Рыцарь Тигровой Лилии

Мертвые скалы, далее Отранта, 10649 год от Сотворения человечества Удар. Удар. Еще один удар молота обрушивается на сероватую пластину. Бодрый звон бойка отрантской стали о ритергейнскую разносится по кузнице, отскакивая от каменных стен. Звон рвется наружу — туда, где скалы пахнут морем и солнцем. Стены стоят намертво. Звон рассыпается по углам и обескураженно тает. — Качай! — хлещет коротким рыком Акиллес подмастерье, чья нога дрожит от напряжения на доске кузнечного меха. Вздрогнув, будто его действительно огрели кнутом, перепуганный паренек поддает воздуха. Шумно дышит кожаная гармошка. Жар гудит над горном. Заготовку ждут раскаленные угли, и из серой она становится огненной. Акиллес вырывает металл щипцами и бросает на наковальню. Удар. Удар. Еще один удар завершает изгиб, к которому крепится наплечник. Нет. Так не пойдет. Еще раз раскалить и сменить молот. — Качай! Цикл повторяется. Время движется и замирает под гулкий стук и опаляющий лицо жар. Акиллес швыряет на стол почти готовый нагрудник. Последняя часть — закалка. — Качай! Акиллес купается в запахе светящейся инфернальным пламенем стали. Теперь — в бадью с водой и осколками льда, что доставили засветло с отрогов Амфицелийского хребта. Яростное шипение. Пар окутывает духотой горячей влаги и взмывает к потолку белесыми завитками. Готово. Полировкой займутся другие. А затем он сам украсит доспех узором из тонкой проволоки, нанесет гравировку и покроет серебром. Ха! На парадную безделушку серебра точно хватит. Кому нужен боевой доспех, когда войны ведутся по велению Верховных?! Последняя была вечность назад и лишь потому, что Совету понадобилось объединить Отранту, превратив ее в собственный форпост на обитаемых территориях. В стража, шпиона, надзирателя за остальными странами и народами. Кроме Империи Небесных Драконов. Этих ничем не возьмешь: там сами Стихии поселили свои первые разумные создания. Эксперимент с размножением чешуйчатых монстров закончился фееричным провалом. И после такого великолепная Пятерка диктует людям, как жить. Трясет от восторга до самой селезенки. Замученный подмастерье переступает с ноги на ногу и опрокидывает некстати попавшуюся жестянку. Дробное звяканье бросает Акиллеса из привычной задушенной злости в слабо контролируемое бешенство: — Провались в десятую пропасть! Вслед писку затравленного зверька летит тяжелый молот. Звонкий удар о стену. Глухой — об пол. Дробный стук шагов. Истошный визг дверных петель. Где-то сбоку устало выдыхают мехи, и с робким потоком воздуха из стрельчатого окна ложатся на плечи мимолетная свежесть морских волн и зыбкое спокойствие. Мутное, как жижа в просоленных колодцах на юге Долины Олив. Сегодня доложили. Как там поживают Элени Прозрачная Заводь и расфуфыренный воздухан? Когда дожди? Всадникам Атлантиды не жмет, что люди и скотина загибаются. А к зиме вздернутся даже амбарные мыши… Хотя нет. Не выйдет. У крестьян не найдется и медного асса на конопляные веревки. Лето пылает. — Мой деспатор? — Под рукой Наира даже изъеденные солью петли не скрипят. Или скрипят. Когда хочет предупредить о своем появлении. Зачем делать из непрошедших Первое испытание воинов и убийц? Сражаться не с кем. Убивать некого. Не затем ли, чтоб отправлять к Стихиям неугодных Верховным владык? Хороший вопросец, однако. — Наир-герами, я замудохался как тур, тянущий воз руды от рассвета до Атлантиды пешочком. Если ты сейчас не скажешь, что дедуля отошел к Стихиям, вали к погорелой матери. — Не совсем, мой деспатор. Твой досточтимый дед, государь Ритергейна Эдельвин… — Я знаю, как зовут старого козла. — …приказал принести в покои умиральную купель, — глазом не моргнув, заканчивает непробиваемый эламец. — Добрые вести в нашей глухосрани? Да не верю! — Нервный смех переходит в кашель. Акиллес хватает с верстака кувшин с вином и льет прямиком в глотку. — Сегодня закончил заготовки для ритергейнского доспеха. Собираюсь в нем отправиться к Валерии. И не возражай — Светоотсосный Агриппа уже поправил головушку и вернулся из оздоровительного плавания вместе с доченькой в резиденцию. Мне назначили дату сватовства. Через пятнадцать дней поеду торговать мордашкой и остатками независимости. — Доспех хорош. Великолепная работа, мой деспатор. — Грубая рука перебирает разложенные на столе поножи, наплечники, наручи. Прищуренный взгляд оценивает каждый изгиб, измеряет толщину металла, ищет малейшие огрехи. Акиллес уверен в этом. — Мой деспатор позволит заняться полировкой и сборкой? — Валяй. Но украшать и крыть серебром буду сам. — Благодарю за доверие и честь. — Гигантская фигура склоняется в безупречно выверенном поклоне. Одно мешает насладиться почтительностью грозного мерцающего. Вокруг черных зрачков снова пылают огненные ореолы. Что меня ждет, Наир? С каких тайн не позволяешь снять пеструю вуаль? — Караваны из Элама с водой доползли? — вместо этого спрашивает Акиллес. — Первый уже разгрузили. Ждем на днях второй. — Ну слава яйцам рода Бисхали. Не весь Юг передохнет. Отправь кого-нибудь с головой на плечах проследить, чтоб новые колодцы рыли со стороны Амфицелия, а не Мертвых скал, как привыкли эти выродки горных баранов, и будем уповать на Стихии. Бесцеремонный порыв ветра с берега Отранты гонит в кузню йодистую вонь. Одиннадцатый магистрат Мертвых скал ненавидит издыхающие на валунах водоросли, опаленный солнцем гранит, замок Верхний предел и свою участь. Презирает Валерию Лацию с ее веснушками, рыжими кудряшками, грациозным легкомыслием, что встречается лишь у богатых и счастливых. А ведь наследницу империи придется любить. Или делать вид, что вот-вот сгорит от избытка нежной страсти. Мерзость. — Наир-герами, у тебя осталось маковое зелье? — Сию минуту принесу, мой деспатор. — Он уходит и возвращается со склянкой так же бесшумно, как и появился ранее в кузне. Спустя три глотка, Акиллес замирает, сидя в углу. Его открытые глаза видят пахнущие «дымными розами» звезды, которые рассыпаются на ладони как смеющиеся песчинки. Ритергейнский доспех после серебрения и гравировки изрядно смахивает на отдраенную до блеска аутепсу. Особенно кираса. Акиллес смотрит на свое отражение в гигантском зеркале. По отполированному металлу вьется узор «виноградная лоза», рядом нахально сверкают медальоны. Что казалось роскошным в мыслях, после воплощения выглядит дешевой поделкой. В лучшем случае одиннадцатый магистрат Мертвых скал сейчас похож на сынка вчера разбогатевшего торговца, не потомка рода Бернгхарда. Лохматая голова торчит из «горлышка». Если верить древним сказочкам, Изначальные Воды восхитились белоснежной зимой и подарили нескольким первым людям этот жуткий цвет волос. Цвет усталости, окончания жизни, самой смерти. И никто ведь не думает об этом. Все любуются белыми волосами… Кираса сияет ярче проклятого демонами Элама зеркала, швыряя в лицо пошлую новизну. Из такой «посудины» самое оно наливать подогретое вино на зимних симпосиумах. Аутепса в чистейшем виде. — Найди Наира и скажи — нужно добавить черни. — В зеркале робко появляется вопросительно скособоченное отражение тощего подмастерья. — Наир поймет. Пшел живо. Подмастерье исчезает за дверью. Кираса с грохотом падает на верстак. Поддоспешник отправляется на пол. — Мой деспатор. — Дверь распахнулась вслед за троекратным стуком: сегодня Наир решил предупредить о своем появлении. Интересно с каких демонов?.. — Ты оказался прав. Нужно чернить. Пусть получится доспех предка, вытащенный из сокровищницы. — Будет исполнено, время есть. — Далее следует знаменитая пауза, способная тянуть жилы из живого существа, подобно канители. — Я с вестями, мой деспатор. Достойнейшая гранда Саломэ скоропостижно покинула нас. Вчера, поздно ночью из конгрегации прилетел с письмом белый голубь. Вечером, перед отходом ко сну в покои гранды Саломэ зашли, согласно исконному обычаю, сестра-преемница и сестра-наперсница. Они и обнаружили растекшуюся по полу лужу, промокшую тунику, пояс и блокнот с последними записями дат зачатий. Рядом лежали посох и подпорченная водой предсмертная записка, где сказано, что гранда устала от бремени тяжких обязанностей и просит Стихию Воды принять ее к себе. Письмо подписано новой грандой Нефер и засвидетельствовано уже бывшей сестрой-наперстницей Эларией. — Только не говори, что моей матери опять дурными ветрами башку просквозило! Не заводи песню про «сын — сердце матери» и «она хотела помочь»! Как поможет жениться на Валерии смерть макаки с Черных земель? — Лава внутри вскипает, опаляя ребра. Акиллес бьет себя кулаком в грудь. Пламя радостно отзывается на ярость. Сколько терпеть эту боль?! — При всем почтении, испытываемом мною к сестре Хаймлинде, у нее не хватило бы Сил. Да не нужна ей смерть гранды Саломэ, как справедливо сказал мой деспатор. Убить гранду ордена повитух получится лишь у кого-то из всадников Атлантиды. Есть небольшая гипотетическая вероятность, что на такое способен сильный, специально тренированный мерцающий, но верному советнику неизвестны подобные случаи. — Везение, достойное занесения в фамильные хроники, — «бабочка», не притащила на крылышках очередную беду. — Не совсем так, мой деспатор. Неделей ранее верный советник получил другое письмо — от сестры Хаймлинды. Это нынешняя гранда Нефер дала ей снадобье, от которого император Агриппа повредился рассудком. Не маковый отвар, нет. Снадобье гораздо более сильное, мой деспатор. — Да что, к погорелой матери, происходит? Нефер же эламка?.. Правильно долдонят старухи: творится неладное — ищи след эламской змеи. И какого демона из вашего гадюшника ты молчал, Наир? — Мой деспатор был занят приготовлениями к сватовству, ковкой, составлением официального предложения, которое необходимо отправить императору загодя. Верный советник не осмелился беспокоить своего деспатора такими пустяками. Тем более, что дело разрешилось к лучшему: Светоносный Агриппа Лаций Аквила обрел душевное равновесие… — Хватит лить словесные помои! — Я не сказал ничего, кроме правды. А змей на уборе правителей Элама — лишь символ мудрости, не более. — Заткнись или… или… — Что или? Наир способен перешибить хребет одиннадцатого магистрата одним ударом. — У меня была почти целая ночь для размышлений. И вот к каким выводам пришел верный советник: гранда Саломэ чем-то сильно не угодила Верховным. Весьма вероятно — Верховной Земли Юлии Младшей. За что и поплатилась. — Никак употребляешь собственные зелья? Эламскую отраву подсунула моей матери Нефер, а не грязная макака с Черных земель, не забыл? — Покорно прошу моего деспатора дослушать. Нефер явно покушалась на здоровье императора и коварно воспользовалась безграничной любовью сестры Хаймлинды к «своему сердцу», но было ли ее целью или целью Юлии Младшей расстроить именно сватовство моего деспатора — неясно. Что верный советник может позволить себе утверждать: гранде Саломэ неведомыми путями стало известно о совершенном сестрой Хаймлиндой и тогда еще сестрой-преемницей Нефер. Далее Нефер, точно с позволения и, вероятно, с помощью Юлии Младшей, устранила гранду. К сожалению, сестре Хаймлинде не по рангу посылать белого голубя, а пользоваться сигнальной башней слишком неосмотрительно, потому нам придется подождать день-другой, пока письмо от нее не доставит имперская почта. Тогда у нас появится больше подробностей прискорбного и преждевременного ухода к Стихиям достойнейшей гранды Саломэ.

─━══─⊱✵⊰─══━─

Сегодня мост Благосклонности Стихий пуст. Одиннадцатый магистрат Мертвых скал косится на ограждение из лилового халцедона: от пафосного названия тянет выблевать в залив съеденную утром цесарку. За слишком ранним завтраком Наир нашептал, что появилось народное название — мост Девятки — которое распространяется со скоростью торговых обозов. Медленно, но верно. Атлант с нелепым узлом на затылке оказался хорош. Его почти не хочется ненавидеть. Велел своей шайке защитить павильон государыни Ивиды. Акиллес оборачивается в седле. Истукан все также чернеет между бело-мраморных колонн. Письмо «матери-бабочки» прибыло на третий день после разговора в кузнице и прояснило… ничего оно не прояснило. Разумеется, деталей родительница накидала — пустой породы на всех рудниках столько не наберется. И как она проснулась от ужас какого громкого звона гонга, и как с другими сестрами бежала, теряя сандалии, к Обители Матери Матерей, и как сестра-преемница Нефер звучно объявила с балкона, что гранда Саломэ покинула их, слилась со своей Стихией, а позади всхлипывала сестра Элария, бедняжечка… Наир сумел извлечь кое-что из этого сумбура. «Бабочка» шустро махала крылышками и ухитрилась оказаться в числе тех, кто пролез в опочивальню Саломэ, прежде чем Нефер спохватилась и раздала тумаков. Предсмертное послание написано крупным каллиграфическим почерком гранды. Не подделка. Здесь никаких сомнений. «…Что тоже весьма неплохой результат, мой деспатор»: покивал тогда Наир. Неплохой так неплохой. А пошло оно в десятую пропасть! Размеренный шаг марронского жеребца убаюкивает. Чуть-чуть. Пламя в груди не грозится спалить ливер. Так, слегка прижигает, лижет почти нежно. Впереди личный отряд Серебряные щиты в отрантских доспехах. Шлемы сверкают, парадные копья торчат в небо, сами щиты грозятся затмить солнце. Позади грохочут повозки с шатрами и утварью. Самое ценное хранится в киоте. За стенками прозрачного горного хрусталя — цветок «дымной розы», символ серых отрогов, пропастей без дна и бешеных осенних ветров. Символ стойкости и отчаянной живучести. Одиннадцатый магистрат Мертвых скал едет просить руки Валерии Лации. Резиденция Лациев Аурелия глория разъедает сознание стройностью колонн с кружевными капителями. По белоснежной глади мрамора прихотливо ветвятся золотистые прожилки, перетекая в охристо-медные и нежно-коричневые. Дикий виноград и плющ ластятся к беседкам. Палисандровая аллея приглашает к изогнутой полукругом лестнице. Утонченная роскошь в сочетании с крепкой властью, длящаяся столетия. У Акиллеса по жилам течет ненависть. Надо держать лицо. Не для того он варился в ритергейнском доспехе пять дней с перерывами на мытье в лохани и сон на походной койке. Не для того, чтобы чернеющие у парадного входа преторианцы заподозрили неладное. Акиллес смотрит на распахнутые двери из отрантского лазурного дуба, улыбаясь уголками губ. И благодарит коротким кивком преторианца, принимающего из его рук поводья марронского жеребца. С прислугой нужно быть вежливым. Особенно на публике. Разумеется, с императорской прислугой. Как магистрату ему оставляют меч, но шлем он передает Серебряному стражнику. Два переторианца впереди. Следом за Акиллесом — Наир с киотом. Серебряный стражник со шлемом на согнутом локте. Снова два преторианца. Почетный конвой в черных кирасах с высокопарной надписью «Предан Стихиям. Служу императору». Акиллес упирается взглядом в плащи мрачнее самой тьмы. Шаг. Шаг. Еще один шаг. Сабатоны ритергейнского доспеха заглушают металлическим лязгом даже мысли. Впрочем, о чем сейчас думать? Приветственные фразы, позы и поклоны предписаны еще Изначальными. Третья книга Стихий «Наставления человечеству», глава «Правила сватовства для юных высокородных особ, их родителей и приглашенных свидетелей», страница пятая. Сабатоны царапают роскошь мрамора. Акиллес скалится в удушающе угрюмые спины: вот почему личная гвардия императора носит мягкие сапоги. Чтоб не повредить пол. Их ведут по галерее Дивес донум. Сегодня выставлены напоказ подношения из Империи Небесных Драконов. Вазы созданы из летнего неба, тонки как рисовая бумага и почти прозрачны. Изящные подобно танцовщицам, они стоят на постаментах вдоль внутренней стены, а из открытых арочных проемов на утонченную красоту смотрит та самая полуденная синева. Лязг сабатонов, тихий скрип кожаных ремешков, тяжелое шуршание плащей — звуки улетают на свободу, растворяясь над садом, где пахнет горьким миндалём и ванилью олеандр. Это не кузница в Верхнем пределе с узкими оконцами и гнилостной вонью, да. В малом атриуме наконец-то прохлада и приятный полумрак. Полдень щедр и бросает лучи сквозь прямоугольный проем в крыше прямиком в бассейн, где кружатся над мозаичным дном золотые рыбки. В нишах застыли статуи Стихий. У дверей во внутренние покои также недвижимо чернеют преторианцы. За шлемами не видно лиц. Ни солнечный свет, ни дрожь пламени масляных ламп не отражаются в глазах. Двери распахиваются, когда лязг сабатонов вязнет в багряном ковре. — Одиннадцатый магистрат Мертвых скал Акиллес Иринеид приветствует Светоносного Агриппу Лация Аквилу, выражает почтение его благородной семье и счастлив быть здесь. Да благословят Пятеро этот дом. — Мальчик мой, давай оставим официальные любезности. Я помню тебя еще ребенком. Вы с моей дочерью учились в лудусе. Изначальные простят нас за отступление от их мудрых наставлений, я уверен. — Что-то Светоотсосный слишком любезен. Гладко выбритая физиономия и елейная речь не внушают доверия. Позади суетливо перебирает жемчужины длинного ожерелья Сервилия. Непонятно. Валерия. Что с ней? Она не нанесла рисовую пудру и румяна на празднование дня вступления в возраст разума, но сегодня… Слова императора не позволяет смутному подозрению оформиться в четкую мысль: — Прошу тебя оценить молодое белое вино со склонов Венто осиендали. — Мой доминус гостеприимен и щедр, — Упорно следуя предписаниям, Акиллес склоняется в поклоне. Широким жестом император приглашает пройти между колонн туда, где масляные огоньки рассыпают по мрамору блики сквозь колбы узорчатого стекла. Бронзовые гепарды в прыжке поддерживают столешницу из цельного спила атлантского кедра. У Акиллеса ком в горле перекрывает дыхание. Когда учился в Эламе, повезло прикоснуться к фигурке лани из драгоценного дерева. Более темные годовые кольца походят на слегка разбавленный молоком шоколад, чередуются с золотисто-медовыми. Теплый шелковистый блеск. Аромат кипариса, спелого винограда и шафрана едва касается обоняния. Ни с чем не перепутаешь. — Велика благосклонность Совета Верховных к преданному союзнику — в голосе Агриппы звучит плохо скрываемое самодовольство. — Столешницу изволила привезти сама Юлия Младшая, — дополняет он, усаживаясь на табурет. Край багряной тоги ложится на пол тяжелыми складками, похожими на застывающие потоки крови. Одиннадцатый магистрат понимает — за атлантскую деревяшку можно купить Мертвые скалы и половину Ритергейна со всеми обитателями в придачу. А он сам не стоит опилок, которые стали удобрением для капусты или кустов шиповника где-то в Атлантиде. Он едва замечает, как в десяти шагах полукругом строятся фигуры в тогах и столах. Те, кто должен подтвердить согласие или отказ молодой домины. Вроде тетка с мордой ритергейнского бульдога — старшая сестра Сервилии? Луция? Латеция? Как ее там?.. Едва слышит, как позвякивают браслеты на руках служанки, разливающей соломенно-желтую жидкость по бокалам, разрисованным нарциссами. Ему плевать на едва заметную нотку лайма, исходящую от вина, и вычурные линии узора на пузатых боках. Он отмечает — у Валерии покраснели веки и припух нос. Стрелки, нанесенные сурьмой, рисовые белила и румяна из кошенили не справляются. Она долго плакала? А еще пальцы подрагивают, соскальзывая по стеклянной ножке в форме стебля цветка. — Во славу Пятерых! — Вино из бокала императора выплескивается на мрамор. Агриппа Лаций Аквила смотрит сквозь Акиллеса. — Во славу Пятерых! — выпустив из пальцев несчастное ожерелье, монотонно вторит Сервилия Агриппина и, подобрав другой рукой край шитой золотым меандром столы, льет тонкой струйкой дар склонов Венто осиендали. — Во славу Пяте… — Валерия давится порывистым вдохом, глотает последний слог. Вино течет медленно и обреченно. Становясь резким, почти вульгарным, запах лайма перебивает тонкий букет атлантского кедра. — Во славу Пятерых! Пусть подскажут молодой домине, владычице моей души, правильное решение. — Одиннадцатый магистрат Мертвых скал завершает череду тостов. Резко переворачивает бокал. Соломенно-желтая струя разбивается о бронзовую морду гепарда. — Довольно мыть полы и мебель столь прекрасным нектаром. — Тряхнув медными кудрями, император снова входит в роль радушного хозяина, который не прочь пошутить. — Лучше насладиться восхитительным вкусом. Служанка с кувшином снова выходит из тени. Акиллес делает глоток и ничего не ощущает. Во рту будто вода. Без запаха, без цитрусовой кислинки и ореховых нот. Почему Валерия плакала? — Моя дочь готова тебя выслушать, магистрат. Акиллес вздрагивает. Светоотсосный несомненно и со всех сторон изучил высланное три недели назад предложение. Но знает ли он, что… Валерия выходит из-за стола. Опустив голову, бредет к статуе Воды. Застывает, свесив руки вдоль тела. Свет ламп позади создает забавный эффект: наследница империи похожа на собственную тень. Поздно. Поздно бежать и прятаться. Позор или удача? Сейчас все решится. Встать с табурета получается почти бесшумно. — Молодая домина Валерия, перед лицом Пятерых, слуг их Изначальных, моего доминуса Агриппы Лация Аквилы, досточтимой домины Сервилии Агриппины и всех присутствующих Акиллес Иринеид смиренно вопрошает — окажешь ли ты честь следовать с ним по жизни рука об руку и душа к душе, пока не настанет время ухода к Стихиям? Доспех погромыхивает, когда Акиллес опускается на одно колено. Тяжелая поступь Наира за спиной колеблет притихший полумрак: — Отец моего деспатора отошел к Стихиям, матушка смиренно служит в Ордене повитух, потому со всем почтением к величию и благородству императорского дома Лациев я, Наир рода Санха, несу молодой домине Валерии символ края, который зову родным уже тридцать четыре года. Прими в своей доброте Дымный Рассвет. И суровый гранит рождает красоту, что заслуживает любви. Перед Акиллесом подол светло-абрикосовой столы. Едва виден кончик ступни, обутой в сандалию из золоченой кожи. На каждом ногте — рубин из Мохенджо-Даро. Алые с сиреневым капли «голубиной крови». Валерия переминается с ноги на ногу. Подол колышется. Но Акиллес не должен поднимать взгляд, пока… — Перед лицом Пятерых, слуг их Изначальных, моего доминуса и отца Агриппы Лация Аквилы, досточтимой домины и матери Сервилии Агриппины и всех присутствующих добровольно и с уверенностью отказываюсь следовать по жизни рука об руку и душа к душе с Акиллесом Иринеидом, — каждое слово произнесено четко, невозможно не расслышать. Каждое слово как кинжал отрезает по куску, оставляя обнаженное кровавое мясо. Одиннадцатый магистрат Мертвых скал поднимается и идет прочь. Позади издыхают жалкие ошметки надежды. Впереди грязь, гниение, забвение. — Я, Наир рода Санха, слышал все собственными ушами и видел собственными глазами. И если люди спросят: «так ли это было?», отвечу: «было именно так». Прижимая к груди киот с розой, он следует за своим деспатором. Плечи расправлены. На губах улыбка. Вокруг зрачков полыхают огненные ореолы. Жесткие морщины на лбу разгладились. Ему явно и глубоко плевать на возмущенный ропот плешивых сенаторов и обсыпанных рисовой пудрой матрон на излете свежести. Его час близок. Агриппа Лаций не произносит ни слова. Сервилия Агриппина продолжает терзать ни в чем не повинный жемчуг. У Валерии дрожат губы. Акиллес не помнит себя. В галерее лезут в глаза вычурные вазы. Драконы Воздуха, плавающие в облаках, Драконы Земли, обрамленные пышными пионами, Драконы Огня, нарисованные киноварью, парят над изумрудными вершинами. Меч. Ему оставили меч. А вот и выход. Прямиком к Стихиям. Он бы справился с одним преторианцем. Их тут сколько? Четверо? Ничего, скоро сбегутся со всей резиденции. Меч рассекает воздух и ближайшие парные вазы взрываются брызгами кобальтовых узоров. Еще взмах — и плавные киноварные изгибы рассыпаются мелким крошевом по мрамору. Тонкое звяканье осколков сливается в единый жалобный крик под свист тяжелого меча. Где же вы, защитники императорского барахла? Преторианцы отходят ко внутренней стене, открывая путь. Понятно. Светоотсосный не позволит испортить репутацию. Не бросит широким жестом последнюю милость — умереть в поединке. О да, когда нечем станет платить налоги, Одиннадцатого магистрата опустят до простолюдина. Может быть, назначат ежегодное содержание за счет отрантской казны. Пусть подыхает медленно. Пусть видит, как Верхний предел топчет сапог прокуратора. Акиллес ювелирным движением рубит пополам сумаховую глазурь с рельефными стеблями белых хризантем. Черепки на мраморе похожи на слезы. Он вырывает поводья из рук преторианца — тот быстро отшатывается. Марронский жеребец несет по булыжной дороге, но Акиллес дёргает повод вправо и мчится к буковой роще. Дальше — густой смешанный лес скрывает от вальяжной роскоши резиденции, Светоотсосного, его покорной супруги и Валерии с зареванным лицом под слоями белил. Дочурка попыталась противиться веценосному папаше, тот поставил ей голову на место, возможно, парой оплеух. И дело сделано. Правильные слова сказаны. Он не знает — куда и зачем скачет. Рубит ветки, вонзает шпоры в бока, не замечая хрип коня. Слух осторожно задевает журчание ручья. Вязко успокаивает, зовет за собой атласным шепотом: «Иди к воде. Вода защитит и остудит пламя внутри. Ты обретешь мир и вечность. Иди на зов воды. Она раскрыла прохладные объятия лишь для тебя. Иди к воде». Журчание зовет, звучит ярче и ярче… Когда передние копыта не находят опору. Акиллес вылетает из седла. Небо смешивается с желтовато-бурым склоном, пучками темно-зеленой травы, серыми камнями. Последнее, что ловит затухающее сознание — кривая сосна, вцепившаяся корнями в крошечный уступ.

─━══─⊱✵⊰─══━─

— …тебе повезло, Акиллес Иринеид. На твоем пути не попались острые камни, земляной склон смягчил падение. Лежи-лежи, дай потокам Земли и Воды сделать свое дело. — Он замечает рукав темно-коричневой рубахи, край плаща. Слегка встревоженное лицо склоняется к нему. На длинной цепи из бронзы мотается туда-сюда медальон с цветком вьюнка и листом плюща. Зориан Девятка. Где-то рядом бьется о пороги горная река. С уступа машет длинной веткой знакомая сосна. На небе ни облачка. — Ну и какое дело собралась делать Вода? Она позвала меня за собой, а над результатом ты сейчас трудишься. Впрочем, не отвечай. Сам догадался: милосердие Воды — дать мне сдохнуть раньше публичного позора. Я был не против, а ты все испортил. — Кинжальная боль слева заставляет сжать зубы до скрежета. Он не позволит себе стонать. Только не перед всадником Атлантиды. — Потерпи. Шестое и седьмое ребра сломаны в двух местах каждое. Хорошо, что не проткнули легкое или сердце… — Девятка вытирает ему пот со лба полой плаща. Ну надо же, какие почет и уважение. Потом закусывает нижнюю губу, карие глаза сужаются: — Подожди, кто позвал, неужели наша Элени? — Мне-то откуда знать?! — огрызается Акиллес. Боль слабеет, вместо тупой рези в боку накрывает усталое безразличие. — Голоса ее раньше не слышал, а сама она не соизволила показаться. Да и насра... — Ты услышал голос… женский? — Девятка склоняется ниже к самому лицу. Медальон гипнотически качается перед глазами. — Точно не мужской. — Прости за не слишком деликатный вопрос. Твой первый советник — эламец Наир, так ведь? Ты… ты не баловался их запретными зельями, помрачающими разум и чувства? — Ни вчера, ни сегодня. Когда собираешься свататься к Валерии Лации, не станешь глотать маковый отвар. Хотя стоило бы, знай я, чем закончится. Она отказала. Вернее, Светоотсосный папаша послал к погорелой матери головешки подсчитывать. Мне конец, Зориан Девятка, понимаешь? Ты спас последнего магистрата Мертвых скал, можешь гордиться и в личный кодекс занести как курьез. — А, людская политика. Она вне нашего служения. Атланты и кариатиды, трудящиеся на благо обитаемых и необитаемых территорий, не могут вмешиваться без прямого приказа Верховных или Нижнего совета. — Не могут вмешиваться. Шикарно. Что насчет засухи на юге Мертвых скал, не изволишь сообщить, атлант Земли? — Лава в груди закипает, перед глазами плывут бордовые круги. — Вы же служите людям, животным, растениям. Вроде как гармонию в природе поддерживаете. Просра… проспали свое великое служение, получается? Так или не так? — Прости, — Девятка опускает взгляд и странно дергает плечами. — Тучи, заливающие запад Ритергейна, все-таки перевалили через Амфицелий. Мы с Аллардом и кариатиды Земли и Воздуха с другой стороны исправили досадную оплошность Элени. У вас уже три ночи идут дожди. Ты ж был в дороге, не знаешь… Нет-нет, никаких селей и обвалов — я слежу. Наш атлант Камня — тоже. — Рука осторожно приглаживает волосы. Мгновение спокойствия гасит резкий треск. Акиллес пытается повернуть голову. Боль ворочается внутри черепа тяжелыми булыжниками. Он видит круп, хвост и задние ноги марронского жеребца. Остальное закрыто сидящим напротив Девяткой. — Лопнули сухожилия и отвалилась бедренная кость. Уже заработало ускоренное разложение. Прости, неприятное зрелище. — Девятка виновато ежится. — Ее переломало посередине и вывернуло из сустава. Обломок торчал вверх. Когда Салмайя принесла меня сюда, конь был уже мертв. Мне жаль, Иринеид. Марронская порода не такая резвая, но выносливее эламской... крепкая, статная порода. Акиллес кривит рот. Что несет это пугало с гнездом на башке! С беловатых костей стекают шкура и мышцы. Черное, темно-красное, алое, розовое с желтыми прожилками, медленно расплывается, сливается в тошнотворно-ржавые лужи, которые поглощает тускло-серый песок. Несет горечью, кислятиной, работягами с рудников. Повезло не лицезреть во всей красе и вони кишки с их содержимым. — Прости, ты не должен был видеть, не сегодня. Предлагаю отправиться ко мне. Выздоравливать лучше в сухой постели, а не на мокром берегу. Могу отправить скворца в Верхний предел — предупредить советников. — В глубокий омут через дохлую клячу! Поехали. — Без пяти минут простолюдину незачем слать гонцов. Надежда войти в Ритергейн как жених наследницы Отранты растворилась в песке вместе с останками коня. — Диаран хи лэн, Салмайя, — призыв перекрывает рокот реки. Из-за поворота показывается приземистая кобыла атланта. Степенно ступая, шагает сквозь резвящуюся на валунах воду. Можно подумать — под копытами лужайка императорской резиденции или Бычий тракт. Коротко ржет, трижды фыркает и презрительно косит жутким овальным зрачком на бледно-голубой радужке. Акиллес ей явно не по вкусу. Да и к эламским гадам. — Ничего не поделаешь, моя хорошая. — Девятка улыбается легко и чуточку насмешливо. — Придется отвезти его к нам. Салмайя снова фыркает, но подходит ближе и подгибает передние ноги. Акиллес не понимает, что уже в седле: щуплый атлант закинул его одним махом. Они взлетают. Река, обрывистые берега, сосны, ели, редкие вязы со светлой листвой на фоне густо-зеленой хвои уходят вниз. Вокруг оглушающая чистотой лазурь и ветер, пахнущий бесконечностью. Акиллес закрывает глаза... — Проснись, подлетаем, Иринеид, — голос деликатный, почти извиняющийся, — скоро окажешься на мягком матрасе. Внизу плоская блекло-желтая крыша, дорожка, вымощенная брусчаткой, проложена от символических ворот до лестницы в шесть ступеней. Кусты самшита круглятся по обе стороны от входа. Клумба айрелий, базальтовая скамья, виноградная лоза на деревянных шпалерах. Слишком простенько, без претензий. Так живет всадник Атлантиды, который может позволить себе фонтан из лилового виолана и дом, отделанный ониксом. Откуда показная ущербность? Похожие домики чахнут на задворках мира, где время замедляется до бульканья каши на полудохлом очаге. Не в набитой аурелисами, бурлящей симпосиумами Отранте. Одни айрелии портят живописную бедность. Вроде Наир говорил, что Девятка из Дециев, его мамаша выращивала их для тогдашнего императора. Мысли в ушибленной голове выжигает зарница перед глазами. Тигровая лилия. Цветы, растущие из одного стебля, светятся изнутри оранжевым. Черные крапинки на огненных лепестках — прогоревшие угли. Лилия гудит подобно раскаленному горну. Зовет. Тянется навстречу. — Зориан, что это? Растет у крыльца. — Ты… ты ее видишь? Ликующее ржание едва не вышибает из седла. Страховидная кобыла Девятки рысит по брусчатке, но стук ее копыт едва различим. Перед домом взмывает на дыбы жеребец. Вороная шкура отливает цветом венозной крови. Грива и хвост — живые языки пламени. — А это кто? — Акиллес задыхается. Лава в груди бьется о недозажившие ребра. — Ты и его видишь?