Чужая боль — его наслаждение.

Глеб ходил туда-обратно по квартире, нетерпеливо поглядывая на часы. Ждал Серафима. Что, в общем-то, довольно необычно. Впервые за все время Сидорин согласился приехать. Последние полтора года Викторов влюблен в него был безумно. Но Серафим того словно не замечал, — а, стоит уточнить: не замечать было невозможно, — но, скорее, делал вид, что не замечает. То умело ускользал от предложений встретиться, куда-то вместе пойти; то у него вдруг появлялись очень срочные дела; то вообще просто игнорировал сообщения и звонки. Однако когда в общих компаниях пересекались будто специально дразнил — то приобнимет «по-дружески», то якобы случайно проведет рукой по талии, или придумает что другое — например, лезть ко всем подряд начнет. В такие моменты ревность Викторова особенно возрастала. Но и Серафиму-то сказать он ничего не мог — кто он такой, чтобы что-то выговаривать? Они ведь мало-- не вместе; они даже не общаются. Вот на таких вот эмоциональных качелях развлекался Викторов последний год: то взлетая с уверенностью, что Сидорину не безразличен; то с огромной высоты падая вниз, понимая, что Серафиму на него, мягко говоря, плевать с высокой колокольни. То, что чат их не читал никто, кроме самого Глеба, уже стало настолько обыденно, что Викторов начал даже иногда личные сообщения Сидорину использовать как избранные в телеграм, смирившись с тем, что тот туда даже не заходит (уже недели три как ни на одном отправленном сообщении не появились две галочки). Глеб, скорее всего, понимал, что написывая и названиванивая Серафиму каждую ночь он лишь с каждым разом все сильнее унижается, однако ничего с собой поделать не мог. Так хоть получалось убедить себя в том, что от него самого ничего не зависит — ведь делает все, что в его силах. И вот сегодня он снова не удержался — написал. И позвонил. Разумеется, не надеялся даже на ответ, что уж там на положительный. Однако в этот раз все случилось по-другому. Сидорин неожиданно поднял трубку. И, на внезапное предложение, впрочем, больше напоминавшее просьбу, пообещал приехать. Мало этого — даже время в которое приедет назвал. И вот сейчас, нервно переплетая пальцы и наворачивая круги по квартире, Глеб все никак не мог понять, что же заставило Серафима, которому, по его наблюдениям, на Викторова абсолютно поебать, во-первых снять трубку, а во-вторых еще и согласиться. Может, ему просто скучно, а может, и присутствует что-то еще… Из раздумий Глеба вырвал резкий звонок в дверь, прозвучавший оглушительно в мертвой тишине квартиры. Викторов от неожиданности подпрыгнул, ведь ожидал, что Серафим не приедет, а согласие — обычная шутка, что бы поматать нервы кудрявому. Мигом парень подбежал к двери, и, даже не посмотрев в глазок, открыл её. Неожиданно, но на пороге действительно стоял Сидорин, сразу же притягиваясь в объятия к Глебу. Руки его сразу легли на талию Викторова, крепко сжимая, до ощутимой боли, где, наверное, останутся красные следы. — Ты чего? — пролепетал Глеб в изумлении, но отстраниться не пытался. Серафим его обнимал так редко, что даже такой прилив тактильности был для него приятным. — Я? Просто обнимаю друга, — Серафим аккуратно переложил руки на бёдра парня, что уж никак не походило на дружеские объятия. На пару секунд Глебу показалось, что у него на лбу появился значок загрузки, пока тот пытался осмыслить действия Сидорина. Если в современном обществе дружбой является холод и вечный игнор, то они явно лучшие друзья. А за бёдра держит так, будто Глеб лично вчера ноги перед ним раздвигал, а этот хочет повторить. — М-может, лучше чай попьём?..— прошептал Викторов, сам не узнавая свой голос. Высокий, и в то же время хриплый. На лице Сидорина расплылась ухмылка, и, под жалобным взглядом парня, прижал того к стене, завладевая его губами в жгучем поцелуе. Холодок пробежал по спине, а дыхание сбилось так сильно, что сделать короткий вдох уже было проблематично, что уж там говорить об ответе на столь неожиданное действие со стороны возлюбленного. Со временем поцелуй становился более настойчивым, горячим и интимным. Не таким, как целуются парочки в парках, а таким, словно сейчас всё это перерастёт в нечто большее, чем обычная встреча. — Нахуй чай, малой, у меня другие планы.— Серафим подхватил Викторова под подмышки, неся того в комнату так, словно котёнка с собой спать несёт, а не человека целового. Занеся того в комнату, Сидорин кинул Глеба на кровать, мигом стягивая с себя штаны с трусами. Глеб невольно зажмурился, отказываясь воспринимать всю реальность происходящего. Нет, это сон, сейчас он проснётся один в комнате, без Серафима и облегчённо выдохнет, понимая, что всё самое страшное осталось лишь в голове. Но этого не происходит, а грубые руки Серафима возвращают его в реальность, притягивая за кудряшки к себе. Головка члена упёрлась в губы, пытаясь с силой проникнуть в рот. — Открой рот, мудила, — голос Серафима прозвучал жёстко, властно, не оставляя парню никакого выбора, кроме как повиноваться, унижая себя одним лишь положением. Тело инстинктивно напряглось от осознания, чего именно хочет Серафим. Подчиниться было страшно, а не послушание обернётся для него плохо. Пока парень размышлял, по щеке прилетела жгучая пощёчина, сильно ужалившая половину лица. Ну кто его заставлял Серафима к себе звать?!. — Нет... Пожалуйста…— прошептал Викторов, захлёбываясь в слезах. Прилетела вторая пощёчина, и ничего, кроме как взять в рот не оставалось, и принять то, что теперь он испорченный, использованный. Серафим проник в его рот полностью, ударяясь о заднюю часть горла. Рвотный рефлекс? Ему было всё равно, самое главное — удовлетвориться с помощью беспомощного тела, которое явно не знает что такое самооборона, не хотя причинять хоть какой то вред Сидорину. Всё, что остаётся — терпеть. Терпеть, когда тебя насилуют. Терпеть, ведь ты беспомощен, как цыплёнок на убойне. Пару толчков были самостоятельными, потом Сидорин, запутав длинные пальцы в кудрявых волосах, сам стал руководить процессом, не оставляя шанса даже оттолкнуть его. Единственные вариант — принимать то, что им пользуются как ебучей игрушкой, совсем не жалея его чувства. Потом всё равно бросят, ведь он никому не нужен. — Блядь, отлично сосёшь, — Сидорин усмехнулся. — На огурцах тренировался? Кажется, теперь самооценка упала ниже плинтуса. Нет, еще ниже. Разве можно быть таким бесчувственным? Морально убивать человека сможет только Серафим, как казалось Глебу. Слёзы из глаз струились по щекам, не желая останавливаться, а саднящая боль в горле никак не прекращалась. Сколько прошло времени? Глеб не знал, но понял, что пытки скоро закончатся, ведь член во рту начал активно пульсировать, уведомляя о предстоящем оргазме. И он был прав — вскоре Сидорин кончил тому в рот, и выбора, кроме как проглотить, не оставалось. — Это всё?..— прошептал парень, когда Серафим соизволил отпустить его волосы. — Это только начало, дорогой.— грубый голос Сидорина был словно смешан с ядом, что так и норовит отравить, живой клетки тела не оставить. Толкнув Викторова назад, Серафим навис сверху, прижимаясь всем телом к его, заглядывая в глаза, словно в душу смотря. Губы облизывает, прижимаясь ими к шее Глеба, чуть засасывая нежную кожу, оставляя мокрый след, вытягивая из парня глухой стон. Сидорин быстро расправляется с одеждой Глеба, отбрасывая её в самый дальний угол комнаты. Перевернув Викторова на живот, большими пальцами раздвинул ягодицы, пытаясь на глаз оценить ситуацию, и то, сколько дискомфорта тот будет ощущать при самом процессе. Вошёл грубо, без предупреждения и растяжки, выбивая громкий визг из Викторова. Ему нравится это. Пока он задыхается в собственных слезах, Серафим получает удовольствие. Толчки грубые, усиливающиеся с каждым ударом кожи о кожу. Чужая боль — его наслаждение. — Остановись! Прошу, хватит! — кричит Викторов, пытаясь ногами отбиться от Серафима, в попытках хоть какой-то физический вред нанести ему. — Рот свой закрой! — неожиданно грубо ответил тот, без насмешек и прочего. Чистая злоба и ненависть, которая читается, как открытая книга. Серафим хватает кудрявого за бёдра, сжимая так, что синяки точно останутся, и продолжает вбиваться в беззащитное тело, трясущееся от рыданий. Глеб вжимается в подушку, прикусывает наволочку зубами, и хнычет громко. Комната застелена пеленой мрака, удушающей и холодной. Даже светильник у кровати не помогает, весь мир стал серым, жестоким. Его ненавидят просто за то, что он есть. Его хотят, но не как любимого парня, а как игрушку для удовлетворения. Он жалкий. Вскоре Сидорин изливается внутрь, опираясь руками о спину Глеба, громко переводя дыхание после столь увлекательного процесса. — Ты молодец, конечно, — заключил Серафим, выходя из парня, и хватая свои штаны, что лежали совсем неподалёку. — За услуги твои. — пошарившись в карманах, бросил на кровать сто рублей, и без лишних слов, одевшись, выходит из комнаты, а чуть позже, и за дверь. Ушёл… Действительно ушёл. Еще и деньги ему кинул, будто он оплачиваемая, причём дешевая проститутка. Как в трансе каком-то, Глеб медленно поднимается с кровати. Пошатываясь, идет в ванную, стягивает с себя футболку, закрывает за собой дверь-шторку душевой кабины. Включает кран, выкручивает горячую почти на максимум. Вода, от которой идет пар, обжигает нежную кожу, принося боль, но Глеб холодную не включает. По лицу продолжают течь слезы. Почему он так с ним поступил? Глеба накрывает волна злости. Не на Серафима — на самого себя. Как можно было допустить это? Как он вообще мог подумать, что у него с Сидориным что-то получится? Викторов царапает собственную кожу, словно пытается ее с себя содрать. Ему противно просто от того, что такое случилось с ним. Противно находиться в своем теле. Противно от самого себя. Он ведь был уверен, что Серафим приехать согласился потому, что тот ему интересен… Глупо было так думать. Очень глупо. Но все же… За что он так с ним? Ну за что?..