Champagne

      Раз, два, три, начали!

You've got me down so bad, I'm feeling the crush

      Активное вступление, движение руками, взмах, ещё один, чёткие шаги, грациозно и быстро.

But when we go too fast, I'm loving the rush

      Руки на талии, кокетливость, томный взгляд в камеру, а потом совсем невинный.

I want it all right now, yeah, give it to me

      Эмоция. Полное вовлечение. Полное разложение в образе, отчаянная любовь и наслаждение. Интимный разговор с камерой, пока свои руки и руки других касаются тела, сжимают каждую частичку, показывая самую настоящую… похоть.

So high you won't come down, I'm bubbly sweet

      Заигрывания взглядом, покачивания бёдрами. Взмах шелковистых волос, едва не залаченых в несколько слоёв, а потом юркий язык, пробегающий по губам, блестящим от тинта. Сцепление зубов на краешке перчатки, с которой недавним временем сбивали лишнюю пыль от блёсток и пайеток.       Снято! Отдых.       И Чимин закатывает глаза. Они снимают клип уже третий день без перерывов, если разве на сон. Из-за расписания, жадности кураторов и продюсера они ничего не успевают, и последнее время Чимин почти жутко жертвует сном, чтобы ему не влепили. Наверное, за всю его карьеру не было момента, когда он всерьёз не любил свою работу, но сегодня терпение почти лопнуло.       Все танцоры разошлись, Чимин вышел из кадра, не смея опускать плечи, как бы не хотелось, и уходит в тёмный угол, чтобы отсидеться.       Он не понимает, почему на съёмку полностью студийного видео они тратят сутки, почему кадры прошлых записей не подходят, что случилось у стилиста, почему смена корсета, зачем нужно менять рисунок подтанцовки и локации… Вчера они едва сняли одну треть. А сегодня должны успеть всё. Чимин почти что молится, чтобы это прекратилось. Ему надоело строить лицо, отыгрывать эмоции и танцевать то, что он учил месяцами до состояния полного онемения мозга. Если ему включить мелодию сингла, то он ночью бессознательно начнёт танцевать, потому что это невыносимо.       Ему хочется пожаловаться, но он не может. Его всё достало, но скандалы никого не устроят, разве что СМИ — они всё едят, им любое подавай. — Детка, выглядишь разбито, — говорит Тэ, подходя к Чимину и садясь рядом. Чимин лишь поправляет корсет, натягивая его чуть ли не до ушей, а потом с полным презрения взглядом смотрит на друга, тоже уставшего от работы. — Я устал. Ещё Юнги опаздывает, а у него съёмки через два часа… — Он не опаздывает, — замечает лучший друг, потирающий плечо артиста, — если только он не обещал тебя поддержать и приехать пораньше. — Гнида, — заключает Чимин и принимает салфетку из рук визажиста, подошедшего к нему для подправки макияжа. На самом деле поправлять нечего, видимо, ему просто захотелось помахать кисточкой по его румянам и носику. — Вот бы продюсеру начистить зад, — злится Тэ, продолжая гладить Чимина по плечу. Но Пак непреклонно сталкивает его руку и проверяет пальцами — не размазался ли тон. Его загримировали почти всего, измазав тонной липкой косметики, чтобы был блеск. Будто всё должно в кадре верещать. — Смотри, чтобы за твои слова потом мне не прилетело. Я же тут мировая звезда, — закатывая глаза, Чимин касается кончиком салфетки белков глаз, смахивая капли слёз, непроизвольно попросившихся наружу. — Всего лишь Кореи и, возможно… какой-то части населения на этой планете, — немного сдул слона в муху Тэхён, улыбнувшись, пытаясь раззадорить Чимина. Но его настроение всё дальше проникает к состоянию мертвеца. — Они так считают? — со злости плюётся Чимин, ловя на себе недовольные взгляды персонала. Абстрагируясь от них всех, Пак поворачивает голову к Тэхёну и вздыхает, подтверждая: — К сожалению, нет. Поэтому будем работать, пока все не передохнем. Каких денег это стоит? Да никаких.       Вставая с места и проходя обратно на съёмочную площадку, Чимин проверяет скотч на обуви, а потом оглядывается, пока подтанцовка выстраивается в новый рисунок, а операторы настраивают объектив где-то над головой. Многоуровневая съёмка с разными углами требует отчаянной работы головой. И Чимину кажется, что если он ещё раз посмотрит наверх, то черепушка оторвётся от позвонков, или он свалится в обморок от боли. На камеру нельзя показывать, что всё тело болит, голова тоже, и что его что-то не устраивает. Как сказал продюсер и его команда: Чимин должен наслаждаться своим образом поп-дивы. Ведь это лучшее, чего можно пожелать — быть популярным, стильным, не таким, как все. А ему, возможно, просто хотелось быть певцом с примитивным концептом, петь песни о любви и одеваться как вздумается.       Раз, два!

Champagne

      Широкий размах, взгляд вверх, задорная кошачья улыбка, такт, живое пение, наслаждение. Алкоголь должен играть в глазах.

Pour my love out for you

      Шаг, шаг, ещё раз, поворот, плечи, поясница, утопание на чужих руках-качелях, камеры со всех сторон, много мерцающего света.       Стоп! Заново!       И Чимин не успевает даже настроиться, как ещё десять дублей они снимают эти несчастные кадры. Перестают только тогда, когда подоспевший Юнги заставляет съёмочную группу «отъебаться» от них всех. Танцоры снова расходятся, Чимин на подкашивающихся ногах идёт навстречу бойфренду, ловя на себе презрение некоторых людей, но им нужно с этим мириться. Причём всем — кому-то ещё смотреть на это через экраны, слушать и ждать, когда всё закончится. Юнги очень жуткий в плане работы, и его стоило бы бояться за характер.       Да, спокойный он бывает только дома, только в руках Чимина, только вне его работы. На съёмочной площадке он зверь, потому что видеть, как его цветок увядает с каждым днём в депрессии и тревоге, как его гоняют. Так что когда он появляется, все очень сильно злятся, что у Чимина появляется «слишком много» свободного времени. — Привет, любимый, — Юнги наклоняется к Чимину и уже хочет его поцеловать, но получается только невесомо, совершенно не касаясь его загримированного лица. — Я так хочу тебя поцеловать, ты не представляешь, — и они оба вздыхают, уходя куда подальше от площадки. — Ты опоздал, — влезает Тэхён, не давая им толком разговориться, — надо было приехать десять дублей назад! А теперь массируй нам всем ноги, эти дьяволы нас трахали на протяжении получаса… — и убегает переодеваться в свою кабинку, оставляя парней с лёгкими непонимающими улыбками. — И тебе привет, хён, — Чимин делает ответный поцелуй в щёку, отмахиваясь от визажиста, потому что у него всё в порядке, даже с плечами после всех тех рук в перчатках. Вот перчатки придётся стирать от тона и пудры. — Ты вовремя. — Судя по голосу, ты уже хочешь сбежать, — замечает Юнги, приобнимая Чимина за талию, устраиваясь поближе, вставая недалеко от кресел, где можно передохнуть. Удивительно, что в этот раз даже есть кресла, а не просто пластиковые стулья, на которых держаться нужно в позе перевёрнутого стула. — Я хочу умереть, Юнги. Ты не представляешь, насколько, — быстрее присаживаясь, Чимин закрывает глаза и старается не касаться их руками, но очень хочется заистерить. Но где его мужественность? Он должен терпеть. Он же вытерпит? Конечно, рядом Юнги, он ему поможет, хоть кто-то далёкий от поп-индустрии. — У меня личного времени десять минут. Я сегодня даже не ел за весь день. Ни в туалет, ни поспать, ничего — я успеваю только сесть и встать. У нас сейчас даже диалог закончится, потому что им не терпится посмотреть, как быстро я взорвусь и зареву…       Со вздохом Юнги притягивает Чимина к себе и опускает на плечо, поглаживая вдоль прядей. Он знает, что словами не поддержать, а действиями быстрее эффект. На часах поздний обед, и у Мина планы забрать Чимина спустя несколько сцен и часик разборок. Он с ними всеми поговорит сегодня. Был бы он музыкантом, то точно стал бы продюсером и забрал Чимина под своё крыло и десять раз отправил его на Мальдивы писать тихие песни или что-то типа эмбиента и дрим-кора. Пусть будет ещё одна Граймс, но в мире кей-попа, или пусть это будет какая-то радикально обычная музыка, насыщенная смыслом, а не постоянное выпрашивание любви. Ему самому не нравится, как они все пытаются слепить из Чимина секс-куклу, играя на его ориентации, которую буквально повесили незакрытым вопросом, подогревающим все медиа. — Я взял поесть тебе, хочешь сейчас? Я запрошу обеденный перерыв. — Мы не досняли этот сет, — указывая на свой корсет, Чимин вздыхает, но потом недовольно ворочается, когда Юнги без чьего-либо разрешения расстёгивает этот несчастный кусок гипса, откидывая на другое кресло. — Юнги… — Ну хоть ты себя не изводи, — умоляюще просит Мин, вставая и снимая с себя пиджак, укрывая плечи любимого, — отдыхай, я сейчас.       И, забирая корсет и кюлоты с ног Пака, Юнги уходит в сторону стилистов, отдавая всю эту расфуфыренную херню, говоря, чтобы они подготовили что-то другое для следующего сета. Кажется, запросил ботинки, что-то нежёсткое на рёбра, а потом пошёл разбираться со съёмочной командой и менеджером, который с опущенной головой убежал звонить кому-то по телефону. И сколько людей за Чимина только отвечают, как будто он дорогая фарфоровая кукла, по которой пошла трещина, но никто этого не замечает. Да если он рассыплется — тоже не заметят. Скорее, быстрее разобьют.       Чимин даже не замечает, сильнее закутываясь в пиджак Юнги, как к нему присоединяется его лучший друг, сильно сюрпая холодный кофе. — Как же я обожаю этого ублюдка. Пришёл и всех отшил, как же тебе повезло, — наслаждаясь свободной минутой, Тэ смотрит на полуспящего Чимина, у которого живот урчит сильнее всех шумных переговоров. — Мне потом за него отвесят, — вздыхает Пак, разлепляя глаза. — И вариант ходить с ним за ручку везде и всегда не прокатит. Если они его боятся, это не значит, что они не вызовут меня на ковёр посреди ночи или его рабочего дня, чтобы снова вставить по самое не хочу… — Может, ну эту работу? Расторгни контракт, у нас всех очень много денег для того, чтобы покрыть все убытки, мы тебе поможем, — пытается навести его Тэ, но Чимин почему-то медлит. Всё же быть звездой ему хотелось — он живёт музыкой и танцами, только вот… один проект под названием «секс-кукла» его убивает. Кокетливость, песни с двойным подтекстом, нагота, томные вздохи, заигрывания с запретным. Тот же самый Юнги в кадре, которого они и скрывают, и показывают одновременно. Юнги человек совершенно из другого мира, но существует тут только потому, что это часть Чиминового продвижения — чтобы не ставить кого-то другого, никаких лишних рук к телу, которое дрожит от тревоги от любых касаний. — Пе-ре-рыв полчаса! Пак Чимин в гримёрку, живо! Персонал, принесите ланч! Быстро, быстро! — разгоняет всех организатор, и Чимин с тяжёлым вздохом встаёт, идя куда направили. По пути его хватает Юнги, сжимая руку так обнадёживающе, что у Тэхёна в глазах взрываются звёздочки от струящейся любви этого мужчины.       Внутри Чимина уже усаживают и в три руки начинают снимать макияж и наносить новый, менее вычурный, хотя могли оставить и без него. Под надзором Юнги было тихо, и ни у кого не хватило сил открыть рот и что-то сказать, что бы могло рассердить Мина. Его грозное лицо наблюдает за каждым, кто что-то тут делает. Как трогают волосы Чимина, как касаются его век, щёк и лба, как красят губы, как его гримируют до груди, думая, что надеть. — Надо ещё подумать, в чём он будет ходить следующее время… У нас контракт с Дизель и Миу Миу, а что больше подходит под концепт синглов — вообще сплошной гламурный шоурум и Видерхофт… — Лучше думай, что сейчас надеть — другой корсет или какую-то майку Дион Ли… — Может, тогда ещё сделаем коллаборацию с металлопрокатным заводом? Что вы все приелись с этой сраной модой, раз у вас он всё равно в лучшем случае в трусах выйдет на съёмки? — интересуется Юнги в своей повседневной манере, сложив руки на груди, пока Чимин возится с выбором тона на губы вместе с понимающей визажисткой, с которой у него складываются удивительные хорошие взаимоотношения. — Так, может, вы его весь персонал замените? Слишком много вам уделяют внимания, — вспыхивает стилист, откидывая несколько вешалок в сторону помощников. — Честь тоже надо знать! Вы тут посторонний, никто более. — Я тут снимаюсь сегодня, если вы не забыли, — с грубым натиском говорит Юнги, сохраняя спокойствие, будто ему это даже приносит некое удовольствие. — А ещё почему решили сегодня всё переснять? В первый день нормальные ведь съёмки были! — Я вам покажу сеты, какие у нас получились, вы быстрее разочаруетесь! Всё криво сидит, макияж размазали и не сказали! — мужчина вздыхает и скрещивает руки на груди. — Одежда не сидит от слова совсем. Такое показывать очень стыдно. Да и вообще он танцует как оглобля, всё время сбивается, столько времени нашего тратит! Вся съёмочная команда уже устала, если бы ещё истерить начал — такой бы скандал был! Кто такие затраты компенсирует?! — А вас не учили подбирать слова, — хмыкает Юнги, переводя взгляд на парня. — Чимин, у тебя есть возможность поменять стилиста? — Вы что себе позволяете?! — вскрикивает парень с перекошенным лицом от злости. — А если он не скажет, то я скажу, и мне не нравится, насколько вы непрофессиональны, раз сомневаетесь в своей работе и не можете справиться с тем, чтобы на съёмках всё было идеально. Поэтому, раз сегодня ваш последний рабочий день, скажите менеджеру, чтобы он хорошенько поработал.       На этих словах стилист с нервным рыком быстро подбирает из своры одежды образ, отдаёт стаффу и покидает кабинку, за дверьми которой громким показательным шагом удаляется. — Это было жестоко, — говорит Чимин, смущённый напором. Визажистка что-то шепчет ему на ухо, а потом он продолжает разговор с Юнги. — Тебе не кажется, что у меня будет сегодня скандальный вечер? — Нет, не будет. Я сразу заберу тебя, и мы поедем домой. Ну или на массаж, — задумывается тот. Но, как они все понимают, Чимин поедет домой отсыпаться. Юнги позаботится о том, чтобы Пак был ещё большей занозой в заднице для всех тех, кто считает, что люди и артисты — расходный материал.       А потом всё прошло в спешке.       Чимина переодели, причесали по-другому, Юнги покормил с рук, а потом он отправился снимать новые сеты, чувствуя себя уверенно в чём-то более закрытом и мягком. Сеты в новом образе были разговором с камерами и большая постановка, нежели танец. По просьбе Юнги остались только пикантные сцены без повторов, потому что, пока все пытались сделать всё идеально и без огрешек, Юнги изучал материал, который был отснят вчерашним днём, и его абсолютно всё устроило, а в остальном он только спорил с режиссёром, к чему Чимин не прислушивался, повторяя с танцорами некоторые связки с элементами вога.       Ему приходилось терпеть боль в ногах, усталость и полное непонимание ситуации. В голове только гудела песня, бесчисленные голоса и желание умереть. Каждый шаг будто становился всё слабее и слабее, но он должен быть дерзким, улыбчивым и очень кокетливым. У него идеальное лицо для камеры, идеальная маска из стали, что и не заметишь, что он глубоко болен и больше не видит смысла в стараниях не утонуть в пучине соблазнов других людей.       Весь съемочный день только и заставляет его нервничать, даже когда приходит очередь сидеть на коленях загримированного Юнги. Весь этот момент заставляет Чимина покрыться холодным потом и переволноваться. Ведь всё, что он делает, теперь доставляет ему дискомфорт. Сидеть на коленях у мужчины, томно вздыхать у его лица, целоваться по просьбе операторов, а затем ещё множество всяких вещей, у которых нет права на второй шанс, к примеру: облиться алкоголем… — Юнги, мне стыдно, — признаётся Чимин, толком не поглядывая на камеру из-за стресса. Съёмочная команда делает это не первый раз, но смущение берёт верх, хотя он знает, что должен выглядеть искренне жарко. — Нет, всё хорошо, просто будь острым на лицо. Я сам всё сделаю, — предлагает Юнги, подтягиваясь к его лицу и целуя, подталкивая к более развязным действиям, чтобы камера была довольна. Под удивлённые вздохи Чимин почти насильно отстраняется, не найдя в себе сил пересилить смущение, но Юнги не даёт ему отстраниться, держа за затылок. — Тише, я с тобой. Этого никто не увидит, — успокаивает его Мин, — тебе нечего бояться, всё нормально, я здесь, — шепчет в ухо, поглаживая по пояснице, отмахиваясь от слов оператора, который явно не очень доволен тем, что все сцены затягиваются из-за ступоров или резко обрываются, смазываются, и Чимин выглядит расстроенным. Юнги ради малейшего комфорта пришлось отвернуть Чимина от камер, показывая руку на затылке, почти не касаясь губами его губ, чтобы сделать иллюзию, раз его любимый не может справиться с тревогой. — Я хочу домой… — признаётся Чимин шёпотом, чтобы слышал только его парень, который уже без всяких на то задержек продолжает играть для клипа, внимательно выслушивая отрывки беспокойных фраз. — Я не хочу больше сниматься… — Потерпи чуть-чуть, я тебя заберу отсюда, — говорит напоследок Юнги, обнимая его так чутко, что даже сценаристка роняет стакан с кофе с криками, засмотревшись на этот момент с нескрываемым восхищением. Только презренных или сосредоточенных взглядов было больше, даже нашёлся один критик, у которого впечатление об интимной сцене сложилось немного другим (Юнги выгнал его со словами «переснимать будешь дома, как трахаешь свою девушку, если что не понравится» — грубости только поучиться).       Оставалось станцевать в другом образе последние дубли (ему обещали), где надо падать через спину, к тому же нет поддержки, и он снова в обвесах, корсете и прочей ерунде, мешающей ему согнуться в мостик (потому что стилист решил украсить свой грандиозный вылет с рабочего места). И всё это тоже чистая импровизированная затея одного из постановщиков хореографии, который решил, что будет эффектно.       Когда песня заканчивается, он завершает связку, оборачивается к камере и двигает плечами, практически скидывая с себя невидимую вуаль, а затем падает безвольной куклой назад, блаженно роняя ведущую руку так, словно умирающий лебедь, за горизонты объектива. В конце концов у него кружится голова, когда чёртов третий дубль оказывается «не таким», и прошлый взмах рукой с самонаводящимся указательным пальцем был лучше, и Юнги уже готов стаскивать всех с полотна, но Чиминова стойкость сама им подсобила — обморок быстро дал понять, что пора заканчивать.       Чимин не знает, что происходило после того, как он потерял сознание, но очнулся он первый раз тогда, когда Тэхён вместе с Юнги ругались с менеджерами и съёмочной командой, говоря о том, что они «выблядки» и «позорища» с некомпетентным графиком работы наизнос, а второй — уже дома, помытый, уложенный в тёплую постель.       Одеяло оказалось тяжелее, чем было до этого. Но и сил вставать у него не было. Как показалось, что и голоса тоже. Он смог только повернуть голову и заметить, что Юнги спит рядом, положив свою руку ему на торс, притягивая поближе, но сохраняя некоторое расстояние, чтобы не было жарко. У Чимина от этой картины навернулись слёзы на глаза, и он почти заплакал, но быстро взял себя в руки. Хотя, если честно, он готов взорваться рыданиями в любую минуту, потому что это невыносимо.       Он не может закончить свой день, потому что график его подкосил. За три дня он успел только лишь упасть без сознания из-за кислородной недостаточности и обезвоживания. Да ещё столько времени без нормальной еды, отдыха и сна — конечно, тут любой сойдёт с ума. — Юнги… Я хочу пить, — хрипит Чимин, стаскивая с груди угол одеяла, начиная ворочаться, но бессилие пригвоздило его к кровати намертво. Юнги чутко спал, если вообще спал, так что быстро среагировал и поднялся за стаканом, оставленным где-то на тумбочке. — Юнги…       Не сдержавшись, Чимин заплакал, потому что у него не получалось встать. Мин сам его поднял к спинке кровати, напоил и снова уложил, но к себе на грудь, успокаивая нежными поглаживаниями по чистым пушистым волосам. — Детка… я здесь, — целуя в макушку, Юнги закрывает глаза и обнимает Чимина, — я люблю тебя. Извини, что не смог забрать тебя раньше… Мы что-нибудь придумаем. Я разберусь, найду адвоката, они точно получат по заслугам… — Это моя работа, я должен их слушаться, — хныча, Чимин почти шёпотом выплёвывает слова, стараясь не загнуться от истерики. — Я не могу… я больше не могу… они хотят меня раздеть и продать… они меня продают как проститутку…       С горечью его голос ломается и совсем теряется в волнах бессилия и рыданий.       И это их общая проблема. Чимин в полной заднице из-за тупого продюсера, который лишь наживляется на образе, от которого Чимин не получает никакого удовольствия. Из него делают леди-боя, заставляют вставать на короткую шпильку, надевать женские вещи, кучу аксессуаров и выглядеть как твинк, чтобы это собирало охваты, ведь сейчас это модно. Почему-то стиль стар-боя на какой-то немыслимой феминности должен привлекать внимание, голые плечи и длинные ноги должны окупаться не только деньгами, но и жадными взглядами, на которые у Чимина панический шок.       А из него лепят этот сумасшедший образ, не давая возможности писать музыку самому. Его продают синглами про секс, нетерпение и призыв к действию, словно он должен стать недосягаемой мечтой каждого, чтобы его тело было объектом ненормальной сексуализации, чтобы был скандал из-за его совращённых клипов.       Его образ портят, создают эротические референсы, потому что это нажива. Но Чимин никогда не хотел быть в таком образе на сцене. Возможно, ему хотелось бы быть эксцентричным, отчасти иметь в себе что-то от этого образа, быть откровенным словами и телом, но в меру, а не полностью вывернутым. Этого стало слишком много. Им стали нагло пользоваться, персонал перестал быть его помощниками — они стали дикарями, которым нужно не обезопасить Чимина, а загнать в угол из колючек.       И Чимину остаётся только протираться сквозь эту бурю ненависти к артисту, чтобы добраться до чего-то, что его спасёт. Но даже Юнги кажется слишком далёким, будучи самым близким человеком. Эта ночь становится роковой потому, что Чимин раз сто подряд лепечет о том, что больше не хочет быть певцом и танцором. А что является болью Юнги — также сто раз говорит, что хочет умереть, чтобы больше ничего не чувствовать. В его сердце и так едва осталось что-то из живого, и он любит из последних сил, потому что ни любить, ни жить не хотелось — всё сводит Пака в могилу, — весь этот сценический бутафорский цирк.       Утро проходит так, будто ничего не произошло между ними ночью. Юнги делает вид, что не слышал этих ужасных слов, а Чимин восстанавливается от произошедшего. Весь день прошёл в кровати — без зарядки, чистки зубов, чего-то полезного. Юнги лишь оберегал его, носил еду с водой в кровать, носил в туалет, немного тормошил его лёгкими разговорами, но виду не подавал, что ему тоже больно. Чимин чувствует за это вину, но боится начать диалог. Всё же он сам собой начинается, когда Пак достаёт рабочий телефон и включает уведомления. — Ты можешь хотя бы день провести без этого? — Юнги, что лежал рядом, забирает мобильник и снова выключает его, откидывая на пол, не давая Чимину потянуться за ним через вспышку недовольства. Руки рефлекторно оказываются у него на талии, а губы поблизости губ Чимина. Пак даже недолго стопорится, прежде чем выдохнуть и упасть обратно на подушки, лениво подтягивая мужчину к себе, любовно обнимая. Благодарно. Он смирился с тем, что дурак, раз не даёт себе отдохнуть, как он хочет. Работа сделала из него робота, который не может обрезать провода. Но внутри всё кипит против желаний здравого смысла. — Прости, я устал, я устал, — говорит Чимин, а потом подставляет щёки под губы Юнги, аккуратно поглаживающего его по бокам. Всеми своими действиями он показывает, как желает оберегать и любить свою маленькую звёздочку среди большого жестокого мира музыкантов. И конечно, он всё понимает. — Брось всё. Чимин, пора заканчивать, — проще сказать, чем сделать, но Юнги не помеха пойти и разнести весь офис продюсера, зарывающего карьеру Чимина. — Мне больше не помогают антидепрессанты, — тихо говорит Чимин, словно это правда что-то значит для него, потому что несколько месяцев он только отговаривается, что что-то делает со своим здоровьем, но ему показалось, что если эффект слабый, значит, работать с головой будет верным способом вытащить себя наружу.       Юнги это прекрасно видит. Он знал, что Чимин забросил их пить ещё месяц назад, потому что резкий, но короткий всплеск сил и какой-то безвозмездной энергии быстро пропал, и на смену этому лучу надежды пришёл умирающий Чимин, которому с каждым днём становилось всё хуже. — Ты их больше не принимаешь… — Они мне не помогали, я пил, а лучше не становилось… — Полгода прошло, думаешь, этого не мало, чтобы судить? — Мне было только хуже… — всё говорит о том, что у Чимина тяжелая депрессия, и он едва ли спасается хоть чем-то, чтобы не начать тухнуть в кровати вплоть до пролежней и онемения конечностей от атрофии. Было стыдно признать, но у него получается выдавить это из себя: — Я боялся говорить, что мне не помогают, потому что не хотел ложиться в психдиспансер… — Тогда мы сходим к психиатру, он выпишет что-то посильнее… — Я же не умру? Мне правда станет лучше? — Чимин зарывается носом в грудь Юнги, тихонько поглаживающего его по спине. — От ТЦА ещё никто не умирал, — с усмешкой говорит Юнги, прижимая Чимина к себе ближе. — По крайней мере, может это сможет избавить тебя от тревожности. От всего этого…       Но главнее всего была проблема его продюсирования. Если он не уйдёт от этих зверей — жить ему не получится. Вагон начинает приближаться к пропасти.

***

      В итоге клип смонтировали.       Чимин сделал камбэк синглом, который, к его счастью, стали крутить только в медиа-пространстве без премий, шоу и выступлений на каких-то телестанциях.       Но Чимин не хотел видеть ни конечный результат, ни где-то с этой песней выступать и тратить своё время на промоушн, потому что сил не было терпеть эту навязчивую мелодию. После похода к врачу за новыми лекарствами у него осталось только плотное расписание с фотосессией, множественными уроками вокала, интервью и какой-то показ, где он должен присутствовать в качестве приглашённого гостя.       Сейчас он сидит в студии, чтобы начать съёмки ток-шоу о его последних релизах, планах и некоторых других щепетильных темах. Ему за неделю до съёмок дали список возможных вопросов и ответы на них, и обязали говорить в точности с тем, как его просят. Чтобы образ совпадал с действительностью, только острое и вопиющее лицо, яркие эмоции и большая загадочность с сексуальным нажимом. Но Чимин решает сделать всё вопреки ожиданиям съёмочной группы, потому что она к нему не имеет никакого отношения, и все, кто несёт за него ответственность, — только менеджер и некоторый стафф, которые знать не знают, как Чимин должен себя проявлять. Но Юнги он сказал, что правда постарается показать свою настоящую сторону убитого человека. Чтобы показать, что всё плохо. Чтобы все знали, что он в опасности и совершенно не желает иметь дело со своим руководством и программой, на которую он пашет до крови.       На них наводят камеры, настраивают свет и звук, а потом пускают запись. Также оказалось, что это прямой эфир для зрителей видеоплатформы, поэтому у Чимина больше тузов в рукаве, чтобы «безопасно» начать свою кампанию по увольнению и череде откровений. Правда, почему только ему нужно бороться и вырывать зубами для себя спокойную жизнь? — Привет, дорогие и любимые поклонники жарких исполнителей прямиком из Сеула! С вами я, Ким Чу, и мой невероятнейший гость, который совсем недавно осветил всю Корею своим непристойно красивым личиком! — девушка очень активно взмахивает руками и с привычными овациями и гулом переводит внимание объектива на Чимина, искренне улыбнувшегося для кадра. — Пак Чимин, который не нуждается в том, чтобы называли его имя, — подшучивает он, заливаясь смехом вместе с ведущей, продолжая: — Потому что Чимина не знает разве что церковный альянс. Но если вдруг вы не знаете меня, то либо вам меньше восемнадцати, либо это ваша возможность подарить мне капельку поддержки. — У меня никто ещё не был так скромен, — прикрывая рот, говорит ведущая, размахивая около своей груди планшеткой, разгоняя напущенный жар. — Уверена, нас ждёт очень насыщенный и интересный диалог. Хочу, чтобы это стало фурором в кей-поп индустрии: разговоры по душам с человеком, у которого, по мнению большинства, души нет, ха-ха… — Да, это так, многие так думают, — соглашается Чимин и оборачивается к камере, в которую ему нужно смотреть. — Может, сегодня посчастливится узнать, есть ли она у меня?       Чу в приподнятом настроении начинает с ним светскую беседу, чтобы их разговор начался очень непринужденно и раскрепощенно, быстро и жарко. Чимин всегда был человеком с острым языком, но только вне круга своего начальства, так что с ним нужно уметь переходить черты, после которых можно задавать такие вопросы, в которых не интересуются даже в постели. В частности, Чимин не заметил ничего такого, что бы могло заставить его подумать, прежде чем что-то начать говорить. — На самом деле я очень долго думала о формате нашего с тобой разговора, — признается девушка, естественно располагаясь на кресле. Чимин внимательно смотрит на нее и поднимает брови. — Это могла быть викторина, рулетка часто задаваемых вопросов от ваших фанатов… Но в итоге я выбрала самый сложный путь: пройтись по всей вашей карьере от дебюта до последнего сингла, который очень сильно взбудоражил к-медиа. Мне бы хотелось узнать, как вы прошли этот путь, что чувствуете сейчас и какие планы у вас на будущее!       Дрогнув уголком губ, Чимин мягко улыбается и склоняет голову на бок, от чего Чу мило смущается и прикрывает лицо ладонями. Походу, между ними произошел обмен ментальными данными. — Походу, это будет самое длинное интервью в моей жизни, как и самое компрометирующее, — посмеявшись, он выпрямляет спину и показывает рукой, что готов начинать обсуждать все прелести его жизни среди поп-звёзд. — Надеюсь, мои продюсеры не будут сильно шуметь из-за того, что короткий ликбез закончится самыми ужасающими заголовками всей Кореи! — она отмахивается от стаффа за камерой и приступает к диалогу с очень вежливой и яркой улыбкой: — Ваш дебют состоялся пять лет назад с песней «Rocket man» — и вы ярко заявили о себе как очень чувственном, соблазнительном человеке с изумительным английским с очень мягким акцентом. Уже тогда ваша песня заполучила большую славу среди молодежи зарубежья, но Сеул очень осторожно относился к вашему внезапному яркому появлению на сцене. — Да, Сеул и Корея в принципе приняли меня очень поздно — спустя два года после моего дебюта. Хотя я знаю очень много практик музыкальных артистов, кого не замечают и по сей день, хотя они очень талантливы, и тех, кто годами стажировался и также годами завоевывал славу по всему миру. На самом деле изначально у меня не было планов на какой-то сильный ажиотаж в мире поп-музыки. Я как обычный человек с музыкальным образованием хотел петь и воплощать какие-то отчасти безумные идеи. Мне нравилась сама концепция работать со звуком и с тем, как я могу изогнуть мелодию. Но первый мой альбом с заглавным «Rocket»-ом действительно мной очень уважаем. Я, наверное, до сих пор считаю эту песню самой сильной и мною любимой. — Вам было сложно в тот период? Несмотря на малую признательность, вы поддерживали отношения с какими-то музыкантами вашего круга? — Да, конечно, я очень общительный человек и во время стажировки много с кем познакомился — и по сей день общаюсь. По крайней мере, с другими артистами у меня не было никаких ссор, о коих иногда пишут в прессе. — Да, пресса обычно выставляет ваш образ очень скандальным не только потому, как вы жестко игнорируете привычки менталитета и концептуал кей-поп айдола, но и еще часто встревали в какие-то скандалы. — На самом деле это всё неправда, — Чимин ухмыляется и отмахивается от вопроса, поправляя уложенные волосы. Перекинув ногу на ногу, он сжимает губы и спустя какое-то время продолжает: — Я очень тихий человек по натуре, так что мне очень сложно в повседневной жизни выстраивать тот образ, которого я обязан придерживаться по контракту со своим продюсером. Так что все те статьи либо были кем-то куплены, либо специально специфически обыграны ради «хайпа». — Я думаю, ваше агентство располагает средствами для грамотного продвижения вашей музыки! — Да, бесспорно. Я их очень любимый и самый яркий проект, так что если бы они и не могли промоутить меня, то мое лицо сделало бы само всю работу. Я очень, как бы не бахвально это прозвучит, сильно притягиваю внимание.       Чу понятливо кивает на каждый ответ Чимина, тем самым показывая вовлеченность. По ней видно, что она горит разговором и хочет слышать всякие страсти. Но Чимин смотрит не на нее, а на то, с какими лицами за ними наблюдает съемочная команда. — Я так сильно увлеклась, что мы так и не обсудили, сложно ли вам было? — Первое время нет. — Почему «первое время»? Вы имеете в виду период адаптации после дебюта или в принципе какую-то часть вашей карьеры? — Первое время после дебюта до смены продюсера все было так, как я ожидал, — говорит Чимин, и Ким Чу охает, кажется, не ожидая такого ответа. Вот она — первая карта. Никто не разрешал разглашать информацию о том, что у Чимина произошли некоторые изменения в руководстве. — А потом, спустя какое-то время, все стало перетекать в тот образ, который сейчас сияет на всех экранах. — Мне очень жаль, но мне кажется, или вы не очень довольны званием «поп-дивы»? — Я не планировал, — очень резко отзывается Чимин, сминая пальцами ткань брюк. Он дергает носком, обводит круг в воздухе им же и продолжает разговор уже более тихим тоном: — В какой-то момент все пошло по очень странному пути. Я перестал видеться со своим прошлым продюсером, потом мне потихоньку стали менять имидж и полностью запретили участвовать в написании музыки. Последняя песня, которая была написана отчасти мной, называется «electric», исполненная вместе с моим очень хорошим другом: Ча Соджуном. Тогда было модно писать музыку на мотив двухтысячных американских треков, так что мы решили выпустить подобный сингл, и после этого мое какое-то самостоятельное принятие решений перестало быть таковым… — Ох… Кажется, я немного… Прошу прощения, мне нужна минутка обдумать, — она начинает обмахивать лицо планшеткой, которая до этого лежала на коленях, а потом просит остановить запись, чтобы попросить салфетку для глаз. Вскоре эфир возобновили, и она с легкой осторожностью задает следующий вопрос, вытекающий из предыдущего. — Это вас сильно напугало? — Больше вызвало непонимание. Мне было сложно принять тот факт, что что-то начинает происходить с моим образом. Когда мне выдали план на мой первый мини-альбом, я очень удивился макету обложки и тому, как меня будут стилизовать. Для меня это было непривычно в силу того, что такая «мода» была мне знакома только через фото в интернете. Ну или чаще всего в каких-то женских образах в очень эксцентричных клипах. А потом это резко оказывается на мне, я учу нетривиальную для мужчин хореографию, которая еще как-то похожа на унисекс. И потихоньку начинаю чувствовать, как меняется контекст. Конечно, это уже происходило все в течение какого-то времени, и из-за того, что я не даю туры, меня вынуждали постоянно работать над музыкой.       Чу прикусила губы. Она следила за тем, как с каждым словом Чимину было все труднее говорить, как его голос потихоньку превращался в шепот. Она даже прикрыла рот губами, посмотрев за камеру на удивлённые лица стаффа, которые не были предупреждены о том, что за разговор у них разовьётся. — То есть… Все это время вы скрывали, что у вас сменился продюсер? И что… Вся смена концепции была не по вашей воле?.. — Как бы прискорбно это ни звучало, — он нервно усмехается, пытаясь держать расслабленную улыбку для камеры. Наверное, на его глазах тоже скоро навернутся слезы от того, что он говорит.       Чу не смогла ответить и как-либо прокомментировать ответ. Она через какое-то время смогла собраться с силами и продолжить интервью. Стафф, который следил за комментариями, начал странно перешептываться. — Наверное, вы… Вы хотели показать это обществу? Как долго это мучило вас? — Все это время, сколько я нахожусь в образе поп-дивы. Когда мне сказали, что это будет прямой эфир, сначала мне было не по себе, потому что поток моих мыслей нужно было упорядочить для гладкой записи, нежели бы мы записывали это заранее и потом монтировали… Я понимал, что если бы запись была запланирована на монтаж, мне бы не вышло правдиво отвечать на многие вопросы. — Наверное, странно такое говорить, но я почувствовала себя следователем в прямом эфире… Знаете, в дорамах обычно показывают такие программы, где в реальном времени раскрывают преступления по телевизору… — Есть что-то схожее. Но… Знаете, прямо сейчас есть некоторая угроза в лице моих менеджеров, потому что у них есть списки моих ответов на ваши вопросы. Мне заранее сказали, как нужно вам отвечать. И, если честно, все те комментарии были чистым вымыслом и такой сильной ложью, что я не смог сдержать злости. Мне очень сложно открывать свое сердце, но я больше не могу держать это в темном углу. Мне правда нужна помощь. — Ох… — Чу снова прикрыла рот рукой и замахала планшетом, развевая волосы. Потом она рукой начала отмахиваться от стаффа вновь и попросила никого не двигаться.       Чимин подправил пальцем макияж на правом глазу и снова посмотрел в камеру, уже более уверенно говоря: — Все это время у меня развивались проблемы с психическим состоянием. В последнее время, когда мы стали работать над синглом и приступили к работе над альбомом, у меня участились панические атаки. Каждый раз, когда я приходил на работу, мне становилось плохо, и я запирался в гримерках и блевал, потому что мне было ужасно страшно, противно и неприятно…       Спустя пару мгновений он продолжил, сжимая подлокотник кресла: — Я ничего не имею против того образа, который мне спродюсировали. Я бы сказал, что он очень нетривиален и мог бы подходить мне какое-то время из-за некоторых предпочтений и внешности. Мне нравится концепт как существо, но которое не диктуют мне. Я не хочу, чтобы меня сексуализировали, я не хочу, чтобы меня раздевали для продаж, я не хочу становиться порно-звездой для медиа только потому, что компания так меня продает. Я хочу писать музыку и делать свой личный образ, который меня устраивает.       Чимин выдохнул и показал фак менеджеру за камерой, который что-то говорил о прерыве съемок. — Мы не будем останавливать съемку! Стойте! Отойдите от оборудования! — закричала девушка, соскакивая со стула и кидая планшетку в мужчин, которых не видно за объективом. — У меня не было возможности сказать о том, что надо мной издевается моя компания. Единственный человек, который поддерживал меня, это Ким Тэхен, который пытался бороться с нашим составом руководства. Но я имею в виду, что это единственный человек из моего рабочего коллектива… — Простите за скандал! Мы не планировали! Боже, что будет… — Чу стояла посередине комнаты и все махала руками, прикрывая лицо и смотря на Чимина. — Мне жаль… Мне очень жаль!.. — Ничего. Мне просто нужно было это сказать. Мне жаль, что я прервал интервью. Я бы с удовольствием поговорил с вами на тему моих планов на будущее или рассказал бы, какие концепты для клипов я писал, когда работал с прежним составом, но… Мне хотелось огласить насущную проблему. Я в рабстве. Меня используют как куклу для этого образа, и все бы ничего — но это переходит границы. Это не мое личное желание. Как бы мне ни нравился образ — я это просто ненавижу из-за того, что я пережил за все это время. За съёмки, за все оскорбления, за угрозы… Мне пришлось просить своего молодого человека вставать на мою защиту, чтобы этот ад не продолжался… Мне бы очень не хотелось, чтобы сейчас бунтовали руководства… Но… Пожалуйста, спасите меня…       Чу не сдержала слез. Она расплакалась, но тихо, смотря то в камеру, то на Чимина. Она подошла к нему и обняла за плечи, что-то шепча. Но микрофон не уловил слова — только шум на пару с хныканьем. Чимин просто безмолвно сидел, склонив голову. — Значит, все это правда? Что у вас есть молодой человек? — девушка присела совсем близко, касаясь нервной руки Чимина, который то и дело оглядывался на стафф, сжимая пальцы. Он безнадежно хотел, чтобы приехал Юнги и закрыл его от камер, от взглядов, от ненависти и шептаний в трубки телефонов. — Моя компания продюсировала меня специально так, чтобы мой молодой человек мог фигурировать на экранах. Точнее, они также использовали мое ментальное состояние, пользовались моим комфортом ради этого. Они буквально заставляли моего парня сниматься вместе со мной, потому что без него было все не под контролем. Он контролировал моих менеджеров, помогал устанавливать границы и… Пытался снять дискомфорт при съёмках. Очень много откровенных сцен были сняты именно с ним, потому что компания не хотела, чтобы я исключал провокации из клипов. — Боже… А ведь ваша компания славится самым лучшим отношением к музыкантам… — Остальные лейблы — бесспорно. Но, к сожалению, мой продюсер — это зверь, которому нужно мое тело. Мне страшно это говорить, потому что я не могу гарантировать свою защиту после этого интервью, но если я продолжил бы молчать, я бы, наверное, когда-то просто совершил самоубийство, потому что больше не могу. Каждый день в офисах моей компании — это круги ада, которые ранят меня все сильнее.       Чимин заплакал. Полностью открылся — и полились слезы. Он закрыл глаза и отвернулся от камер, сжимая руку Чу и трясясь от нервов. Он едва ли прошептал, чтобы позвали Юнги, чтобы его укрыли от этого скандала, от издевательств — чтобы просто наконец-то скрыться из-под взглядов целого мира. — Вы когда-нибудь пытались уйти? Чимин, боже, простите… Пожалуйста, все будет хорошо, не волнуйтесь, — взволнованная Чу гладила его по плечу и все нервно смотрела на стафф, который потихоньку разошелся из студии — кто-то от шока, кто-то от слез, кто-то кому-то звонит… — Я пытался. Но мне угрожали контрактом, долгами и тем, что они начнут сливать в сеть недостоверные компроматы про меня, мои отношения и какие-то не выложенные неудачные фото, фото обнаженного тела или видео, где меня якобы пьяного избивают. Каждый раз, когда я пытался покинуть агентство, меня затаскивали обратно, как побитого пса. Они не хотят отпускать меня, даже когда я принес им справку, что я нетрудоспособен по психоэмоциональному состоянию. — Мне приходится бороться с тяжелой депрессией и паническими атаками, которые спровоцировало мое агентство, — также говорит Чимин, обращаясь в камеру. — Если эти записи послужат доказательствами, и вы сочтёте это правдой, пожалуйста, помогите мне покинуть компанию и заставить продюсера пожалеть о содеянном… К сожалению, я хочу прервать интервью, поэтому прошу прощения, я желаю вам всем благополучия и беззаботной жизни под светлым небом, а если вы музыканты — иметь право выбора и быть свободными в творчестве. Спасибо, что посмотрели этот прямой эфир.       Чимин быстро встал со стула и резво достал телефон, чтобы набрать чей-то номер. Чу лишь обеспокоенно пошла за ним, отгораживая его от стаффа. Кампания съёмок приостановила эфир, закончив его заставками о принесенных извинениях и прощанием, и начался полный хаос.       Чимин бежал в сторону туалетов и кричал в трубку, чтобы его забрали отсюда, Чу кричала на мужчин, которые хотели догнать Чимина и устроить профилактическую беседу, какой-то стафф также следовал за ними, пока Пак не закрылся в туалете. Его истерике не было предела — он упал на колени от бессилия и пытался успокоить крупную дрожь. Но ничего не получалось — всё только становилось хуже, и голос Юнги из трубки как мантра повторял: «Всё будет хорошо» и «Жизнь продолжается, Чимин, я скоро буду, я рядом». Чимин хотел разбить телефон от несправедливости, ожидая, что весь шум за дверьми прекратится и он окажется в безмятежной тишине.       Скоро ему стали звонить из начальства, сам продюсер, стафф, но он не скидывал звонок Юнги, пытаясь слушать его голос. Хотелось убраться отсюда — хоть через вентиляцию, даже если это невозможно. Или просто утопиться в раковине, чтобы ничего не слышать вообще. — Я так больше не могу, Юнги, мне очень страшно… — Я скоро приеду, пожалуйста, родной, держись за меня, слышишь? — Юнги, я хочу умереть… Я больше не могу, понимаешь? Они все шумят… Они все мне звонят… Юнги, я… Я зря это сделал… Они убьют меня… — Я их сам всех перестреляю, если хоть волос упадет с твоей головы… Малыш, я скоро буду. Я скоро тебя заберу, и мы уедем в тихое место. Пожалуйста, потерпи. Немного. Ради меня. Ради свободы.       И Чимин соглашается, отползая в дальний угол и прижимаясь к телефону намертво, чтобы слышать, что говорит Юнги — не останавливаясь.       Может, прошла вечность, пока не настала тишина, пока Чу не перестала кричать на мужчин, пока мужчины не перестали ругаться, пока не перестали стучать по дверям… Пока он не услышал голос Юнги, который, кажется, вмазал всем, кому мог, даже без разбору, даже если кто-то хотел помочь. Чимин на покосившихся ногах подбежал к двери и открыл замок, падая в спасительные объятия своего личного героя, который тотчас уводит его от лишних вопросов и людей. В принципе, никого почти не остаётся, кроме взволнованной Ким Чу, которая их ведёт к запасному выходу на парковку, где их не поймают лишние глаза и фотоаппараты.       Чимин почти ложится на задних сидениях, чтобы его не было видно даже на миллиметр. Юнги газует почти педаль в пол и срочно едет домой, чтобы спасти его от этого ужаса, отпоить водой и спрятать от всех в своих руках, успокоить, приласкать от ужаса в тепле и просто позаботиться. Взять всё на себя.       Может, просто всё решится само собой, когда он заберёт его куда-то далеко-далеко, когда Чимин пропадёт со всех радаров и перестанет быть нужным… этим мерзким людям…       Дома тепло, хорошо и тихо. Совсем как в сказке. Чимин почти валится с ног уже на пороге, но Юнги его усаживает на полку, снимает с него обувь и поднимает на руки, чтобы унести в кровать, укутать в одеяло и лечь рядом.       Чимин успокаивается почти сразу, оказавшись в тепле любимого человека. Дрожать не перестал, но в груди отпустило, отлегло в дальнюю коробку. — Я тебя люблю, малыш, слышишь? Ты в безопасности, — говорит Юнги, поглаживая того по макушке, прижимая ближе в объятиях. Целует в лоб, потом холодные губы, пока Чимин не отвечает ему и не угукает под нос. Гладит по щекам, стирает остатки слез в уголках глаз, смотрит со всей своей нежностью. — Я ведь не зря это… — Ты молодец. Давно пора, любовь моя. Я слышал всё, что ты сказал. Я рад, что ты смог. Что эти твари получают по заслугам… И больше никогда тебя не тронут… — Даже если это не идеально… Даже если это всё фарс и сказка… — Ах, если бы я мог сделать всё, чтобы ты стал неприкосновенным и необсуждаемым… Было бы всё намного лучше. Потерь нам не избежать, но я могу сделать тебя чуточку счастливее, если мы уедем на Чеджу и останемся там? Не будет больше музыки, продюсеров, этого страха… Ты поправишься… — Ты прав… Лучше без музыки… Лучше… Быть с тобой, без этого всего. Я просто… Хочу нормально спать и… — Я научусь продюсировать ради тебя, звезда моя, чтобы мы сами могли заниматься этим в маленьком уютном уголке… Как Лекси Лю, может быть? Как Эдо… — Только без шкафа, да? — Да, малыш… Я всё сделаю, чтобы ты был в безопасности. Свое дело ты уже сделал. Ты это сказал. Ты справился. Больше ничего не нужно. Забудь обо всем и отдыхай… Пока я рядом, можешь ни о чем не волноваться, понимаешь меня? — Да, Юнги, я тебя услышал. Я тебя… Я так рад, что ты есть у меня. — Обожаю тебя больше всего на свете. Никому тебя в обиду не дам. — И я тебя никому не отдам, — как банально и нежно. Но так нужно. Чимин почти сразу засыпает в руках Юнги, утешенный большими надеждами и обещаниями, совершенно не задумываясь, что будет, когда он проснется. Мин уже выключил его телефон, свой тоже, закрылся и принес холодной воды вместе с таблетками глюкозы, а потом укрыл их от света и спас на тихий мирный сон, пока Чимину это было нужно.       На следующий день они уехали на остров. У Юнги были родственники на Чеджу, так что они смогли остановиться у них в усадьбе, поселившись на втором этаже в пустых комнатах. Грубо говоря, почти переехали, оставив все вещи. Ушли на пляж и разлеглись на песке, сцепившись руками, смотря в голубое чистое небо. — Мы почти сбежали. Ха, — Пак тихо рассмеялся, поворачивая голову к Юнги. Тот смотрел на него не моргая, как обычно смотрят на любовь всей своей жизни. А Юнги любит его несмотря ни на что. Даже если он болен, если хочет умереть, если плачет, боится и почти что трескается от напора грубой жизни, даже если он артист, которого распяли и раздели ради больших денег.       Они им не нужны. Чимин все отдаст, чтобы купить им свой дом на острове, устроить небольшое пастбище и разводить маленьких овечек, растить цветы и просто жизнь, не заботясь ни о чем, видеть бескрайнее море, рыбаков, плавать среди волн, качаться на гамаке и не пожинать плоды их коварного плана. — Я посмотрел новости, — говорит Юнги невзначай. — Генеральный директор твоего агентства подал иск в прокуратуру на твоего продюсера. Над тобой взял попечительство твой прежний, которого сместили ради этого урода. СМИ разгласили твои заявления, и за это дело взялись. Были, конечно, новости, что тебя хотели полностью изолировать от музыкальной индустрии из-за проблем со здоровьем, этого скандала, чтобы немного замять дело, что компания теряет проценты, сотрудников и просто убытки от коопераций… — А еще, наверное, много хейта… — У тебя есть только один фанат, и это я, — усмехается, подползая ближе и целуя в нос, смотря так нежно, что Чимин тает, даже если на душе неспокойно. — А все остальные — просто люди, которые тебя не знают. И я, как твой верный фанат, говорю: ты самый искренний и талантливый человек из всех, кого я когда-либо знал. — Как думаешь, мой продюсер теперь получит срок? — Он не твой продюсер. Больше нет. Если получится, я закажу киллера, чтобы он сдох в холодной могиле. Прости, прости, — он тихо смеётся, когда Чимин подрывается с земли и хмурится. — На самом деле я «за», надеюсь, ему будет плохо так же, как и мне. — А что насчёт До? — Я по нему скучал. Если он будет продюсировать меня снова и просто избавит от всего этого кошмара, я буду работать так, что тебе придётся переехать в офис, и я буду любить работать наизнос, потому что это будет моя любимая музыка. — Я с сегодняшнего дня покупаю аппаратуру и начинаю учиться продюсировать музыку. Я… — Но по тебе я скучаю гораздо больше. Ты бы знал, как я тебя… — Я тоже, Чимин-а, — он вновь усмехается, сжимает ладонь Пака и льнёт с поцелуем, задерживаясь как можно дольше, чтобы почувствовать всю ту потухнувшую из-за стресса и грусти страсть. — Может, До научит тебя. Сможешь работать со мной в команде? — А когда я этого не делал? — Хорошо, что всё хорошо кончается? — Ох, если бы оно кончилось. Я уже боюсь залезать в телефон и возвращаться… — Оставь это. Вернёмся, когда тебе будет лучше. Напишем письмо твоему гендиру и господину До, вылечимся в официальном отпуске, а потом… А потом я сделаю бесконечным то, что было лучшим у тебя. — Дурак. Я тебя хочу. — Я тоже, Чимин-а, тебя хочу. Поговорим об этом позже, ладно? А сейчас… Релаксация. Снимай трусы и догоняй меня, я собираюсь собирать ракушки на дне океана.       Он вскакивает и резко начинает раздеваться, убегая в воду, даже не давая Чимину шанса.       Это и правда самое лучшее, что есть у него.