывали? — Допустим, рассказывали, но что с того? — Рассказывали или нет? — Рассказывали. — И что ты думаешь? — Раз я здесь — значит, ничего плохого. Это вообще не важно. Ты повзрослел. Мы же все меняемся. — Ну… ладно. Я просто хотел сказать, что так получалось не всегда специально. Я не умел и не умею с людьми отношения нормальные выстраивать. Боюсь все время чего-то. И эти сраные переезды, смена школ, классов… И постоянная нужда в деньгах… Я не знаю, каково это — не задумываться о том, хватит ли на хавчик, не выпрут ли с хаты за неуплату. Мне раньше казалось, будто я на другую планету попал, где всё у всех благополучно. Они не понимали меня, а я не понимал их и не мог с ними ужиться. Отсюда и все это, блять, мочилово, разборки, хуёрки и так далее. По несчастью скорешился с дворовыми пацанами, которые втянули в такое дерьмо, из-за которого можно было на пару лет этак присесть. Ну, и я реально чуть не присел. Повезло, что молодняк какой-то попался в этом РОВД и окольными путями все за мной подчистил. Я ему наобещал с три короба, ну и, получается, слово держу. Там большой скандал мог бы быть. После этого начал осторожничать, поклялся одиннадцатый класс без приключений закончить. Летом каждый день работал, времени хуйню творить не было. А сейчас хочу простого человеческого чтобы все от меня отъебались и забыли, кто я такой и где существую. — Начать с чистого листа? — Не, я свои ошибки признаю и стараюсь исправить. Я не от хорошей жизни так себя вел тогда. Почти всегда все мое окружение презирало нас с Ванькой, городило чушь какую-то, как химичка, для которой у нас никакого будущего нет. Лучше б молчали, блять, делали вид, что нас не существует, чем все это высказывали, потому что теперь… Я не знаю, что, сука, теперь, я не понимаю, что мне делать дальше и к чему стремиться, я… Я не знаю, что мне, блять, сделать, чтоб хоть как-то в люди выбиться и че-нибудь достичь, понимаешь? И Йошинори понимал, чувствовал то же самое, что и Асахи, потому что проблемы Асахи были и его проблемами тоже. Но если тот думал, что вынужден справляться с ними в одиночку, то Йошинори готов был сказать: «Нет, ты ошибаешься, мы будем справляться вместе». Он не мог объяснить, почему этим человеком стал Асахи. Почему не кто-то другой? Ведь это мог быть Вова, Гоша, да даже тот Влад, ухажер сестры, который, видно, божьим одуванчиком тоже не был. Но нет, это Асахи — тот, кому вначале Йошинори набил морду, а теперь кого хотел прижать к себе и сказать, что все хорошо, а будет еще лучше. Йошинори придвинулся к Асахи и обвил его руками. Топорщившиеся темные прядки пощекотали тому нос — Асахи уловил тонкий аромат ромашек. Он положил ладони на лопатки Йошинори, все еще неуверенно, словно сомневался, что все по-настоящему. Потом положил и голову на его плечо, так что ушиб на щеке отозвался тупой болью. Медленно вздохнул. Подумал: ну и пусть Йошинори видит, что ему плохо, что его все достало, что он больше не может находиться в одиночестве; пусть думает хоть что, но только остается рядом, как и прежде. — Будем не знать вместе, — произнес Йошинори. — А ты чего? У тебя шарага впереди, вон, ментом станешь. — Не стану. — Ты ж хотел. — Да ниче я не хотел… И поступать я никуда не хочу, но от меня этого ждут. — Перед тобой все двери открыты, а ты… — А я хочу, чтоб от меня все отъебались и забыли, кто я и где существую. Было слышно, как Асахи усмехнулся. Спустя пару мгновений Йошинори коснулся ладонью его макушки и прикрыл глаза. Асахи почувствовал себя так, будто его спасли из урагана или водоворота. Среди хаоса отыскался тихий, безопасный уголок. Это чувство ему доводилось испытывать крайне редко, потому он проникся искренней благодарностью к Йошинори за возможность это сделать. Потом — да, пришлось друг от друга отстраниться (жарко все-таки было). Асахи застеснялся глядеть на Йошинори, но тот привлек его внимание фразой: — У вас с Ванькой все получится, я это стопудово знаю. Асахи лишь кивнул: он был так тронут, что предпочел промолчать, нежели вымолвить дрожащим голосом «спасибо».