Рыцарь Тигровой Лилии

Великобритания, Западный Йоркшир, аббатство Эрдслей, 1822 год Отец назвал меня Зорианом. Что означает начало и конец на староотрантском. Символичную иронию имени смогу понять спустя двести пятьдесят один год. Но сейчас хочу рассказать о другом. В старой Отрантской унии и новой Империи Отранта отец нарекал дочерей, мать давала имена сыновьям. Моя отказалась. Нет, на церемонии вхождения в мир, состоявшейся спустя месяц, она, как предписано, вошла в храм Стихий и, поднеся на вытянутых руках новорожденного к каждой статуе поочередно, произнесла: — Земля, родительница всего сущего, кормящая и исцеляющая, благослови на долгие годы Зориана, сына Айрелии и Марка. — Вода, несущая жизнь лесам и полям, пусть век Зориана, сына Айрелии и Марка пройдет подобно тихим речным водам. — Камень, слагающий горы и скалы, будь благосклонен к Зориану, сыну Айрелии и Марка, не испытывай его гневом лавин, позволь взять малую толику богатств твоих. — Воздух, касающийся дыханием жизни и смерти, приноси на крыльях ветров лишь добрые вести Зориану, сыну Айрелии и Марка. — Огонь, дарующий тепло под крышей и горячую пищу, плавящий металл, закаляющий мечи и мотыги, будь милосерден к Зориану, сыну Айрелии и Марка. В тот день разноцветные вьюнки, оплетающие статую Земли, всколыхнулись. Бледно-зеленый усик вытянулся и нежно коснулся моего лба. Это никого не удивило. Весть, что в роду Дециев появился будущий атлант, разлетелась по городку сразу после отъезда гранды Дорицеи и сестры-повитухи. Еще в тот день пламя, ровно горящее на раскрытых ладонях Огня, вдруг ударило в мраморные своды, оставив черную копоть на чистой белизне. Это заставило служителей и приглашенных свидетелей церемонии испуганно заозираться по сторонам в поисках невидимой опасности. Некоторые заохали, кто-то выругался, несмотря на запрет даже открывать рот всем, кроме матери новорожденного: Стихии должны услышать ее молитвы. Стихии вняли словам печальной женщины. По-своему. Об этом тоже позже. Историю своего рождения и наречения узнаю через шесть лет. Отец расскажет и объяснит — почему мать, не уклоняясь от заботы, оставалась холодна ко мне недолгие годы детства. Мы просидим до глубокой ночи у потрескивающего очага. Наутро воздушный корабль заберет меня в Атлантиду. И потянутся десятилетия учебы, пути пренебрежения и унижения, приведшие к изменению мира… Нынче я живу в замке на западе Йоркшира. Но обо всем по порядку.

─━══─⊱✵⊰─══━─

— Милорд, ваш глинтвейн готов. Побольше гвоздики и аниса, как вы любите. И вишневую наливку не забыла — две столовых ложки. Миссис Энни мне показала, и я выучила ваш рецепт наизусть, не беспокойтесь, сэр. — Новая служанка сжимала серебряный поднос так, что бокал тоненько звенел, грозя свалиться и разлететься по дубовому паркету острыми осколками. — Сэр, я могу снова… если прикажете переделать… заново сварить… Что ж, пора спасать несчастную горничную, богемский хрусталь, мореный дуб и мой вечерний глинтвейн: — Кэтрин, не сомневаюсь ни в учительстве Энни, ни в вашей прилежности. — Освобождая место на заваленном кожаными папками столе, я отодвинул стопку бумаги к чернильнице — бронзовая морда льва посмотрела с неодобрением. Забавная игра теней. — Поставьте сюда, пожалуйста. И на сегодня вы свободны. Доброй вам ночи. Трясущимися руками горничная опустила поднос на зеленое сукно. Мелко покивала, ухватилась за край передника как утопающий за соломинку, сложилась в кривоватый книксен и наконец нервно зашуршала к дверям. Высокие резные створки захлопнулись с неприлично громким в столь поздний час стуком. Впрочем, сегодня я дома один. Бумаги с расшифровкой иероглифов Розеттского камня отослал Шампольону еще в понедельник: предшественникам француза с горящими глазами Акербладу и Юнгу не хватило упорства и ума. Пусть лавры достанутся Шампольону — он и без того страдает мигренями и попытками разобрать иероглифы и демотическое письмо. А мне приятно и немного грустно. Я жил у истоков Великого Нила. Плавал к дельте, когда Верхний и Нижний Египет только становились на путь от тасийских племен к величию. Я дал истоку название Кагера в честь той, чья доброта до сих пор спрятана в сердце. Плавно вытекая из озера Укереве, зеркальная лента медленно вилась между стеной обрывистых серых скал и золотистым пляжем, обрамленным бушующим морем тропической зелени. В зеркале колыхались запредельное небо с белыми клочьями облачного пуха. У меня был кипарисовый челнок: ходить по воде тогда не умел… Скоро французский ученый вскроет конверт и одной тайной станет меньше. Так я, последний атлант Земли, возвращаю нынешним людям знания и память. На письменном столе канделябр в виде трех лилий красного уэльского золота, вырастающих из сердоликового основания. В каждом раскрытом цветке белоснежная свеча. Пламя ровное, яркое и никакой копоти. Свечи в моем кабинете не нуждаются в замене. Дворецким строго-настрого наказано прислуге — свечами в личных покоях лорд Эрдслей занимается сам. Экономка, горничные и камердинеры, как водится, пошептались о причудах богатых и знатных. Потом вернулись к своим делам и забыли. Может, эта новенькая… Кэтрин расскажет в письме матушке и сестрам, что хозяин несколько эксцентричен. Если ей знакомы сложные понятия. Но, скорее, похвалится хорошим жалованием и вложит в конверт несколько шиллингов. А свечи всегда вспыхивают после заката и до первого солнечного луча станут беречь мой сон или, как сейчас, освещать быстрые строки на древних листах. Так Он присматривает за мной, когда власть огня уносит в странствия. Трогательная и капельку наивная забота. Напольные часы отбили двенадцать раз. Гулкие звуки раскатились по комнате, будто неопытный слуга растерял бильярдные шары, и затихли в темных углах. Время позволяет вернуться к записям. Пальцы скользят по атласному листу, исписанному четким ученическим почерком. На языке, который в новом мире знают лишь двое. И сама бумага сделана из ориссанды, морского тростника, певшего когда-то под игривым бризом в прибое у Южного мыса Атлантиды. Самые первые записи. Их и должно привести в порядок, изложив события с высоты прожитых лет. Тысяч лет. Десятков тысяч. Момент своего рождения помнят лишь Изначальные, сотворенные Стихиями на заре мира. Я же появился на свет в семье стеклодува и цветочницы. Этим вечером начну первую главу истории своей жизни. И направлю луч света в самый дальний уголок подсознания: там хранится рассказ отца у очага перед моим отлетом в Атлантиду. Пламя свечей становится ярче.

─━══─⊱✵⊰─══━─

Принимающая роды сестра-повитуха частила над скрипящей зубами от боли матушкой: — Не бойся красавица, тужься, скоро головка пойдет, всё будет хорошо, не принадлежит твой сын Стихиям, гранда наша — ну сестра старшая которая — наверняка напутала, дряхлая она уже, на покой пора… А что он родится третьего числа — так это ничего не значит. Так, ерунда. Ну сама подумай, если б все детки, которые в начале июля на свет пришли, были бы с печатями, что началось бы? Правильно — непорядок и одно беспокойство! Ох, да простит меня Земля, гранда у нас совсем того... Отец застыл в почетном карауле у распахнутых дверей спальни готовый прийти на помощь, рявкнуть на замершую позади служанку с приказом принести еще горячей воды и загодя прокипяченных в целебном отваре полотенец. — Еще разочек, хорошая моя, ты ж сумела близнецов родить: справишься с одним мальчуганом, — продолжала стрекотать сестра-повитуха. Стоило мне издать первый крик, а изнуренной матушке рухнуть на подушки, повитуха замерла с ритуальным ножом, так и не перерезав пуповину. Она склонилась над окровавленными простынями, коснулась моего лба ладонью и процедила сквозь зубы: — Старая дура оказалась права. Прости, моя хорошая… — резко выпрямилась и, воздев руки к свисающему с потолка оберегу — чучелу лесного кота — пафосно возопила: — Айрелия и Марк из рода Дециев, великую честь отказали Стихии вашему дому! Встречайте, Солнце, Луна и Дальние Звезды, несущего печать Земли! Завершив натужную речь, повитуха перевязала пуповину. И острый металл навсегда отделил меня от медленно бледнеющей на подушках матери. — Папаша, есть кого послать в наш орденский замок? Полагается вызвать гранду Дорицею по такому случаю, — зыркнула на оторопелого отца и проворчала в поданное служанкой полотенце: — Пусть разбудят, если опять нахлесталась наливки или чего там за трапезой… Пробери ее понос. Сестра-повитуха наверняка убедила конгрегацию, что их гранда выжила из ума, утопила в красном вине дар предвидения, не может отличить, кто проявится на свет — обычное дитя или несущий печать Стихии. И теперь готовилась принять наказание. Конечно же я не запомнил залитую кровью постель, испуганные лица, натужно пафосные вопли провинившейся сестры-повитухи, но по словам отца всё произошло именно так. Себя помню лет с четырех. К утру отбушевала гроза с гневными раскатами и слепящими молниями. Меня, хнычущего в крошечной детской, отыскали и вытащили из-под кровати старшие сестрицы. Помнится, сначала прибежала Мелисса (она всегда вплетала в косы на ночь синие ленты) подхватила на руки и потащила в спальню, которую близняшкам отвели, когда исполнилось по десять. Мелисса уже тогда была шустрее более спокойной Атии. «Я родилась на два часа раньше! Я главнее!» — вытягиваясь во весь рост, заявляла она всем и убедила даже пузатых заказчиков отца и прислужниц знатных домов, приносящих матушке списки букетов длинной от столицы до Гиблого перешейка. Это вспомнил и осознал позже. Но в тот вечер чувствовал лишь тепло добрых рук. Щеку щекотала пушистая коса, а чуть ниже мотался по голубой рубашке синий бант. Мягкий матрац. Ласковая колыбельная. Глаза сами закрываются под тихий напев, заглушающий нежностью и утешением грохот за стенами. И вот уже утро и радуга в распахнутом настежь окне… Я в летнем цветнике, что позади дома, прячусь за еще не распустившимися розовыми кустами… Матушка бродила среди побитых растений. У растрепанных зеленых рядов стояли помощницы, напряженно склонив головы. Четырехлетний мальчонка не мог знать, что она единственная во всей Отранте умеет выращивать драгоценные айрелии, цветы, в честь которых и нарекли. Мальчонка видел, что мама вытирает слезы запачканным передником. Слышал, как бранит помощниц незнакомыми злыми словами и те, разводя руками, опускают головы еще ниже. Одна решается: — Матрона Айрелия, мы закрыли всё полотном, камнями по бокам прижали. Вот же, смотрите. — Растерянный кивок в сторону плиточной дорожки, на которой валялись сероватые скрученные тряпки и по уже подсохшим камням расползались мокрые пятна. — Грозы у нас редкость, сами знаете… Из храма Стихий гонца не было. Мы бы не пропустили. Ни за что не пропустили бы. Они ж трубят и орут — на Мертвых скалах слышно. Мы как могли… — Подите прочь. Надеюсь, букеты и гирлянды для сиятельной Горианзы уцелели в павильоне? Отвезите. Солнце почти в зените. Живо! И попросите хозяина отправить с вами конюха, а то вазоны побьете, косорукие! Ох… Прячась за взлохмаченными кустами, четырехлетний мальчонка видел, как матушка пошатнулась и осела прямо на мокрые полотна. На скрещенные на коленях руки полились слезы страшнее ночного ливня. И тот наивный я подумал, что получится ее утешить, вернуть на лицо улыбку. Чтобы вокруг лучистых глаз собрались смешливые морщинки, уголки губ поднялись вверх и она обняла бы меня, а потом, подхватив под мышки, закружила. Как делала с близняшками, когда в школе их хвалили за успехи в счете, чистописании и за что-то еще, что называлось Познание Стихий или похоже. Как был босой, я зашлепал по теплым лужам. Брызги превращались в воздухе в радужные россыпи. Это казалось добрым знаком — я собираюсь поступить правильно! Сила Земли перетекала из голых ступней, собираясь на кончиках пальцев, которые уже покалывало. Бережно коснуться левой крайнего изломанного стебля — пусть сердце даст больше силы. Правой зарыться в мягкую почву. Первый кустик распрямился, расправил широкие бледно-зеленые листья, и вот похожие на смятые белые салфетки венчики стали прозрачными, как тончайшие бокалы, которые отец выдувал в мастерской. Они раскрылись, встречая ликующее солнце раннего лета. Я лечил один куст айрелии за другим. В конце бесконечно длинного ряда тяжело дышал: слабому тельцу трудно давалось управлять потоками Земли. Когда последний цветок отозвался хрустальным звоном на легкий ветерок, я плюхнулся задницей в жирную грязь и посмотрел на мать. Она всё так же сидела на мокрых полотнах. Губы вытянуты в бескровную линию. Вместо вееров смешливых морщинок вокруг глаз — одна горестная складка между выгоревшими бровями. Ни намека на улыбку. — Зачем ты так? — Выдохнув, она поднялась и подошла ко мне, — Умойся, переоденься… Уже поел? Тогда давай поскорее. Я быстренько разогрею оладьи… Дел невпроворот из-за проклятой грозы. — Словно спохватившись, наклонилась и взъерошила мне волосы. — Ты хороший… мальчик, Зориан. Слово «сын» она произнести не смогла. К дому брел, утирая невольные слезы. За что? Почему матушка не похвалила? Не покружила над любимыми айрелиями?.. Почему-почему-почему?! Оладьи показались безвкусной картонкой, которой вчера давился на спор с Мелиссой. Яичница походила на мерзкого белого слизняка с желтой блямбой посередине, обнаруженного два дня назад возле кучи компоста. Дни слагались в месяцы. Река времени текла своим чередом. За следующий год произошло еще несколько похожих случаев. Я наконец понял и перестал помогать матушке с летним цветником и в зимней оранжерее. Матушка всегда говорила со мной ровным голосом, никогда не бранила за мелкие шалости и проступки. Хотя сестрицам доставалось чуть ли не каждую неделю, особенно — неугомонной Мелиссе. Матушка следила, чтобы ел вовремя, одевался по погоде и не забывал, заигравшись с приятелями, возвращаться домой с десятым ударом городских часов. Она даже подарила детский карманный брегет из серебра Мертвых скал и научила узнавать время по стрелкам. Но доброй ночи желала, только когда в доме задерживались гости. Ткнув сухими губами в лоб, отстранялась и с беспечной улыбкой лохматила сестрицам по-праздничному уложенные вокруг головы косы: «Пора спать, мои весенние цветочки». Последние слова не для меня. Никогда — для меня. Отец, наоборот, белозубо смеялся, когда после долгих уроков отрантского я пробирался в мастерскую. Он расчистил уголок на столе, заваленном стеклянными трубками и щипцами разных размеров и форм: там меня всегда ждала кружка с ручкой в виде виноградной лозы, а на тарелке лежали бутерброд с сыром и яблоко. Жарким летом в кружке оказывался апельсиновый сок с оранжевыми дольками и колотым льдом. Ближе к зиме отец добавлял в сок анис, гвоздику и капельку наливки из сливы или терпкой вишни с севера Отранты. Жуя угощение, я смотрел, как, раздувая щеки, отец творит чудо из стекла и огня. Бокалы — вытянутые, распускающиеся лепестками словно цветы; зеленые листья дубов, появляющиеся на выпуклых боках из ловких надрезов. Щипцы, раскаленное, почти текущее стекло мелькали в воздухе, и в конце на верстаке остывала фигурка коня с летящей по ветру гривой, или ваза, оплетенная вьющейся розой, или блюдо, на краю которого сидела, задрав клювик, малиновка — вот-вот затрепещет ярко-оранжевая грудка и польется переливчатая трель, предвещая приход весны, одетой в ранние рассветы и журчание ручьев. Так отец старался смягчить жесткость матери. И, думаю, просто любил меня. В тот яркий и горький день после грозы детство для меня закончилось. Сбежав к себе после ужина, долго смотрел в окно: оранжевый солнечный шар таял в лиловых облаках у горизонта, и трава на бескрайнем лугу меняла цвет свежей зелени на густой, почти черный. Я впервые ощутил и принял силу Стихии, что отметила незримой печатью. Потому стал видеть, слышать и понимать больше, чем ровесники. Больше, чем Мелисса и Атия. Даже больше своих родителей. Они не слышали, как копошатся черви и роют норы кроты, растут вглубь корни и, поскрипывая, тянутся к небу кусты и деревья, а внутри их наполняют жизнью соки. Как весь мир стремится в беспечную весну и уже предвкушает озорное лето. Еще стал разбираться в людях — научился считывать скрытые эмоции и чувства по незаметным им самим жестам, едва уловимым движениям бровей, век, губ, наклонам головы… В тот день я изменился навсегда. Матушка определенно чего-то боялась. Частично вуаль тайны приподнялась во время праздника. А спустя неделю узнал чуть больше. Знание вызвало сумбур в сердце и породило новые вопросы. На которые получу ответы спустя многие годы. И звучать они будут как приговор. Я появился на свет третьего дня месяца июля. Скромный, но достойный праздник отшумел фейерверками. Взрослые славно угостились вином, разливаемым из графинов разноцветного стекла, изваянных отцом, в бокалы, которые сделал он же. Мелисса, схватив меня за руку, утащила с террасы за дом и вручила длиннющий шарф с тигровыми лилиями и нежными айрелиями, вышитыми на разных концах старательной, но не слишком умелой рукой: — Братик, ты когда… ну уедешь, возьми его с собой. Атланты и кариатиды разрешают брать вещи на память — я спрашивала, я знаю! Смотри — он большой! То есть длинный! И крепкий! Взрослому сгодится… — Она отчаянно комкала край с огненными цветами, пока сам растерянно держал другой, с серебристо-прозрачными венчиками, — Возьмешь? Обещаешь? Когда закончишь учиться, вернись домой, ладно? Я никуда-никуда не уеду, буду ждать. Папа и мама уже умрут… наверное. Вас там, в Атлантиде, учат семьдесят лет — в лудусе учительница по Стихиям рассказала, мы проходили… Но я дождусь! Мелисса из рода Дециев дочь Марка и Айрелии клянется Огнем, Водой, Воздухом, Камнем и Землей ждать своего брата Зориана! Губы скривились, глаза покраснели. Сестрица хлюпнула носом и прижала к себе так, что у меня затрещали ребра: ее, как и матушки, коснулась Стихия Камня, потому и была сильнее многих сверстниц. Каждого рожденного в ушедшем мире касалась одна из Стихий. Незримую печать служения и силы получал один на десяток тысяч. Слова Мелиссы не стали новостью: та же учительница приходила ко мне каждую неделю. Уже на первом уроке сказала, что когда исполнится шесть, отправлюсь в Атлантиду, больше не увижу родных и друзей. Возможно, не найду собственный дом. Потрясением стали слезы и сестринская любовь. Я спрятал шарф в корзине с игрушками. И мысленно поклялся обязательно встретиться с Мелиссой. Еще понял: матушка не просто так холодна со мной. Ровно через неделю к дому подлетела на караковой кобыле молодая женщина в дорожном коричневом плаще с капюшоном. Следом подкатила крепко сбитая и без особых излишеств повозка с гербом Ордена сестер-повитух, из которой вышла грузная пожилая дама в белой тунике, подпоясанной широкой лентой цвета крови — ступеньки твердого отрантского граба испуганно скрипнули под ногой, обутой в крепкий кожаный башмак: — Благословение Пяти Стихий дому Дециев, — рявкнула зычным голосом, и три подбородка тяжело заколыхались, — Сестра Саломэ, хорош дрыхнуть. Зонт и клюку! Чернокожая девушка (на вид немногим старше близняшек) вывалилась из кареты, держа в охапке требуемое. Раскрыла такой же кровавый купол зонта — серебристая бахрома затрепетала на ветру. А клюка оказалась внушительным жезлом, деревянное древко которого венчала фигурка новорожденного чуть ли ни в натуральную величину. Фигурка была тщательно отлита из неизвестного мне тогда зеленовато-золотистого металла. Забросив учебник арифметики, я таращился из окна своей комнаты на внушительную даму, напрочь позабыв о второй. — Гранда Дорицея приветствует матрону Айрелию и счастлива быть здесь. — Зычный рев всполошил округу так, что на птичьем дворе заголосил петух. А я только сейчас заметил, что матушка спускается с террасы в сиреневой парадной тунике. Рыжеватые косы уложены башенкой, лоб украшен простой трезубчатой диадемой из электрума с аметистами. Мне явно не сочли нужным сказать о важном событии. Что ж, из окна второго этажа хорошо видно всех и всё. Подожду, пока не позовут. Чуть задернув плотную штору, я продолжил наблюдение с более скрытой позиции. И обратил внимание на вторую женщину, значительно моложе эпичной гранды. Прямая словно кипарис она стояла, держа лошадь под уздцы. Лицо, напоминающее древние статуи Стихий, ничего не выражало. Слишком ничего. И чересчур не выражало. Слова гранды Дорицеи подтвердили едва возникшую мысль: — Чего застыла? Сделай лицо попроще, Юлия Младшая. Я старуха — мне можно нарушать субординацию, — но затем грузно отступила на шаг назад. — Опустим традиционные приветствия, матрона Айрелия: Стихии, вне всякого сомнения, не оставят столь достойный дом милостью и гармонией. Кариатида Юлия Младшая счастлива быть здесь. — Уголки губ поползли вверх. На лице нарисовалась любезная улыбка. Слишком любезная. И чересчур улыбка. Мать опустилась на одно колено, туника растеклась лиловым шелком по крапчатому граниту: — Айрелия из рода Дециев приветствует Юлию Младшую и гранду Дорицею. — Да пошли уже в дом, матрона. Запарилась на этой жарище. Старуха я, — тряся подбородками и остальными телесами, гранда затопала по дорожке — только жезл отстукивал шаги, — Сестра Саломэ, хочешь, чтоб меня солнечным ударом шарахнуло? Зонт ровнее держи, порождение пьяного бабуина и слепой ослицы! Сестра Саломэ, выпучив и без того огромные карие глазищи, выровняла зонт над ходячим монументом. Тонкие ручонки едва удерживали внушительную конструкцию. Еще и ветер решил пошалить: сильный порыв зашелестел ветвями платанов, растущих у ворот, и едва не унес зонт в сторону тракта. Несчастная покачнулась, заблудилась в ногах и чуть не свалилась в кусты самшита. — Вернемся — выпорю! — К ору петуха присоединилось истеричное кудахтанье. Высокие гостьи обошли стоящую на одном колене мать с разных сторон. Та, которая представилась Юлией Младшей, первой поставила ногу в дорожной сандалии на ступеньку террасы. Гранда Дорицея закатила глаза. Я подбежал к двери, приоткрыл щелочку и приготовился подслушивать. Мог бы спокойно остаться у окна: следующий вопль гранды едва не сломал потолочные балки: — Матрона, пошли за мальцом! Служанка зашуршала по лестнице и, распахнув дверь, я вышел навстречу, в чем был. Легкая рубаха с широким воротом, короткие летние штаны, сандалии, еще запыленные после утренней игры в мяч с отцом, вполне сгодятся, когда не предупредили о важном визите. Матушка накрыла стол в большом зале, будто готовилась к прибытию императора. Начищенные серебряные кубки увидел впервые: даже на годовщину свадьбы родителей такую роскошь не ставили для гостей. Тушеная оленина, перепелки в белом вине, ранние яблоки и груши, очищенные от кожицы и сваренные в красном, четыре вида сыра, тонко нарезанный окорок косули. В середине красовалась многоярусная и разноцветная башня с карамельными фигурками Стихий наверху: нежно-голубая с плавными изгибами — Вода; ярко-оранжевая в алой мантии — Огонь; Камень походил на миниатюрную статуэтку крапчатого гранита; бесцветно-прозрачное олицетворение Воздуха словно стремилось взлететь; Землю неведомый кондитер сделал цвета темного меда, а голову украшал венок из плюща. Некоторые блюда я просто не узнал. Когда эту вкуснятину приготовили или доставили? Ах да, сам же вчера до полуночи просидел в мастерской у отца и между зубрежкой форм староотрантских глаголов завороженно смотрел на отточенные движения мастера. — Иди-ка сюда, малой. — Тут понял — вместо того, чтобы попытаться выразить почтение гостьям, застыл, таращась на высоченный торт. Гранда Дорицея снова громыхнула: — Иди обниму. Не торчи как городской дурак на площади, — и, тряхнув подбородками в сторону Юлии Младшей, добавила: — Нечего так смотреть. Я — гранда местной конгрегации повитух. Мне любить детей наказали Стихии. Это вы их… Кое-как ноги донесли до громовой старухи. Я оказался утоплен в мягких телесах, а пухлые руки ласково похлопывали по спине. От нее на удивление приятно пахло: персиковым цветом, явно травяным терпким отваром и чуть-чуть вишневой наливкой. Гранда Дорицея разжала ласковые объятия мамы-медведицы и усадила за стол рядом с собой. — Посиди со старухой и поешь вкусненького, пока можно, — безо всяких церемоний навалив на одну тарелку оленины, подкинула туда же подкопченных сладких перцев, а на другую поменьше водрузила верхушку торта с карамельными фигурками, предварительно срубив широкой лопаткой, — Вот теперь хорошо. Стой, у меня ж подарок есть. День рождения прошел, но все-таки. Сестра Саломэ, брось ты хренов зонтик и мухой в карету — где корзина с персиками помнишь, макака с Черных земель? Несчастная уронила сложенный зонт, развернулась в полете и через секунду приткнула на стол добротную ивовую корзину, набитую доверху румяными персиками. Момент разрушил серебряный кубок, грустно звякнувший об пол. — Откуда у тебя руки растут — не рискну уточнить перед второй помощницей Верховной и нынешней матроной славного рода Дециев, — буркнула громовая старуха. Точеное лицо сидящей напротив Юлии Младшей всё так же слишком ничего не выражало: — Вы с отцом обучали мальчика, матрона Айрелия? — В сторону матушки она не повернулась. — Да, Юлия Младшая. С четырех лет он изучает новый отрантский, арифметику, астрономию, а с пяти — староотрантский, начала геометрии и основы гармонии Стихий. Отец каждый по два часа день занимается с ним гимнастикой для укрепления тела. Приглашаем лучших учителей на дом: в городской лудус не принимают раньше семи даже отмеченных печатью. Вот его расписание. — Из ниоткуда выскочила служанка и подала матушке лист бумаги. Та, почтительно склонив голову, протянула его сидящей рядом собеседнице. — Отошлите всю прислугу из главного дома, матрона Айрелия. — Исписанный ровным почерком лист остался в руке матери. — Гранда Дорицея, проверьте, в каких условиях растет будущий атлант, — Юлия Младшая соизволила взглянуть на свою спутницу. — Эй, как тебя там?.. Неважно. Женщина, прежде чем навсегда исчезнуть, отнеси-ка нам с мальцом наверх поесть и попить. Мне воды с вином. Воды поменьше — вина побольше, — громыхнула гранда в сторону замороженной почтительным ужасом служанки, — А потом прихвати с собой черную макаку и накорми, а то худющая, как моя клюка. Матрона, вишневой наливочки, кстати, не найдется? Куда идти? О! Налево и наверх! — Гранда Дорицея загрохотала в сторону лестницы на второй этаж. Обхватив одной рукой корзину одуряюще пахнущих персиков, я взял другой тарелку с тортом: расстаться с карамельными фигурками не помешал бы даже чересчур непроницаемый взор Юлии Младшей. И пошел следом. Крепкие ступени стонали и подвывали. Петух продолжал голосить под аккомпанемент кур. К ним присоединилась коротким ржанием потревоженная в стойле Ирис — кобыла матушки. — Дверь не закрывай пока, — громовая старуха заполнила собой всю комнатку. — Два окна — это хорошо, это светло. Одно — на луг… Живете на окраине — это правильно: рядом с лугами и лесами здоровья от Земли и Воды прибывает. Второе окно — на парадный двор… — При каждом шаге чуть ли ни вонзая посох в несчастные доски, она двинулась к окну и отдернула плотную штору. Вдруг неожиданно плавным, почти грациозным движением развернулась ко мне и задорно подмигнула. Тарелка с тортом едва не вывалилась из мгновенно вспотевшей руки. Дальше произошло чудо: в воздухе мелькнул деревянный конец посоха, из которого на лету вырастали гибкие лианы, зеленые побеги оплели и удержали тарелку, потом отнесли на стол, — Меня тоже Земля коснулась, малец. Пусть в кариатиды не вышла, но кое-какие трюки исполнять могу. Дерево питают Земля и Вода. Посох каждой гранды сделан из вечно живого атлантского кедра — можно пустить поток Силы… остальное видел, — усмехнулась она на мой разинутый рот. Который тут же захлопнул со стыда — только зубы стукнули. Прошелестев полотняной юбкой между мной и выдающейся во всех отношениях грандой, служанка деликатно поставила поднос с угощениями возле учебника арифметики, попятилась к двери и закрыла ее за собой наверняка с облегчением. — Эта вяленая минога Юлия Младшая сейчас занята — мучает матрону сверхценными указаниями. А мы можем спокойно поболтать, малец, — голос прозвучал неожиданно тихо, но отчетливо, звучно. Лился плавно. Будто древняя сказка, стихи или песня. — Спрашивай. — Гранда с трудом уместила себя в деревянное кресло, где обычно сидел кто-то из учителей или матушка. — О! Наливочка, моя ты вишневая! — Стекло звякнуло о стекло, и в бокал с нежными гиацинтами на округлых боках полилась густая темно-красная жидкость. Куры, наконец, угомонились. Петух тоже примолк. А я надеялся, что патриарху птичьего двора не свернули шею. В голове толкались сто и один вопрос. Хотелось узнать всё и сразу. Но первым вылетело: — Гранда Дорицея, сколько ударов плетью получит сестра Саломэ? Наказание за проступок… — Я сжался, не донеся до рта оранжевую фигурку Огня: самой страшной карой матушки был смазанный подзатыльник, который почти всегда доставался непоседе-Мелиссе, и ни разу не видел, чтобы отец поднял на кого-то руку. — Что? За такие слова отхожу тебя клюкой по мелкой заднице, — в нос недвусмысленно ткнулась головка «золотого младенца», — Ох, дуралей, жуй торт и слушай. Сестру Саломэ готовлю себе на замену. Не этим же гусыням пост оставлять… Мозги там, если и были, то сейчас через уши сквозняком со сплетнями выдуло. Некому управлять Отрантской конгрегацией. У меня есть лет десять-пятнадцать, чтоб эту макаку превратить в сестру-преемницу и достойную главу, чтоб никто и чихнуть не подумал, когда время придет! И, по-твоему, как лучше — чтоб я на нее орала или эта минога вяленая резала взглядом за то, что девчонка зонт держит неровно, а? Я поежился при одной мысли о слишком ничего не выражающих взглядах Юлии Младшей. И тут же едва не подавился карамелью от смеха: долговязая, с острым высушенным лицом и белесыми глазами — ведь правда, чисто рыбина с лотка на рынке. — Её в лицо и за спиной называли и не раз назовут макакой. Только со злобой и завистью. Не то, что я… Сестре Саломэ нет у нас равной по способностям. И первое, чему должна научиться, — говорить так, чтобы слушали и слышали. Даже всякие напыщенные Юлии. Понятно, малец? — гранда Дорицея снова подмигнула, опрокинула остатки наливки и устроила один из трех подбородков на выпуклом животике младенца. — Слышал о мерцающих когда-нибудь? Рот склеила липкой сладостью уже вторая фигурка, потому смог только просяще помотать головой. Расскажи, пожалуйста! — Мерцающими называют тех, у кого печать вроде видно, а вроде и нет ее. Просто сильная отметина какой-либо Стихии. Иногда таких детей забирают в Атлантиду. А порой наши сестры с назначенными атлантами государства обучают на месте. Хорошо, знаешь ли, когда человек с мерцающей печатью Огня разжигает с полпинка костер в сырую погоду. А вот если он спалит дом надоевшего соседа со чада и домочадцы — совсем не весело. К суду такого типа не привлечешь: «герой» сидел на заднице в таверне, где его в тот вечер полгорода видело. Ну, думаю, дошло. Силу Стихии нужно уметь контролировать, — голос гранды оставался тихим и напевным. И я осознал: никто ничего не расслышит, даже стоя под дверью. — Сестру Саломэ забрали с востока Черных земель, из Эритреи. До двенадцати с ней занимались в Атлантиде… Она не прошла первое испытание Воды. Не смогла найти гармонию со Стихией Камня, вызвать из-под базальтового пласта воду и создать источник. Повезло, что отправили ко мне, а не в другую конгрегацию. Сокровище же! Я и сама мерцалка, малец. Со мной Земля поиграла и передумала. Проглотив последний кусок торта (за интересным рассказом вкуса толком не различил), я решился осторожно подойти ко второму вопросу. Мозг лихорадочно усваивал новое и задвинул остальные мысли поглубже в подсознание: — Гранда Дорицея, сестра Саломэ может навещать родных? — А оно ей надо? Это у тебя тут дом в два этажа, на столе, вон, лавандовое желе, оленина, наливочка… — Окунув крючковатый нос в бокал, она вдохнула вишневый аромат, пухлая рука опять потянулась к графину. — У нее там то ли восемь братьев и сестер, то ли все десять. Хижина из гов… коровьего навоза и веток, сверху пальмовый веник. И вот очень сомневаюсь, что родители сумели распорядиться деньгами от Совета Верховных как надо. Так-то может. Ну захочет, отпущу на месяц с охраной. Однако пока не просилась. — Гранда… — Да засунь ты эту гранду в труднодоступное место! Дорицея или тетушка. Перед вяленой миногой будешь этикеты этикетничать! — Тетушка, я могу оказаться… мерцающим? — Сердце готово разорваться ровно пополам: сестринская любовь Мелиссы и понимающая отцовская нежность заполняли одну сторону, на другой холодным камнем лежало равнодушие матери. — Не, малец, даже не мечтай. У тебя печать светится — в конгрегации чувствую. Да и в повитухи не возьмут. Мальчиков, не прошедших первое испытание, дрессируют на крутых вояк. Хочешь, чтоб продавали всяким императорам, диоцезиям, магистратам, примархам — кто больше золота отсыплет? Ну, если Стихии смилостивятся, повезет стать ритором в какой-нибудь академии или советником. Атлантам и кариатидам защита не нужна и они сами себе академия… Вот и наладили торговлю, говнюки жадные. У них посуда из резного «шелкового» сапфира, сральники из электрума. Но мало, мало! — Похоже, матушкина наливка оказывала на гранду Ордена повитух такое же действие, как на гостей и заказчиков. — Быть тебе атлантом и служить Совету Верховных в назначенном углу географии. Кстати, щас порадую. Лучше сама, чем кто другой. Обязанности помощников Верховных в башку еще не вдалбливали, потому слушай ушами: Юлия Младшая вторая помощница Юлии Старшей Верховной Земли. Про Верховных хоть говорили эти свиньи с помойки, которых тутошние по скудоумию именуют учителями? — Верховная Воды — Ифэй Белый Лотос, Верховный Огня — Август Изобретатель, Верховный Камня — Саргат Незыблемый, Верховная Земли — Юлия Старшая, Верховная Воздуха — Селена Танцующее Облако, — я отбарабанил выученный урок. — Угу-угу, — с недоумением приподняв лохматые брови, она недовольно посмотрела на опустевший графин вишневой наливки, — Что, уже закончилась?.. Хрен с ней. Так вот, в обязанности второй помощницы входит надзор за учениками со дня прибытия и до получения орденского знака Стихии. Эта вяленая минога будет жрать тебя своими пустыми глазищами раз в месяц, если совсем не повезет, то чаще. Да ладно, отомри. — В тот момент я окаменел от ужаса. — Терпеть ее придется лет двадцать от силы. Юлии Старшей пятьсот годков недавно праздновали: скоро на покой уйдет. Она и так дольше всех в Совете… А Младшая подсидит первую помощницу, а потом и жопу свою тощую на дубовый трон затащит. О! Есть еще одна типа добрая весть для тебя, малец. Атлантов Земли на обозримую историю — воробушек накакал, знаешь? Стихия Земли — женская, дошло? Не жди теплого приема. Будут орать и гонять похлеще, чем я — черную макаку. Только не объяснят ничего, когда сам не поймешь, не помогут. Свои до конца не примут, а для обывателей ты уже чужой. Атланты и кариатиды — не добрая старушка Дорицея. Полагайся лишь на свою Силу. У тебя ее достаточно и даже с горкой. Так-то, малец, так-то. Может, и правда лучше бы в гвардейцы к магистрату какому-нибудь… Ай, в гнилое болото эти вонючие порядки! Обхватив посох двумя руками, Гранда Дорицея уложила два оставшихся подбородка на живот «золотого младенца». Попыталась поудобнее устроиться в кресле, чему подлокотники воспротивились жалобным стоном. С досадой забросила посох на мою кровать и отвернулась к окну, выходящему на луг. Из окна, выходящего на парадный двор, доносился тихий шепот платанов. В комнате одуряюще пахло персиками, терпкой наливкой и кислой смесью тревоги с замшелой усталостью. Разговор окончен. Торопливые шаги на лестнице. Тихий скрип двери. Быстрые, почти неразборчивые слова испуганной служанки «Грнда Дорцея и млдой хзяин, вас зовут». Посох прыгнул в протянутую руку и теперь снова отстукивает каждый шаг гранды Ордена повитух. Первый. Второй. Третий… В зале посредине стола — торт без верхушки. Остальные блюда практически не тронуты. — Нам пора. Исполняйте мои указания, матрона Айрелия. Пусть Стихии не оставят милостями славный род Дециев, — отчеканила Юлия Младшая и, не удостоив взглядом снова опустившуюся на колено матушку, вышла прочь. В распахнутые двери разглядел лишь пыль из-под копыт караковой кобылы и развевающийся по ветру плащ. Громовая старуха презрительно фыркнула вслед и заозиралась вокруг: — Где моя макака? — Со стороны летнего цветника прибежала чернокожая прислужница… Или любимая подопечная? Взмахнула ручками-прутиками, раскрыла зонт и последовала за сходящей камнепадом грандой по ступеням террасы. — Не хворай, матрона, и ты, малец, тоже. Кстати, чем тебе понравилась сестра Саломэ? — Она похожа на Мелиссу, — тогда выпалил первое, что прилетело на язык. — Значит, еще свидитесь. Я зачем-то последовал за ними по гранитной дорожке и только потому заметил прощальный взгляд гранды Дорицеи. Она смотрела куда-то вдаль и сквозь пространство со спокойной обреченностью. А сам наконец разглядел, какие у нее глубокие глаза: такой цвет (припорошенной серебром темной зелени) бывает у хвои древних сосен в дальнем лесу на закате лета. Больше мы не встречались. Вернувшись в зал, застал повседневную суету. Служанки собирали со стола тарелки. Матушка укладывала драгоценные кубки в принесенный ларец красного дерева. Звяканье, чей-то шепот: «окорок и оленину далеко не убирайте», шуршание салфеток, бросаемых в корзину для стирки. Помощница кухарки, выпрямив от усердия спину, тащила в сторону кладовой овальную тарелку с лавандовым желе — оно тряслось и покачивалось из стороны в сторону. Будничные хлопоты принесли смятенной душе живительное дыхание покоя. — Скоро вернутся Мелисса и Атия. Отнесите им в комнату оленины, окорока и по куску торта, — распорядилась матушка в спину одной из служанок. — Только стирку замочу, матрона Айрелия, — отозвалась та и поспешила с полной корзиной на задний двор. — Матушка, позволь спросить. — Я хотел скорее спрятаться у себя, но не мог не попытаться узнать. — Почему ты не сказала, что приедут такие важные гостьи? — Забыла. У меня много дел. Скоро сезон цветения редкой розы Дымный рассвет, купленной у магистрата Мертвых скал. Еще никому не удавалось добиться, чтобы бутоны не увяли, и я обещала самой императрице... Знаешь, столько заплачено за черенки? Ты же не помогаешь больше, — рубанула как ножом и добавила: — Ступай к себе, закончи с арифметикой. Спросить, почему отец не присутствовал, уже не решился. — Братик, матушка, они давно уехали? — По гранитным плиткам дробно стучали копыта, следом несся визг колес. Двуколка, запряженная толстеньким пони, едва не влетела на террасу: разогнавшаяся Мелисса натянула поводья за секунду до катастрофы. Пони вхрапнул и недовольно покивал желтоватой гривой. Атия сидела, крепко держась за низенький бортик, и икала от страха. — Надоело в лудусе торчать! Даже речи Первого императора Цецилия выучила от скуки! — Кто-нибудь, — раздраженно крикнула матушка в распахнутую дверь кухни, — разберитесь с лошадью! Мелисса, Атия, ступайте к себе. Обед подадут туда. — Подхватив обеими руками ларец с серебряными кубками, она удалилась по правой лестнице на родительскую половину. Бледную до синевы Атию вынимал из двуколки прибежавший на шум конюх. Меллиса ухватила с блюда два куска окорока косули, затолкала в рот, жуя на ходу, запрыгала через ступеньку наверх и недвусмысленно распахнула дверь в мою комнату. Отвертеться не получится. — Давай рассказывай, а то я все ногти сгрызла! — Она легко уместилась с ногами в кресло, недавно принимавшее внушительные объемы гранды. Ничего не оставалось, как описать в красках торжественный визит. Я долго говорил, пытался пародировать высоких гостий. Мысли снова взяли в осаду порядком усталый мозг и теребили перепутанные извилины, пока не понял — чем всегда растрепанная рыжеволосая Мелисса с ее молочной кожей и лицом, усыпанным веснушками с апреля чуть ли ни по декабрь, похожа на «шоколадную» сестру Саломэ, чьи жесткие кудри собраны на макушке в круглый пучок так, что ни один волосок не торчит. Обе немного неловкие и порывистые, обе светятся изнутри искренностью и любовью к миру. Для них не существует однозначно плохого и непоколебимо правильного. Обе готовы сделать, что смогут и капельку больше, чтобы успокоить мятежное сердце, и скептически посмотрят на каждый нерушимый догмат. Вероятно, Мелисса еще не осознает себя полностью. Вот единственное различие между ними. — Персики? Откуда? Про сады Ордена все знают! — бойкая сестренка вырвала зубами изрядный кусок плода и попыталась тараторить с набитым ртом: — Пмнишь, мы рнке в столице… блым… щас. — Часть сочной мякоти все-таки плюхнулась на подол темно-серой туники, была подхвачена испачканными соком пальцами и отправлена прямо в глотку, — Фух, видели в столице, ну когда на телегах везли корзины в императорский дворец? Говорят, у повитух прям весь урожай на корню скупает императорская семья по одному малому аурелису за торговую корзину! Ничего себе богатство! Повезло тебе попробовать! — Она ухватила еще один персик, я же с облегчением подумал, что природные сметливость, любопытство и каменное упорство Мелиссы временно перекочевали в желудок. — Возьми себе еще и для Атии — тоже. Давай, сюда положу, — навалив с горкой, протянул всё еще чавкающей Мелиссе самую большую тарелку, — Пятно застирай потихоньку, а то опять попадет. Слава Стихиям, говорить с полным ртом она не стала. Вылупила прозрачно-голубые глаза, благодарно покивала и торжественно, на вытянутых руках, унесла добычу к себе. Я механически принялся за давно остывшую оленину с подкопченными перцами. Слышал, как на заднем дворе загрохотала повозка: скорее всего, отец отвозил куда-то далеко большой заказ. Неужели только поэтому не смог быть рядом?.. Тихо скрипнула дверь, когда тот вошел в комнату, кривовато улыбнулся и взлохматил мне волосы: — Все прошло хорошо, сынок? — предвосхищая готовый сорваться с языка вопрос, добавил: — Мне не положено присутствовать на таких встречах. Дочери — сердце отца, сыновья — сердце матери, помнишь, же?.. Я помнил, помнил и знал, но глупо верил в недоразумение и случайность. — Угостишь усталого путника? — Теперь он улыбался светло, с добрым, самую чуточку лукавым, прищуром, и весенне-синие глаза смотрели с осторожной нежностью, которой будет не хватать до кома в горле, когда… — Трясся до столицы и обратно — спина отваливается. — Вот! — Я хотел отдать целую корзину, пытаясь сказать, что будет тяжело и пусто, когда… что не забуду руки, творящее волшебство из расплавленного стекла, жар мастерской, апельсиновый сок со льдом палящим летом и согревающий напиток с анисом тягуче длинными зимними вечерами. — Ну уж нет — это тебе подарок, — улыбка стала еще шире, осветив уже тонущую в сумерках комнату. — Четыре штуки в самый раз: два мне — два твоей матушке. — Немаленькие плоды уместились на крупной ладони. — Тишины и покоя в царстве сна. Прикосновение обветренных губ к щеке. Усталые шаги. В приоткрытую дверь доносится снизу строгий приказ: «Зажги лампу, убери посуду, налей полбокала сладкого вина. Живо». Частый топот деревянных подметок. Шуршание грубой туники. Разгоняя зыбкий сумрак, масляная лампа освещает так и не убранные со стола учебник арифметики, исписанный цифрами лист желтоватой бумаги и бронзовую чернильницу с таким же блестящим пером. Вежливое: «Тишины и покоя, молодой хозяин». Я наедине с пришедшей легкой поступью ночью и неумолимо надвигающимся будущим. Сладкое вино выпито в три глотка. Засыпая, подумал, что матушка не просто холодна — она закаляет меня перед грядущими испытаниями, как гранда Дорицея — Саломэ. «Атлантов Земли на обозримую историю — воробушек накакал, знаешь? Стихия Земли — женская, дошло? Не жди теплого приема». Я ошибался. Утро влетело в уши надрывным ку-ка-реку: патриарха птичьего двора все-таки пощадили. Скоро поднимется матушка, а нужно успеть раньше посмотреть, что там за редкие капризные розы. Натянув на себя вчерашнюю одежду, подхватил сандалии и скатился в сонный зал, куда уже пробрались прозрачные лучи солнца и улеглись вытянутыми прямоугольниками на шахматный пол. Перепрыгивая с белой клетки на черную, выскочил на террасу. Позади ни звука. Отлично! В летний цветник не заходил почти год — огромный срок для мальца. В глаза сразу бросился защитный тент из тонкой ткани над рядом кустов. Дымный рассвет выглядели как обычные розы: толстые стебли, гладкие темно-зеленые листья. Разве что плотные бутоны были сероватого цвета и казались невзрачными рядом с сочно-алыми или молочно-белыми своих соседок. Мне потребовалось забрать у Земли гораздо меньше силы, чем когда лечил умирающие айрелии… И сам поток, поднимающийся от ступней к вытянутой левой руке, струился легко и свободно. Время замедлило ход. Раскрылся первый бутон и оказалось — лепестки не ровные, а с короткой бахромой по краям. Они не какие-то невзрачные — дымчатые и в глубине, внутри рассветно-розовые. Цветок раскрылся еще больше, являя утренней тишине мягкость восходящего солнца в центре чашечки. Лучик пробрался сквозь тонкий тент. И цветок засиял перламутром: серым по краям, всеми оттенками розового внутри, золотистым в самом центре. Время всколыхнуло пространство, возвращаясь в привычное русло. — У тебя получилось. Я близко не сомневалась, — ровный голос матушки за спиной не заставил вздрогнуть. — Хорошего утра, Зориан. Сможешь так же с остальными? — Конечно. — Я даже не обернулся. — Прекрасно. И… спаси тебя Стихии. — Удаляющиеся шаги и громкий приказ, — Письменный прибор мне быстро и разбудите конюха — пусть скачет к сигнальной башне: добрая весть для императрицы! А я смотрел на чудо, созданное на сей раз собственными руками. Из серых перламутровых «раковин» вставали переливающийся рассвет и юное солнце. — Сынок, завтракать, — с террасы донесся хрипловатый со сна голос отца. — Ух ты ж! Красота какая. Это надо зарисовать. Когда шел в зал, отец делал наброски цветными карандашами, пристроив на балюстраду листок бумаги. Наверняка для бокала или вазы. События последнего года, проведенного дома, неслись быстрее резвых скакунов из далекого Элама. Через два дня после отправки роз в столицу вместо учительницы астрономии пришел высокий худощавый мужчина с высушенным смуглым лицом и коротко представился: — Агаэт Бисхали, ментор и ритор Императорской академии, явился передать знания аталанти Зориану и исполнит дозволенное временем и Стихиями со всем усердием. — Он вежливо склонил коротко стриженую голову, а я почувствовал, что жест предназначен мне, не стоящим рядом родителям. — Аталанти. Так обращаются к будущим атлантам на моей родине. Девочек, которые станут кариатидами, называют каритиди. Зориан, ты знаешь, где находится Элам? — Сухая рука жестко, но одновременно бережно опустилась на плечо. Даже не кивнув матушке и отцу, он увел меня наверх. С тех пор не стало ни единой свободной минуты. Меряя шагами комнатку, ментор и ритор сегодня рассказывал о Северных землях, одним жестом расстилая на столе подробные карты. Завтра, под строгим взглядом глаз настолько черных, что не различим зрачок, я отвечал выученный урок, и мы приступали к отработке поклонов, приседаний, обращений к атлантам и кариатидам разного ранга: похоже, Юлия Младшая осталась недовольна моим поведением. Чересчур недовольна. Затем следовали геометрия с бесконечными чертежами, математика с формулами (продраться через них сложнее, чем через колючие заросли дрока) и даже верховая езда. Мы отправлялись на долгие прогулки в дальний лес. Ехали шагом. Агаэт Бисхали — на эламском жеребце, чья шкура впитала желтоватый цвет родных песков. Я — на свежекупленном пони с пушистой белой гривой и смешным коротким хвостом. С высоты породистого скакуна услышал о покрытых снегом горах и тянущихся вдоль полноводных рек цветущих долинах Элама. Успел выучить основы местного языка: ментор и ритор Отранты сдержанно тосковал по родине — старался передать ее частицу ученику. Но никогда и ни разу не говорил на атлантском. На вопрос — почему, ответил, что это — сакральные знания, и покидающие Атлантиду ученики, которые не смогли продвинуться дальше, подвергаются ритуалу забвения. «Есть легенды, якобы какие-то книги сохранились в северных пещерах Элама… Я не в Эламе, Зориан. Я здесь и сейчас. Лить слезы о миражах над иссохшей пустыней — тратить драгоценную влагу. Никакого прока, друг мой». В глубокой тьме его глаз очертили зрачки ореолы, подобные солнечной короне. От холодного укола ужаса я вцепился в седло. Агаэт Бисхали моргнул и мягко улыбнулся. Мрак и морок пропали. Больше мы не возвращались к этому разговору. За бесконечными уроками, которые не усвоил бы и взрослый, едва не пропустил знаменательные события. Матушка стала поставщицей императорского двора: роза Дымный рассвет, раскрывающая лепестки лишь под суровым солнцем Мертвых скал, произвела фурор на юбилее бракосочетания венценосных. Вскоре почетное звание получил отец: он изготовил кубки и вазы в виде переливающихся серым, розовым и золотистым цветов — посуда превосходно гармонировала с букетами и гирляндами. Шестой день рождения отпраздновали тихо — без родни, знакомых и фейерверков. За ужином мне и сестрам впервые, с молчаливого кивка матушки, подали по куску лавандового желе. Оно оказалось кисло-сладким, чуть горчило, слишком пахло цветами и потому напомнило чистое белье — не изысканный десерт. Мелисса сморщила веснушчатый нос. Атия чинно доела свою порцию. Я тоже подобрал все до последней капли: Агаэт Бисхали научил вежливому терпению. Потом, согласно традиции, мне пришлось встать в центре зала и матушка поднесла прощальный дар. Он точно соответствовал правилам: собственноручно вышитый портрет родительницы был оправлен в овальную серебряную рамку с надписью на вьющейся внизу ленте «Моему сыну Зориану, сердцу его матери Айрелии Деции». Я с поклоном принял и передал замершей рядом служанке. Отец открыл простой ларец из темного граба, и навстречу засиял перламутром кубок в виде той самой «дымной розы», обложенный очищенным хлопком — «Постарайся сохранить подольше, сынок». Осторожно опустив крышку, я защелкнул замок и уже собрался в последний раз уйти к себе в комнату, как вперед выступила Атия. Но традиции не требуют прощальных подарков от других родственников… Атию прозвали Медленной Рекой не только из-за прикосновения Воды. Сестра всегда была спокойной, невозмутимой и какой-то плавной. Но сейчас подрагивающая рука протягивала бутылочку темного стекла с плотно притертой пробкой: — Здесь вода из нашего колодца. Когда станет трудно — глоток поможет уснуть. Совсем немножко — у меня силы не хватило. Прости… Поднимаясь наверх, крепко прижимал к груди подарок Атии. Стеклянный кубок в ларце и завернутый в шелк портрет матушки несла служанка. Памятные дары сложены в дорожный сундучок поверх шарфа Мелиссы, полученного на прошлый день рождения. За дверью тишина: никто не должен тревожить будущего атланта в последнюю ночь. Взгляд уперся в стену. Зажженная служанкой лампа потрескивала, чадила, старательно подсвечивала трещинки на штукатурке, но не могла отвлечь от страха неведомого, сковавшего по рукам и ногам. Короткий стук вырвал из ступора: — Не спится, сынок? Посиди со мной в мастерской. Зажег там камин — лето в этом году не балует. — Отец махнул рукой, приглашая пойти за собой. Печь погашена. Инструменты убраны на полки. На столике, за которым провел многие светлые часы, стоят две простые кружки с дымящимся отваром из листьев, называющихся чаем, — столичная новинка. Пламя вальяжно нежилось в камине, облизывая сухие поленья. Стихия отца — Огонь. Рядом с оранжевыми языками он всегда чувствует себя увереннее. — Мать тебя любит, — сразу без предисловий и расшаркиваний, — Она всегда хотела большую семью и радовалась, когда узнала, что родятся сразу две девочки. «У тебя будут две дочери, а потом у меня будут два сына», говорила она и так весело смеялась… Она очень много смеялась раньше. Помню ее такой… Через три года начала ходить к нашим кариатидам Воды и Земли — покупала у них зелья задорого, чтобы обязательно зачать мальчика. У нас получилось. — По лицу отца скачут ночные тени и отблески пламени, почти скрывают прихотливой игрой искривленный горькой усмешкой рот и жесткие морщины на лбу. — А потом сестра-повитуха сказала, что на тебе печать. Во время родов подтвердилось… Никогда не задумывался, почему твоя мать выращивает цветы? До твоего рождения она следовала пути Камня — вырезала фигурки из оникса, малахита и гагата, собиралась учиться гранить те хрупкие и редкие синевато-лиловые кристаллы, что привозят из Черных земель. Цветами занялась после. Она сошла с пути своей Стихии и сознательно укорачивает жизнь… Больше не хочет большую семью. Детей не хочет. Теперь ходит к кариатидам за другими зельями задорого. Отец резко встал и подошел к едва различимому в темноте шкафчику. Тени и отблески, танцующие на белой рубахе, казались сломанными крыльями. Лента, которой волосы обычно завязаны в хвост, распустилась и мотается по спине, запутавшись в жестких прядях. Сейчас не до мелочей. В кружку с модным напитком полилась остро пахнущая жидкость явно крепче трехлетнего домашнего вина: — Стихии отобрали сына, ее сердце, даже до его… твоего рождения. Не хочет, чтобы это повторилось… Она с самого начала боялась к тебе привязаться — когда увезут в Атлантиду, станет совсем невыносимо. Ты — начало чего-то скрытого от обычных людей, так сказала гранда Дорицея, когда посетила нас по призыву сестры-повитухи. Ты — конец жизни, о которой мы мечтали. Потому и получил такое имя. Начало и конец... Мать любит тебя, сынок. По подбородку текли прозрачные капли. Одна за другой. Одна за другой. Дно кружки глухо стукнуло о столешницу. Отец посмотрел мутными не от крепкого пойла, но от боли глазами и натужно выдавил: — Тишины и покоя в царстве сна, Зориан. Жизнь всегда оказывается злее, чем мы думаем в начале дороги. Ступай к себе. Уезжать на рассвете. Лунный свет расчертил шахматный пол бледными полосами. В открытую дверь зала беззастенчиво вторгались ночные шорохи, шепоты и скрежет цикад. Возвращаясь к себе, осознал: ума недостаточно — чтобы понимать и читать людей, нужен опыт. Мысли, которые виделись правильными, оказались наивными. Выводы — неверными. Ощущения и чувства — обманчивыми. «Жизнь всегда оказывается злее, чем мы думаем в начале дороги» — благодарю за простую науку, отец. Прости, матушка. Мы подвластны Стихиям. Я проснулся до первого крика петуха. Будильник в брегете, срабатывающий через два раза на третий, сегодня исправно выдал перезвон колокольчиков. Слава Стихиям! У меня осталось одно дело. Дом дремал перед рассветом, и никто не помешал добраться до летнего цветника. Полупрозрачную ткань навеса вяло шевелил южный ветерок: сегодня в наш городок вернется запропавшее лето. Под навесом — темные в серых сумерках — готовились не то зацвести, не то завять «дымные розы» Мертвых скал. Стоя босиком на рыхлой почве, призвал силу Стихии, направив поток к корневищам. Бутоны увеличились, налились на глазах. К полудню раскроются. Всё в порядке. Затем, собрав в ладони теплую струю, скатал один, а потом второй шарик. Наполненные силой Земли они напоминали капсулы с коричневатой пылью. Первый шарик исчез в начале ряда, второй — в дальнем конце. Шарики отдадут энергию через год. Капризные «дымные розы» порадуют императрицу и нынешним летом, и следующим, матушка. Как пойдет дальше, ведают лишь Стихии. Прими мой прощальный дар. Стук копыт ворвался в окно, выходящее на парадный сад. Прибыла Юлия Младшая. Агаэт Бисхали рассказал, что следует делать тому, чья участь решена в час зачатия. Подхватив дорожный сундучок, я спустился вниз и прошел через пустой зал. «Аталанти встречает судьбу в одиночестве, друг мой». На террасе, опустившись на одно колено, приветствовал прямую, как мачтовая сосна, вторую помощницу Верховной Земли. Ветер с юга усилился, трепал ее коричневый плащ и даже из уложенной вокруг головы косы выбилась шальная прядка. Едва уловимым жестом вяленая минога (как же не хватает доброты и острого языка гранды Дорицеи!) отправила нарушительницу обратно в строгую прическу. — От лица Стихий и Совета Верховных приветствую Зориана, будущего атланта. — Юлия соизволила спешиться. Крепко держа сундучок за кожаную ручку, я на ватных ногах добрел до растущих у невысокой каменной ограды платанов. — Можешь посмотреть на родовое гнездо в последний раз. Когда и если захочешь навестить место, где по воле Стихий появился на свет, велика вероятность, что оно сильно изменится. — Голос «вяленой миноги» похож на человеческий? Я слышу нотки сочувствия? Да не верю! Но все-таки оглянулся. Справа на востоке рассвет нес первые лучи солнца просыпающемуся городку и плескал малиновым на темную зелень верхушек деревьев. Дорожка из розового в черную крапинку гранита тянулась к террасе с высокими колоннами. Такие же пыльно-розовые и крапчатые, они отбрасывали косые тени на шахматный пол, уходящий в полусумеречный зал. Южный ветер забавлялся с легкой шторой: выдернул из окна моей комнаты, и тонкая ткань развевалась снаружи подобно оторванному от реи парусу, как у потрепанного штормом корабля, увиденного в столичном порту. Интересная и веселая была поездка… — Давай руку, — Юлия Младшая уже вскочила на свою караковую кобылу. — Не бойся, с лошади кариатиды не упадешь… — и добавила после многозначительной паузы, — Если сама не позволю. Прижав к животу сундучок одной рукой, другой ухватился на всякий за плащ Юлии Младшей. Вот и всё. Последний взгляд упал на дорожку: между круглыми кустами самшита точно посередине стоял увесистый на вид белый мешок. В вышивке золотой нитью угадывались символические фигуры Пяти Стихий. Та самая плата Совета за смятые искалеченные жизни.

─━══─⊱✵⊰─══━─

Свечи бездымно погасли: в окна аббатства Эрдслей вкрадчиво и туманно вполз рассвет. Сквозь чисто вымытое стекло можно разглядеть лишь темные силуэты буков и вязов — еще не опавшие листья свисают с ветвей грязными тряпочками. Конец ноября в Западном Йоркшире не самая радостная пора, но спокойная и безмятежная. Изредка нарушаемая истеричным лаем гончих, выстрелами ружей, пением охотничьих рожков, напоминающим скрежет ножа по стеклу и дополненный — для убийственного разнообразия — воплями призрака, страдающего несварением. Охота на лис. Дивная местная традиция. Я смотрел на последний исписанный лист и думал, что хотел бы добавить: кубок с глинтвейном, стоящий возле чернильницы, — тот самый, подаренный отцом; в спальне, на полке шкафа резного дуба хранятся рядом вышитый Мелиссой шарф и опустевшая бутылочка Атии, а портрет матери, всё также заключенный в благородное серебро, украшает стену над комодом в стиле бидермайер. Ничего не уцелело! Я берег детский дорожный сундучок. Использовал целительную Силу Земли, чтобы сохранить ткани и вышивки от тлена. Вода, дарованная Атией, закончилась в первый год обучения, увы. Но склянка лежала рядом с кубком, также упакованная в очищенный хлопок. Когда наступил конец мира Пяти Стихий, банально не успел укрыть защитным пузырем свои главные сокровища. Зато уцелели записи. И память атланта длиннее людской. Знакомый горячий импульс ударил под ложечку. Он уже рядом — самый близкий друг и верный враг, родная душа до конца мироздания. Я подошел к окну. Черный конь с огненными гривой и хвостом несет стройного всадника, взрывая отсыревший речной песок, которым посыпана дорожка. Буйство красок посреди сонного марева радует глаза, уставшие от серой пасторали Западного Йоркшира. Так и не приглушил у коня пламя. Вот позер! Грохот сотряс массивные двери, эхом разлетелся по дому и достиг моего кабинета на третьем этаже. Все такой же мальчишка! — Как поживает лорд Эрдслей в своей излюбленной глуши? Не убит ли сплином и сыростью? — Веселый голос ворвался в кабинет прежде, чем распахнулись двери. Дорожный сюртук расстегнут и отправлен на подоконник. Цилиндр летит куда-то в угол. — Нынешний костюм хорош лишь тем, что мы избавлены от дурацких париков. Видел последний выпуск Repository of arts? Там советуют — я запомнил! «Для визитов на Новый год надеть фиолетовый фрак с бархатным воротником того же цвета, красный бархатный жилет, расшитый золотыми маргаритками, и еще жилет из белого пике с бриллиантовыми пуговицами…» — О Стихии! — Над таким нарядом грех не посмеяться. — Будешь выглядеть, как султан из «Тысяча одной ночи». — Погоди, еще не добрался до штанов и туфель из телячьей кожи с чеканными пряжками! — Пощади — подхватив игру, я картинно простонал, — Лучше расскажи — как там экспедиция Джона Росса. — Ха! После позора восемнадцатого года, когда наш бравый капитан обкурился и узрел в подзорную трубу несуществующий горный хребет, Адмиралтейство не даст и пенни на поиски Северо-Западного прохода! — Получается, под угрозой твои развлечения и приключения с несчастными мореплавателями среди, льдов, тюленей и белых медведей? Так дай ему денег. — Обойдется. У него есть приятель. Тот самый, нажившийся на страстной любви англичан и шотландцев к джину. Его имя Феликс Бут. Слышал в своей глухой норе? Или столичные новости чужды любителям газонов, унылых пейзажей и длинношерстных овечек? Вот если бы ты отправился со мной. — Подмигнув, Он в два глотка выпил глинтвейн и обжег одной из своих манящих усмешек: уголок алого рта поднят вверх, между губами поблескивают жемчужные зубы, белые пряди упали на лоб, под слегка прикрытыми веками бьется живое пламя. — Пхе-кхе, — мой дворецкий покашлял на почтительном расстоянии в добрых пять футов от распахнутых дверей. — Доброго утра, Томас. Распорядитесь, пожалуйста, подать завтрак на двоих в малую Индийскую столовую. — Доброе утро, милорд. Сэр Редли, — дворецкий поклонился нам поочередно, покачивая старательно уложенными сединами. — Будет исполнено милорд. Сэр Редли. — Еще два поклона и он растворился во тьме коридора согласно долгу преданного слуги. — Смотрю, взялся-таки разгребать древнюю пыль. — Длинные пальцы небрежно перебирали старые и новые записи. — Это будет поэма? Собираешься задать жару Байрону и стать кумиром бледных девиц? Или роман? Знаю! Будет нечто вроде трагедии «Граф Джулиан». Тебе не дают покоя лавры Уолтера Севиджа?.. — Ничего подобного, мой дорогой, — отвечаю на колкость мягкой улыбкой. — Джулиан Сеутский обладал необузданным нравом, страдал разлитием желчи, мучился от недержания гордыни и мести. Он более схож с тобой. Я лишь наблюдатель и хронист. — Царапать и царапать пером по бумаге — такая скука, — закатив глаза, Он картинно зевнул. Длинные пальцы прикрыли алый рот. Движение на грани изящества и пошлости. — Идейку донести до нового мира собственные опыты по оживлению трупов электричеством подкинул той очаровательной крошке Мэри Шелли. Пусть она и побоялась включить подробное описание процесса — получилось по-своему прелестно. Но жалкий трус Виктор умудрялся валиться с нервной горячкой по любому поводу! Он совсем не похож на меня. Ничтожество. Полное ничтожество! Не смог принять ответственность за собственное творение. Зато образ «монстра» удался. Когда читал, узнал Наира Санху. Обстоятельства иные, совершенно другой мир, но это был он. Мудрый, стойкий и благородный Наир Санха из Элама… — Тень воспоминаний легла на лицо, приглушив пламя беспечности. И быстро отправилась обратно в прошлое: там самое место. — Здесь очаровательная малютка Мэри не оплошала. — Ваша интрижка еще продолжается? — Я не упустил случая воткнуть шпильку. — Умоляю! Ничего не было. С тобой давно остепенился, поскучнел, утратил пыл и не кидаюсь на каждое смазливое личико. Только через одно! — оставив за собой последнее слово, Он сбежал в малую Индийскую столовую, так и не сменив платья. Поведение, недостойное джентльмена. Томас опять начнет почтительно осуждать, хмуря густые брови, с подобающего его положению расстояния и деликатно оплакивать попранный этикет. Ничего, служишь мне — служи и сэру Редли. А пока не дает покоя смутная мысль. Расплывчатая, подобно апатичному утру Западного Йоркшира, мешает пойти насладиться обществом этого несносного фанфарона и вкуснейшими блюдами, приготовленными поваром из Бенгалии. Сложив разбросанные небрежной рукой листы (старые — в небольшой буковый ларец, новые — в папку французской кожи), я застыл перед столом. Что еще нужно сделать? Взгляд упал на краешек последней страницы рукописи… Едва слышный скрип пера по бумаге. Буквы вьются одна за другой, выстраиваясь в финальную фразу. «Я, Зориан Деций сын Айрелии и Марка покинул город Перейю и отправился в Атлантиду четвертого дня месяца июля в год 10528 от Сотворения человечества».