Рыцарь Тигровой Лилии

Двадцать первый век. Intro Ночное шоссе. Редкие авто. Белый неон придорожных фонарей не разгоняет густой туман. Лишь подсвечивает сероватую муть, за которой угадываются скошенные фермерские поля и озябшие деревья. Врубив дальний свет, тащатся на первой отчаявшиеся бедолаги: кому-то завтра закрывать «сделку века» по продаже дышащей на ладан кофейни, у кого-то болеет теща, ребенок, жена, кот… Остальные справедливо решили — в такую погоду лучше смириться с убогим минимализмом придорожного мотеля, чем рисковать помять бампер, а то и собственное драгоценное тело. Ровный рык рвет в клочья липкую тишину. Лысоватый мужчина прижимает «форд-седан» к обочине и материт сквозь зубы байкеров, которым надо бы по-хорошему закрыть сезон еще неделю назад. Вот зачем гонять в ноябре по мокрой дороге? Что у них там, кроме отработанного моторного масла в черепушке, ничего нет?! Блять. Рык нарастает, превращаясь в непрерывный рев на грани разрыва барабанных перепонок. Черный байк с черным седоком проносится мимо испуганного фордика, на прощание опалив глаза бедолаги-водилы огнем из выхлопной трубы. В супе из мрака и тумана распускается гигантский цветок. И рассыпается по капоту колючими искрами. Рык затихает далеко впереди. «Вроде тигровая лилия, как те, что росли на клумбе у тети Сьюзан прошлым летом», — воспоминание сглаживает абсолютный абсурд увиденного. Мужчина трясет головой, вздыхает и выруливает на дорогу. Завтра с утра встреча с покупателями. Надо уже сбыть с рук всратую тошниловку и рассчитаться с долгами… Похоже, туман рассеивается. Байк режет ночное шоссе, пугая фуры, пикапы и малолитражки до икоты, проклятий и молитв Иисусу. Горизонт начинает светиться. Постепенно навстречу появляются устремленные в небо башни из стекла и бетона. Город оброс у подножия буйного величия однотипными домиками даун-тауна. Всадник на железном коне не замечает аккуратные кустики бальзамической пихты, плиточные дорожки и дружелюбный теплый свет, льющийся из окон на постриженный газон. А обыватели пропускают мимо мозга вспыхивающие цветы: просто игра теней в облетевших ветвях кленов и пятый стакан виски вечером трудного дня. К полуночи заторы не терзают улицы. Всадник на железном коне легко лавирует в свободном потоке, наплевав на светофоры и скоростной режим. Видеокамеры и тупая прога не определяют размытую полосу с огненным хвостом как транспортное средство, управляемое человеком. Дежурный, отсматривающий трафик Стейт-стрит в прямом эфире, прищуривается на мониторы, списывает все на чаек с озера Мичиган, грязь, косоруких монтажников, неведомый глюк и снова погружается в дремоту над давно остывшим кофе из Старбакс. Не забыть бы выписать люлей айтишникам, чтоб не расслаблялись. Х-р-р п-с-с… Здание Чикагского театра подсвечено сверху багровым, снизу оранжевым. Со стороны кажется, что стены горят. Толпа транслирует в мироздание предвкушение, страх и феромоны. Железные ограждения отсекают тех, кому не хватило баксов на билет, от строя счастливчиков, медленно ползущего к раме у входа. Полицейские устало мажут сканерами по рюкзакам и курткам. Сзади. Спереди. Пожалуйста, проходите. Почему-то никто не обращает внимания на стремительную тень. Подрезав гибридную тойоту, всадник входит в крутой вираж. Колено чиркает по асфальту. Сноп искр взрывается крошечным салютом. Нервно мигают фонари над служебным входом. Лица охранников сохраняют выражение облицовочного кирпича. Они и не такое видали. А всадник наконец останавливает железного коня. Стягивает черный шлем, и ветер, продувающий город насквозь, треплет белые волосы. — Простите… — девушка в косухе из эко-кожи окликает за спиной. — Миз? — Тонкие губы трогает улыбка. — Можно погладить? — Рука с черным маником робко поднимается. Зеленая челка почти закрывает глаза. Косуха из эко-кожи старательно изображает свою бабушку из кокаиновых семидесятых. Получается фальшиво. Не хватает благородной потертости, острого блеска металлических шипов и крепкого аромата Джека Дэниелса, пропитавшего выделанную бычью шкуру. — Можно? — Конечно, миз, — всадник беспечно любезен. Улыбка становится шире. И девушка, споткнувшись о собственную ногу, касается лошадиной морды, украшающей переднее крыло. Пальцы бродят по черному лаку. Голова настолько реалистична, что кажется — вот-вот всхрапнет, заржет и выдохнет струи оранжевого пламени из трепещущих ноздрей. Огонь вырывается двумя короткими вспышками. Глаза вращаются в орбитах. Черное на черном ловит свет фонарей. — Ой! — девушка отшатывается и едва не целует задницей асфальт. — Осторожно, миз, — ухватив за плечо, рука в кожаной перчатке ставит на ноги растяпу. — Всего лишь прикольный тюнинг, — всадник почти ласков. «Когда он слез с мотоцикла?» — мысль выпрыгивает из перемешанных в кашу мозгов. И мгновенно растворяется под вкрадчивым взглядом медовых глаз. Knight Fire дотронулся до нее! Сейди и Лакиша сдохнут от зависти! — На память. — Рука в кожаной перчатка протягивает фото. Камера смотрит на всадника в седле снизу вверх. Белые змеи волос взметнул шальной ветер. Взгляд впился в объектив, наверняка заставив окаменеть неведомого фотографа. Мейл-версия Медузы на тюнингованном «дукати». Горизонт завален набок. Неоновые небоскребы наклонились под углом сорок пять. Над всем царит синяя ночь. — Спасибо, — шепчет счастливая фанатка. Пальчики стучат по клаве айфона. Щелкает камера. Селфи с фотографией Knight Fire, прислоненной к покрасневшей щеке, отправлено в Х.соm. Охранник справа распахивает дверь. Слышен тихий скрип: висящий на спине кофр с гитарой трется о грубую кожу куртки. Высокая фигура исчезает в прямоугольнике света. Конь остается на месте. Никто и никогда не просил отогнать байк на подземную парковку. Никому это и голову не прилетало. Охранник слева думает — с каких ежиков долбанной рок-звезде вперлось допустить до себя эту девицу? Но мысли скоро и привычно утекают в русло предстоящего развода. Мало ли что за блажь накатила на чертова топа Billboard и Rolling Stone. Хищный силуэт байка на фоне светового шума неспящей Стейт-стрит. Почти полночь. Knight Fire не репетирует с самого утра, не орет на звуковика, не гоняет менеджера то за колой, то за пивом, то за бургером в ближайший МакДак. Он бросает Билли Торнтону (ответственному за спецэффекты) короткое «Хай» и исчезает в гримерке со звездой. Билли кивает своей команде, напряженно кучкующейся в сером углу. Все окей и даже лучше. Ни один стробоскоп, ни один прожектор не подключены. И не могут быть подключены. Громоздкий ламповый стек, будто свалившийся в двадцать первый век из славной эпохи Эдди Ван Халена, на самом деле красивая ретро-мебель. Внутри пластиковых оболочек кабелей нет тех самых металлических нитей, по которым бегут импульсы, оживляя шоу в звенящий момент. Штекеры и вилки аккуратно распиханы по разъемам и розеткам. Фейки. Пустышки. Иллюзия обыденности для управляющего, пожарного инспектора, местных рабочих сцены и главное — публики. Звуковик с командой собственноручно расставил, закрепил и уложил неработающее оборудование. Все получают такую оплату за молчание, что сам Билли за год рассчитался с кредитом за дом, отправил старшую дочь в колледж и свозил жену с младшенькими на Карибы. Он — никому ни слова. Даже если предложат втрое больше, что из разряда прилета Супермена на Землю в следующую пятницу. Билли ничего не скажет. Просто не сможет. Нечто, гораздо большее его маленькой жизни, не позволит открыть рот. Билли знает об этом. Где-то в глубине подсознания стоит запрещающая печать. Да и похер. Жить не мешает. Счет растет. Knight Fire не накладывает грим. Он бережно устраивает на продавленном диване жесткий кофр и садится напротив до блеска отдраенного зеркала. Бросив перчатки на столик, медитативно поглаживает крышку обтянутого черной кожей кейса, заботливо оставленного менеджером, как часть спектакля для тех, кого называют людьми. Пальцы скользят по замку в виде лошадиной головы, но не открывают. Только оранжевые искры вспыхивают на вороненой стали. Knight Fire улыбается отражению. — Пять минут, — блеет за дверью менеджер. — Принято, — краешек тонких губ ползет вверх, и улыбка в зеркале становится хищной. Медовую радужку сменяют огненные спирали. Белые пряди шевелятся, отползают назад, открывают чеканное худое лицо. О скулы можно порезаться. Нижней челюстью — расколоть пополам Сирс тауэр. Стрелки? Скучно. Тигровая лилия, распускающаяся от переносицы ко лбу? Превосходно. — Одна минута… В тишине гримерки щелчки кофровых замков звучат как выстрелы крошки-кольта двадцать пятого калибра. Сухо и резко. С глухим стуком крышка ударяется о спинку дивана. Вспыхнув струнами белого металла, гитара прыгает в протянутую руку. Пальцы смыкаются на грифе, и торжествующий звон, заполнив душное пространство, вырывается наружу сквозь закрытую дверь. Модель Tiger Lily, вмещающая в себя целый оркестр. Якобы разработанная совместно с Fender и точно запатентованная тем, кто называет себя Рыцарем Тигровой Лилии. — Иду. Knight Fire не различает лиц. Да это и не нужно. Кончики пальцев покалывает предчувствие. Сила огня вибрирует в каждом сосуде, в каждом гребаном нерве, готовая хлынуть наружу. Он не слышит криков, всхлипов, сдавленных стонов. Сцену чинного Чикагского театра не часто топчут тяжелые ботинки рок-звезд. А он любит театры. На стадионе певцов и музыкантов видно лишь на огромных экранах. Сами они, кривляющиеся на смонтированной платформе, чуть больше воробьев или бестолковой стаи голубей, мнящих себя готичными воронами. Он мог бы предстать перед оглушенной толпой гигантом, собирающим белыми волосами звездный свет ночного неба. Техника начала двадцать первого столетия не приблизилась к уровню, который позволит объяснить новейшими изобретениями столь грандиозное шоу. Жаль. Он не чует вечно пыльных кулис, машинного масла, въевшегося в механизм поворотного круга, гремучей смеси парфюма, дезодоранта и пота из партера. Первый аккорд. С пальцев срывается молния. Гроза и озон. Он вдыхает полной грудью. Сцена мерцает огнями, падающими с небес. Это не имеет никакого отношения к тщательно расставленному оборудованию. Когда-то это называли управляемой магией стихий. Потом — чудесами. Сегодня — это шоу. Перед ним замерший зрительный зал, гитара в руках, пульс музыки в сердце и пламя на кончиках пальцев. Перегруженное овердрайвом интро вспарывает воздух, и толпа сотрясает оглушительными криками академический интерьер зрительного зала. Языки пламени срываются с грифа, летят над головами и колышутся как море. Каждое движение руки, каждый удар по струнам, каждая сыгранная секвенция швыряют вперед чувства, которые рвутся наружу в этот заколдованный час: страсть, боль, радость — все смешивается в звуковом вихре. Он проводник между ушедшим миром и нынешним. Сила огня, данная десятки и десятки тысяч лет назад, ведет сквозь время и пространство. Соединяя прошлое и настоящее, рисует мост из танцующего пламени в грядущее. Последний маг огня. Он чувствует свободу всем телом. А душа стремится в бесконечность, за пределы Млечного пути. Там еще не был. Пока не был. Но обязательно увидит танец далеких планет и галактик. Вместе с Зорианом. Освобожденный, он позволяет тигровой лилии расцвести на головке грифа. Капли лавы стекают с лепестков на сцену. Зориан изобрел «холодный огонь» в начале первого тысячелетия новой эры людей. Ничему и никому сегодня не грозит превратиться в обугленные головешки. Толпа внизу кипит восторженными воплями. Чуткий слух улавливает чьи-то рыдания слева в амфитеатре. Под свист искусственного флажолета крошка-лилия, младшая сестра-близнец цветущей на грифе подлетает к знакомой девушке с зеленой челкой и опускается на плечо. Ту ведет вбок. Лилия гладит лепестками щеку, поправляет выбившуюся из пучка на макушке рыжую прядь. И возвращается к своему владыке. Провожая заплаканными глазами цветок, девушка силится вспомнить. Острые иглы жалят подсознание. Память не отзывается. Волны энергии и экстаза катятся от зрителей к нему. Он возвращает вдесятеро больше, когда рука соскальзывает в оглушительное вибрато. Сцена пылает под тяжелыми ботинками. Цунами звука зарождается на вибрирующих струнах и накрывает зал. Скоро на город сойдет рассвет, и всем, кто попал на концерт Knight Fire, раскроет объятия удача. Власть огня сжигает города, плавит металл и камень, но может дарить тепло мятущимся душам. Этот мир нужно согреть. Здесь слишком много одиночества. Он не одинок. О долгом пути к себе настоящему, обретении мира и покоя шепчут, кричат, гремят раскаленными риффами голос и гитара. Гитара и голос. Наступает момент тишины. Пауза перед финалом. Зал молчит. Но в воздухе гудят электрические разряды. Вот-вот грянет взрыв. Его слова тише шелеста палой листвы и громче бушующего вулкана: — Напоследок… Вы знаете, что, — кривая ухмылка на тонких губах. Под полуприкрытыми веками вращаются огненные спирали. Цветок на лбу вспыхивает и гаснет. Вспыхивает и гаснет. Снова разгорается. — Рыцарь!!! — дружно выдыхает толпа. — Да. «Рыцарь Тигровой Лилии».