В главной роли Леви Аккерман

      Леви предполагал, что после ночной суматохи, вопреки заверениям Ханджи, на кухне останется бардак, поэтому встал пораньше. Как выяснилось, он недооценил своих соседей по дому. Попытка уборки явно была: кто-то старательно размазал муку мокрой тряпкой по всему полу. За ночь она ссохлась в твёрдое тесто, и Леви пришлось попотеть, чтобы вычистить межплиточные швы, поэтому в шесть утра он повторно пошёл в душ. Нанаба и Моблит, отправившиеся ко сну позже привычного, ещё не выходили, и даже петушиные песни не могли разбудить уставшего хозяина курятника. Благодаря этому Леви позволил себе поторчать в душе чуть подольше, разглядывая свои удивительно гладкие ноги. Стоило сказать Изабель, что эпиляция у неё получается лучше ресниц.       Леви не ждал беды в ванной, особенно, в такую рань, но она налетела ровно в тот момент, когда он вышел из-за шторки и взял в руки полотенце. Дверь, которую он по неудачному стечению обстоятельств забыл запереть, распахнулась.        – Леви! – задыхаясь от бега, воскликнула Ханджи. – Я так и знала, что это ты тут.       Провал был нелеп в своей простоте. Леви замер, держа полотенце на уровне бедер. Отступать было поздно, он ждал, когда Ханджи как-нибудь прокомментирует увиденное.        – Я сначала в спальню пошла, но там пусто, а потом слышу, что вода шумит, – продолжила девушка, словно ничего не заметив. – Ты прости, что так врываюсь, но ситуация критическая во всех смыслах. Смекаешь?       Ханджи попыталась подмигнуть, но у нее никак не получалось сделать это одним глазом. Только в этот момент Леви заметил, что на девушке нет очков.        – Доброе утро, – сказал он, чтобы что-то сказать.       Очков не было и в руках Ханджи, карманы полосатой пижамы ничего не оттягивало. Не веря своему везению, Леви медленно поднял полотенце до уровня груди и обмотался. «Насколько же хреново она видит?» – подумал он.        – Да ты не стесняйся, – отмахнулась девушка. – Я всё равно вижу только силуэт. Такая вот природная цензура.        – А что случилось-то?        – Говорю же, критическая ситуация. Затопило меня.        – Нужно вызвать мастера, – всё ещё не понимая, сказал Леви.       Он пытался прикинуть, что за труба могла затопить Ханджи, но сомневался, что над гостевыми спальнями шли какие-то коммуникации. Хотя кто разберет эти старинные особняки после ремонта?        – Я могу посмотреть, что там, но вряд ли починю, нужны инструменты, – сказал он.        – Ты это о чём? Какие инструменты? Куда посмотришь?        – А вы о чём?       Оба уставились друга на друга, хотя Ханджи вряд ли могла различить ответ в лице Леви, даже если бы он был написан у него на лбу.        – Какую трубу прорвало? – медленнее, словно так было понятнее, спросил Леви.        – Какую ещё трубу? У меня внезапно пришли месячные! Да так, что на постели Красное море. Смотри.       Ханджи развернулась спиной и задрала рубашку, продемонстрировав кровавое пятно на пижамных штанах.        – Нужно сменить постельное? – стараясь оставаться невозмутимым, спросил Леви.        – И это тоже. Я не очень умею заправлять все эти простыни красиво… Но дело не в этом. У меня дурацкий цикл, никак не могу его рассчитать. И прокладки не взяла. Можешь дать?       «Изабель, ты чёртова ведьма», – подумал Леви.        – Идёмте в комнату. У меня есть тампоны.       Леви набросил халат прямо поверх полотенца и прошёл в коридор.        – Тампоны? – разочарованно протянула Ханджи. – Я никогда ими не пользовалась.        – Там ничего сложного, – как можно увереннее ответил Леви.        – Ты поможешь? Я ведь говорила, что у меня есть проблемы с тем, чтобы что-то в себя вставить.        – Помогу?        – Ты только один раз всё покажи, а потом я сама. Я быстро учусь.        – Там есть инструкция на коробке.        – Понимаю, не все так открыты в этом плане, но этого не нужно стыдиться.        – А у Мэри не спрашивали?        – Спрашивала. Оказалось, что у неё какой-то новый прикол, и она в этом году пользуется многоразовыми.       Ханджи осталась стоять на пороге, пока Леви копался в своём чемодане в поисках нужной коробки.        – Милые тут обои.        – Угу.        – Должна признаться, я случайно запустила сюда Пончика, когда заглядывала.        – Если он где-то нагадил, то мне придётся нарушить субординацию и заставить вас убирать.        – Не пробовала мой подарок вчера?        – Как-то руки не дошли.        – Скажешь потом, как тебе. Я всё беспокоилась, что не угадаю с размером. Знаешь, все ведь говорят, что, чем больше, тем лучше, а в итоге он просто не влезает… Слушай, может, всё-таки поможешь с тампоном?        – Сами, мисс Зоэ, сами, – сказал Леви и протянул девушке всю коробку.        – Всё не надо – только парочку. Эрвин поедет на мойку сегодня, попрошу его купить.       Леви молча кивнул два раза и всё-таки оставил коробку в руках Ханджи в надежде, что сегодня они к этой теме не вернутся.               За все проведённые в особняке дни Леви понял, что обитатели его встают и начинают мусорить довольно поздно, поэтому тоже не спешил покидать комнату, расположившись у окна с книгой. Был мимолетный порыв разбудить звонком Фарлана и устроить ему полоскание совести, но свет настенной лампы был таким тёплым, а снежный сад за окном таким морозным, что не хотелось нарушать речью гармонию момента.       Леви просидел с книгой до тех пор, пока не услышал, что Нанаба направилась вниз. Можно было идти клянчить завтрак, так как есть хотелось уже час как, а распускать руки на чужой кухне мужчина не любил.               Леви надеялся позавтракать в компании одного только повара, но на кухне уже сидел в ожидании своей яичницы Майк. Вероятно, пришёл он даже раньше Нанабы. «Точно, караулит её, – подумал Леви. – Оставить их? А вот хрен им!»        – Тебе тоже яичницу? – спросила Нанаба.        – Угу.       Майк выглядел сонным и помятым, отчего его мотивация вставать так рано казалось особенно туманной или, напротив, очевидной.        – Зря вы вчера пили тот виски, – сказал Леви, сев за противоположный край стола.        – Люблю пробовать новое, – безрадостно сказал Майк и сделал глоток газированной воды из стакана. – Твой прохвост меня перепил.        – Само собой. Это ведь его зелье.        – Ох, лучше бы он вчера отрубился! – сказала Нанаба, от гнева забыв про необходимость изображать акцент. – Леви, поклянись, что ты не вернёшься к нему!        – Я живу в его доме. Само собой, я вернусь.        – Но ты заберёшь вещи и уйдёшь?        – Не-а.        – А что было-то? – спросил Майк, и Нанаба в красках описала заключительную часть минувшего вечера, так и не вспомнив о том, что плохо говорит по-английски. Благо, Майк слишком страдал, чтобы заметить несостыковку. Удивительным образом похмелье не отбивало у него аппетит, и конец истории он дослушал, уплетая свой завтрак.        – Подонок, – без особых эмоций заключил мужчина. – Леви, не возвращайся к нему. Мы найдем тебе нормального мужика.        – Фарлан нормальный. Просто перепил.       Сам Леви никогда не стеснялся называть друга последними словами в личной беседе, но в этот раз испытывал острое желание оправдать его.        – Когда жёны перестанут выгораживать мужей? – проворчала Нанаба. – В мире полно хороших мужчин. Не нужно бояться развода. Двадцать первый век – никто тебя не осудит.       Леви смотрел на девушку, не понимая, что именно та имеет в виду. «Ты мне сейчас подыгрываешь, или у тебя тоже крыша съехала?» – подумал он. Нанаба поставила на стол третью тарелку и присоединилась к завтраку.        – Думаю, вы рано вышли замуж, – заключил вдруг Майк после какого-то внутреннего анализа. – Сколько вам было? Лет двадцать? Про себя я знаю, что пока не готов. Соблазнов много вокруг, а я на них падкий. Как заводить семью, если красотки так и вешаются на шею? Нани, у тебя с этим как?       Нанаба неопределенно дёрнула плечами и покачала головой, как бы говоря, что бывает по-разному.        – Думаете, я хвастаюсь? – продолжил Майк. – А я жалуюсь. Сам бы давно остепенился, но не дают. Эрвину легко. За ним особо никто никогда не бегал.        – Почему? – вопрос вырвался раньше, чем Леви успел его удержать.        – В смысле – почему?        – Он ведь… красивый.        – Ты дама, тебе виднее. Но Эрвин ведь такой, – Майк изобразил пальцем спираль у виска, – с чудинкой. В школе был настоящим ботаном, но там ещё ладно, девчонки всё равно не с нами учились. Только я страдал, потому что жил с ним в одной комнате и каждый вечер перед сном слушал лекции о какой-нибудь новой ерунде, которую он почему-то посчитал увлекательной. В средних классах ещё хуже было: он жуков собирал. Чем отвратительнее жук, тем больше у моего друга радости. На любителя наш Эрвин, короче. Я, кстати,  любитель.       Углубившись в школьные воспоминания, Майк не заметил, что внимание Леви переключилось куда-то за его спину.        – Приятно слышать, – раздался голос Эрвина.        – Завтрак, мистер Смит? – подскочила с места Нанаба. В отличие от Леви она смотрела только на рассказчика и прихода хозяина не заметила.        – Если только кофе, – ответил Эрвин.        – Я сделаю, – вызвался Леви, жестом приглашая Нанабу вернуться на место. – Ты ещё не поел, сиди. Мистер Смит, вам принести в столовую или в комнату?        – А с вами посидеть можно? – Эрвин улыбнулся. – Или это позволено только Майку?        – Ему бестолку запрещать, – сказала Нанаба.        – Вы стали лучше говорить, Нани, – заметил Эрвин.        – Учусь. Вы, конечно, садитесь, но тут пахнет готовкой.        – Постою, – ответил мужчина, посчитав стулья. – Майк, я еду на мойку через час. Тебе нужно в город?        – Прокатился бы за компанию.        – Нани, что по продуктам?       Нанаба пальцами показала, что всё окей. Леви поставил кофе на стол и удалился с кухни. Не видя больше смысла стоять, Эрвин занял его стул.        – Нани, а где ты работаешь, пока здесь никого нет? – спросил Майк.        – Нигде. Я могу понадобиться в любой момент, и миссис Смит оплачивает время простоя, чтоб никто меня не увёл.        – Жаль. Я был бы рад почаще есть то, что ты готовишь.        – Мистер Закариас, это яичница. Она везде одинаковая.        – У меня чувствительные рецепторы. Это невероятная яичница.        – Возможно, дело в курицах Моблита, – Нанаба кивнула в сторону окна, где упомянутый Моблит пытался загнать в оградку упомянутых птиц.       Майк был готов петь оды завтраку и дальше, но, будто был объявлен общий сбор, на кухне появилась Мэри с бумажным пакетиком в руках.        – Доброе утро! Рада, что почти все мужчины здесь. Пончик принес мне подарок, и, кажется, он украл это у кого-то из вас.       Мэри протянула пакет Майку, так как он сидел ближе. Мужчина заглянул внутрь, увидел неопознанную тряпку, и тут же сунул за ней руку.        – Осторожнее! – остановила его Мэри. – Они почему-то мокрые.        – Пахнет стиральным порошком, – пожал плечами Майк и расправил перед собой мужские трусы. – Не моё, – сказал он невозмутимо. – Эрвин?        – Видно же, что они маленькие, – отпив кофе, ответил мужчина        – Может, ты любишь утягивающий эффект… Нани?       Нанаба покачала головой.        – Будто на подростка, – сказал Майк и снова повернулся к Эрвину. – Может, это твои детские откуда-то выпали?        – Зачем их тогда кто-то постирал? Еще и вручную, похоже.        – Прости, Мэри, но мы понятия не имеем, чьи это трусы. Спроси у Ханджи. Она та ещё извращенка. Вдруг украла у кого для своего извращенского алтаря. Хотя… В таком случае, она не стала бы их стирать.        – Может, Моблита? – подкинула вариант Нанаба, наконец-то поняв, что стоило признать находку и прикрыть Леви.        – Я, конечно, прошу прощения, но у Моблита не такая маленькая задница, – заметил Майк. – Сами посмотрите.       Будто для наглядности, Моблит, хлопая ладошами, внаклонку погнался за курицей. Яркое зимнее солнце прекрасно осветило рельеф его ягодиц, обтянутых тонкой тканью рабочих штанов.        – Короче, верни это Ханджи, – Майк сунул трусы обратно в пакет и отдал его Мэри. – Ставлю сто фунтов на то, что она стащила их у какого-нибудь родственника-подростка и постирала по ошибке. Она ж не видит ни черта без очков. Дело раскрыто!        – Как-то это совсем плохо звучит, – поморщилась Мэри.        – А какие варианты? Тут нет таких миниатюрных мужиков.        – Может, кто-то из твоих гостей тогда забыл, – предположил Эрвин. – Здесь ведь ночевала целая толпа.        – Оправдываешь Ханджи? Напрасно. Давайте уже закончим с этой темой. Если в доме скрывается голожопый карлик, он рано или поздно затребует свои трусы обратно. Мэри, мы собираемся в город. Ты с нами?       Мэри замешкалась и бросила быстрый взгляд на Эрвина.        – Нет, – сказала она. – Пончик сегодня опять выл ночью. Хочу доспать своё.               В итоге на мойку Эрвин поехал вдвоём с Майком, предварительно договорившись по телефону, так как после начала каникул в городе мало что работало по обычному графику. К счастью, паб напротив мойки не закрывался почти никогда, и, оставив машину, мужчины направились туда. Эрвин, будучи трезвым водителем, взял ещё одну чашку кофе. Майк со спокойной душой заказал пиво.        – Десять утра, – с напускным укором Эрвин постучал по наручным часам.        – Праздники же, – пожал плечами Майк, сделав первый глоток ещё у стойки. Белая пена осела на его усах, придав ему сходства с Санта-Клаусом. – Да и не один я тут пью.       Он указал в угол, где спал, опустив голову на руки, какой-то помятый мужик. Рядом с ним стоял красноречивый пустой бокал.        – Он с Сочельника здесь, – сказал бармен.        – Наверное, был тяжелый год, – кивнул Эрвин, забрал свой кофе и сел за столик у окна, чтобы видеть мойку.       Из-за раннего времени и отсутствия посетителей музыка играла тихо, только для хозяина. Майк занял место сбоку, а не напротив, как бывало обычно, что уже натолкнуло Эрвина на определённые мысли. Друг явно хотел поделиться чем-то очень секретным, но мялся, пил пиво и причмокивал.        – Что случилось? – спросил Эрвин, когда пауза неприлично затянулась.        – С чего ты взял, что что-то уже случилось? – как будто испугался Майк.       – То есть ты хочешь заранее спросить совета? Если даже ты сам сомневаешься, я сразу посоветовал бы тебе этого не делать.        – Вот и я так думаю! – сказал Майк с досадой и даже легонько стукнул кулаком по столу. – Да никак не могу из головы выкинуть.        – Значит, ты всё равно это сделаешь, а потом будешь обвинять меня в том, что я недостаточно тебя отговаривал. Чем на этот раз ты решил разорить свою семью?        – Почему ты сразу про деньги? Будто я не могу думать о чём-то более возвышенном.        – Когда ты думаешь о возвышенном, деньги требуются на адвокатов или врачей. В таком случае, лучше второй раз попытайся открыть стриптиз-бар. Меньше убытков, чем от твоих возвышенных идей.        – Ты такой сухарь, потому что кофе пьёшь. Выпил бы пива – стал бы помягче.        – Я за рулём.        – Мы в глухомани. Ты скорее встретишь трёх волхвов, чем хоть одного легавого с утра в рождественские каникулы.        – И всё-таки, Майк, что у тебя?        – Поклянись, что это останется между нами.        – Если только ты сам не растреплешь это по секрету всему свету.        – И ты не будешь мне этого припоминать!        – Вот этого обещать не могу.        – Чёрт с тобой! Всё равно больше некому сказать… Эрвин, мне кажется у меня гомосексуальные наклонности.       Майк сжал в руке пивную кружку и направил взгляд на друга. На лице Эрвина не промелькнуло ни единой эмоции. Он спокойно продолжал пить кофе.        – Что ты думаешь по этому поводу? – подтолкнул Майк.        – Тебе виднее, что в твоей голове творится. Если это не начало признания в любви, меня это не касается.        – Ты не будешь меня отговаривать?        – От чего? Ты не сказал, что собираешься делать со своим озарением.        – Ну, ты мог бы попытаться переубедить меня. Сказать, что я не такой, что это всё стресс после истории с той девушкой, которая оказалась не девушкой.        – Какой стресс? Тебе вроде с ней всё понравилось.        – Ты издеваешься?        – Скорее, издеваешься ты. Как будто клонишь к чему-то более конкретному, но никак не договоришь. С чего эти мысли, Майк? Ты всё-таки спал с Георгом?        – Подожди!       Майк на минуту отошёл к стойке, чтобы повторить заказ.        – Отличное пиво, – сказал он, вернувшись. – Возьмём такое домой? Выпьем на свежем воздухе.       Эрвин сначала пожал плечами, но затем дал добро.        – Разумеется, я спал с Георгом, – внезапно сказал Майк, и в этот раз у Эрвина всё-таки дёрнулась бровь. – Да кто с ним не спал? Один только ты, пожалуй. Это вообще не считается! После той девушки мне нужно было убедиться в себе.        – И в чём ты убедился?       – Мне с Георгом вообще не понравилось. Не понимаю, чего все так на нём помешались. Новая мода что ли? Попробовал, и повторять не тянет.        – А теперь что поменялось? – Эрвин зевнул в кулак. – Потянуло повторить?        – Да не хочу я этого Георга! Секс ни о чём, еще и шумихи вокруг него слишком много. Просто, понимаешь, я, кажется, влюбился.       Майк основательно приложился к кружке, чтоб утопить волнение в пене.        – Ещё в том году показалось, что ёкнуло, но я эту чепуху быстро прогнал. А потом та девушка, и я вдруг понимаю, что не так принципиален, как думал… А теперь – как заколдованный! Спать не могу. Чуть свет к нему бегу. Весь день только повод ищу, чтоб увидеться, шутки свои дурацкие шучу, а он над ними ещё и смеётся!        – Ох, да это судьба, – с неприкрытым сарказмом сказал Эрвин.        – А тебе бы только издеваться над бедным романтиком! Думаешь, я забыл, как ты Мэри стихи писал? Может быть, у меня и ветер в голове, но такие вещи я помню.        – Кто осудит семнадцатилетнего юношу за стихи?        – За очень плохие стихи.        – Я не Артюр Рембо, чтоб в семнадцать писать хорошие… В чём проблема, Майк? Тот несчастный парень, на которого ты глаз положил, не знает о твоих грязных мыслишках, и ты сомневаешься, стоит ли ему рассказывать?        – Я сожру себя заживо, если не расскажу. Вопрос лишь в том, как это сделать.        – По возможности, не впутывая меня.        – Нет такой возможности!        – Почему это?        – Потому что я говорю о твоём поваре.       Этот поворот истории также был удостоен изогнувшейся брови Эрвина.        – В таком случае, сделай это аккуратно, – сказал мужчина. – Не спугни мне работника. Будет лучше, если ты отложишь свои признания до дня отъезда.        – Но тогда у нас не останется времени побыть вдвоём, если он ответит взаимностью.        – Но у тебя также не будет необходимости скрываться преждевременным бегством, если он ответит тебе отказом. Чего ты, вообще, хочешь от Нани? Если дело в еде, просто попроси его настряпать для тебя замороженных заготовок и успокойся.        – Эрвин! – вспыхнул Майк. – Какой же ты чёрствый…        – Я просто не хочу искать нового повара. А ещё я не считаю, что влечение к нему обусловлено гомосексуальностью. Он ведь довольно женственный. Твой мозг обманывается.        – Да? Насколько? Просто мне сложно судить объективно, но я говорил себе примерно то же самое. Думал, что это самообман. Скажи в процентах! Допустим, ноль – это Ханджи, а сто – Мэри.        – Ханджи не поддается оценке, она просто есть.        – Идею ты понял. Назови процент.        – Восемьдесят.        – Так много?        – Никто не заставляет тебя со мной соглашаться. Иногда я смотрю на Нани, и мозг говорит мне, что он – женщина. Если бы мать не сказала мне обратного, я так и решил бы при первой встрече. Он миловидный, у него высокий голос и порой совсем девичья жестикуляция. Но чёрт его знает, он же француз.       На какое-то время Майк задумался. Ожидая новых идей, Эрвин смотрел в окно. Мойщик ещё возился в салоне.        – А на сколько ты оценил бы горничную? – спросил Майк.        – Ты и на неё глаз положил?        – Нет, она грубовата, и взгляд у нее тяжёлый. Думаю, в быту такая знатно кишки на колесо наматывает. Мне просто для статистики надо.       Теперь задумался Эрвин. Почему-то, пытаясь вспомнить образ Леви, он представлял её не в рабочем платье с передником и белоснежными манжетами, а в стёганом халате и домашних туфлях, натянутых поверх шерстяных носков. Как под водой виделось её бледное лицо в ночной оранжерее. И, постыдный факт, Эрвину вспомнился вдруг краешек подола ночной сорочки, показавшийся из-под полы халата в тот момент, когда Леви подняла ногу, чтобы перешагнуть через свернутый старый ковер. Тяжелая пола халата, невесомая ткань сорочки, грубая резинка шерстяного носка и нежная полоска обнажённой голени, почти белой в лунном свете, – самую малость нужно было показать горничной, скрывавшейся днями под рабочей униформой, чтобы надёжно засесть в голове Эрвина. После, идя через столовую, мужчина пропустил Леви вперёд, а сам пошёл следом, бессознательно и заворожённо глядя на оголённую шею, днём скрытую под высоким воротом.        – Эрвин, – позвал Майк.        – А? – мужчина будто проснулся.        – Сколько дашь горничной?        – Чего?        – Процентов.        – Ах, процентов… Пятьдесят.        – Меньше Нани? Ты просто меня успокаиваешь.        – А ты спрашиваешь меня о какой-то чепухе. Что это, вообще, такое – женственность?        – Началось… Просто скажи, почему пятьдесят, и пойдем отсюда. Мойщик уже машет, что закончил.       Эрвин пожал плечами.        – Я так чувствую. То есть, Леви, по внешним проявлениям, очень женственная. Она будто воплощает идею женщины языком тела, но, ты прав, за этим плохо скрывается тяжёлый характер. Конечно, никто не может обязать женщину иметь исключительно мягкий нрав, но ты просишь меня упростить схему. В общем, иногда я смотрю на Леви и вижу актрису старого Голливуда, а иногда – уличного мальчишку.        – Мальчишку? В этой пантере?        – Да, – рассмеялся Эрвин. – Почему нет? Родители очень хорошо платят за работу в рождественские каникулы. Для этих мест деньги нереальные. Будь я красивым парнем на мели, непременно нарядился бы платье и пошёл устраиваться.        – Опять что-то сочиняешь. У неё муж, вообще-то.       Эрвин перестал смеяться и поморщился.        – В общем, я обосновал своё мнение. А про парня – просто шутка.       Мужчины расплатились с барменом, забрали пакет с пивом и вышли на улицу.        – Часто ты на нее смотришь? – спросил Майк Эрвина на середине улицы.        – Что за вопрос?        – Иногда вижу то, а иногда это, – передразнил Майк. – У самого свадьба на носу, а он вдруг на горничных смотреть начал. Ещё и красивой назвал.        – Не придирайся к словам. Я лишь сказал, что мужчине нужно обладать определённым типом красоты, чтоб сойти за женщину.        – Я не придираюсь. Просто немного удивлён, потому что Леви не в моём вкусе – мне больше нравятся блондинки.        – То есть цвет волос для тебя более принципиален, чем пол?       Развивать дискуссию при хозяине мойки Майк не стал.               Дорога домой пролегала меж заиндевелых деревьев. С трудом верилось, что такая морозная погода простоит долго, но было в ней что-то от настоящей зимы из детства. Эрвин не помнил, была ли в самом деле когда-то такая зима, или он только видел её в каком-нибудь старом фильме, но этот снег и иней на ветках дарили приятную, ложную ностальгию. Здесь, вдали от большого города, в холодной низине, затянутой вечными туманами, природа была белой и чистой, без слякоти в переулках и тепла выхлопных труб. Мысли Эрвина то блуждали по сказочному пейзажу, то возвращались в тревожное русло; всю дорогу мужчина односложно отвечал на вопросы Майка и даже не противился праздничным радиопередачам.                – Меньше недели осталось до Нового года! – говорил ведущий. – Самое время завершить дела, отдать долги и подвести итоги, чтобы строить новые планы. А у нас на линии новый звонок. Бернард из N хочет поздравить с наступающим Новым годом какую-то загадочную особу. Доброе утро, Бернард! Кого поздравляем?        – Одну девушку, – ответил звонивший робко.        – Вашу даму сердца?        – Вроде того.        – Вроде того? Дама сердца ещё не знает, что она дама сердца?        – Да, я всё никак…        – Может быть, самое время признаться? Она слушает нашу волну? Скажите нам её имя,        – Слушает. Прямо сейчас слушает… О, нет! Я не могу так…        – Скоро Новый год, Берндард! Будьте смелее, а то кто-нибудь другой поцелует вашу даму сердца в полночь. Уверен, она не сможет отказать такому славному парню, как вы.        – А я что-то совсем не уверен.        – Что ж, Бернард, у вас есть право хранить молчание, но мы с нашими слушателями, конечно, всем сердцем болеем за вас! Давайте поставим вашей возлюбленной какую-нибудь романтическую балладу. Вы знаете её любимого исполнителя?        – Да, конечно. Поставьте, пожалуйста, Slipknot «The Nameless».        – Хм… Всё для вас, Бернард!               Эрвин не сразу осознал, что Майк молчал уже две минуты, уставившись в экранчик магнитолы, из которой доносилась совсем не рождественская музыка.        – Все в порядке? – на секунду отвернувшись от дороги, спросил Эрвин.        – Тебе не показалось, что у этого Бернарда голос похож на нашего Моблита?        – Да? Я думал, что только показалось. Но где бы Моблит нашёл даму сердца? Он ведь из дома почти не выходит.        – Ещё и с такими музыкальными вкусами.               ***        – Мэри, сделай погромче, – попросила Ханджи. – Это же из последнего альбома. Кайф!       Мэри выкрутила громкость на приёмнике, но сама поморщилась. Уйти она пока не могла, так как сама вызвалась сделать Ханджи маникюр, и этой работе не было видно конца. Оставалось смиренно сидеть у большого окна в гостиной, слушая бесконечный поток университетских историй новой подруги. Где-то на фоне монотонно шуршала по ковру щётка Леви. Горничная чистила его едва ли не с утра, но никак не могла добиться результата, который бы её устроил.        – Как тебе цвет? – спросила Мэри, закончив один ноготь.        – Не то. В бутыльке смотрелось ярче, – теперь поморщилась Ханджи. – Давай смоем этот и попробуем зелёный.       Мэри тяжело вздохнула и смочила жидкостью очередную ватку. На столике скопилась дюжина аналогичных комочков разных оттенков.        – Да расслабь же ты руку!        – Я не понимаю, чего ты хочешь. Я расслабила.        – Она у тебя трясётся от напряжения. Расслабь по-настоящему. Ох, Ханджи, разве может девушка быть такой деревянной? Я даже палец твой согнуть не могу.        – Теперь я думаю о своём пальце и тоже не могу согнуть. Ты сломала меня!        – Советую тебе походить на танцы. Они учат чувствовать тело и управлять им.        – Ох, это ведь так скучно! То есть я бываю в клубах и могу повеселиться, но все эти настоящие танцы вроде вальса или танго – сущий кошмар.        – В танго много импровизации. Тебе должны нравиться южные танцы, ты ведь вся из себя такая раскрепощённая. Давай попробуем!        – Чего? А ногти? – Ханджи испуганно принялась искать отговорки.        – Тебе всё равно не нравится никакой цвет. Сейчас найду музыку получше…       Мэри больше не слушала возражения Ханджи и крутила ручку приёмника, пока сквозь помехи не послышался голос Шакиры, певший о любовной пытке. Мэри решила, что с этим можно работать и, встав, протянула руку к подруге.        – Нет-нет! – начала сопротивляться Ханджи. – Клянусь, я отдавлю тебе все ноги.        – Я хорошо танцую и смогу увернуться. Давай, дорогая, тут не будет никаких скучных уроков. Просто разомнемся немного.        – Окей! Только руки не распускай.               Леви отвлёкся от чистки, чтоб мельком взглянуть на танец, но так и остался сидеть с приоткрытым ртом. В колледже он посещал курс хореографии и видел там много неуклюжих студентов, но Ханджи обладала потрясающе отсутствующей пластикой. Мэри пыталась вести, но выходило, что она попросту волочит партнёршу по полу. С непривычки или от волнения у Ханджи даже колени не гнулись. Она явно находилась на чужой для себя территории.       В конце концов, услышав сдавленный смех, девушки остановились.        – Вам смешно, Леви? – с наигранной обидой спросила Мэри. – Вы сами попробовали бы её расшевелить!        – Прошу прощения, но в окоченевшем трупе больше грации.        – Я не Мата Хари, у меня другие таланты, – Ханджи подняла руки вверх, сдаваясь. – Чем смеяться, лучше покажите мастер-класс.       Не дожидаясь ответа, Ханджи вернулась на свой стул и жестом пригласила Мэри и Леви к действию.        – Леви, оставьте вашу щётку, – с азартом сказала Мэри. – Этот ковёр сто лет не чистили, и ещё сто лет он потерпит. Давайте танцевать. Я видела, как здорово вы танцевали с Флагоном.        – Да? Почти забыла этого славного парня, – ответил Леви, стягивая рабочие перчатки и вытирая руки.       Песня на радио сменилась, но Мэри явно выбрала удачную волну, – на ней по-прежнему звучали латиноамериканские мотивы. Ещё находясь под влиянием приятных воспоминаний о колледже, Леви принял приглашение с энтузиазмом ребёнка, которого позвали в игру.        – Кто поведёт? – спросил он, встав напротив Мэри.        – Хм… Я выше, значит, веду. За основу берём танго.       Губы Леви вытянулись в тонкой улыбке, он мягко опустил ладонь на плечо девушки, а вторую вложил в её руку. Они заняли исходную позицию в свободной от мебели часть гостиной. Мэри действительно была незначительно выше Леви, и туфли на устойчивом каблуке прибавляли ей роста. Они встали достаточно близко напротив друг друга; тёмно-синее платье горничной контрастировало с голубым платьем Мэри, будто так было задумано для номера. Танец начался с пары примерочных шагов, а затем как-то резко набрал обороты. Заворожённо Ханджи глядела на синхронные движения ног, покачивания бёдер, повороты шей. Зрительный контакт, возникший сначала из необходимости поймать общую волну, так и не прервался. Леви и Мэри танцевали, глядя друг другу в глаза. Длинная юбка рабочего платья то и дело взлетала вверх, почти обнажая колени; платье Мэри оставалось статичным. Каблуки отстукивали ритм по паркету, а домашние туфли были бесшумны, как если бы Леви танцевал вовсе без обуви.       Поворот, и белый чепец упал на пол. Мэри подалась вперёд, Леви прогнулся в спине, опустив назад корпус тела. В этот момент Ханджи показалось, что Мэри не удержит партнершу, и в глазах самой Мэри мелькнуло сомнение, но Леви плавно вернулся в вертикальное положение и, перехватив руки, повёл в танце. Хотя музыка оставалась прежней, заводя неизвестно какой по счёту куплет, характер движений разительно изменился. Рука Леви, лёжа на плече Мэри, казалась лёгкой и слабой; на талии она вдруг обрела очевидную силу. Танец стал быстрее и острее. Мэри сделала оборот вокруг оси, и теперь её платье раскрылось как цветок. От странного волнения Ханджи прикусила ноготь, пустив коту под хвост кропотливую работу подруги.       При всей увлечённости Леви вёл себя сдержанно, хотя со стороны казалось иначе. Мэри была тонкой и лёгкой, он мог бы без особых усилий поднять её или поймать в падении; её точеная фигура провоцировала на трюки, но миссис Аккерман не позволяла себе подобных вольностей. Она только направляла Мэри мягко и безоговорочно. Леви чувствовал, что в движениях партнёрши слишком много мысли. Она хорошо танцевала, потому что знала, как надо, а Леви хотелось загнать её в тот темп, при котором она перестанет успевать думать о следующем шаге.               Когда песня закончилась, и прогремела отбивка рекламного блока, Леви отпустил партнершу. На фоне голубого платья щеки Мэри казались особенно румяными, её прическа растрепалась впервые за все дни, проведённые в доме. Со сторону Ханджи послышались аплодисменты.        – Классное шоу, девочки, – сказал голос Майка.       Леви и Мэри синхронно, как в танце, развернулись ко входу. Эрвин с другом стояли там примерно с середины номера, но до его окончания не издавали ни звука. Увидев их, Мэри рефлекторно принялась приводить в порядок волосы, а Леви отвесил поклон и молча направился к месту, где бросил ведро и щётку.        – Эй, это всё? – спросил Майк, подходя к Ханджи. – Если бы я знал, как тут у вас весело, не поехал бы никуда с этим занудой.       Мэри убавила громкость приёмника. Вместо музыки теперь звучал голос Майка, рассказывавшего о своём опыте в сальсе.               Чистка ковра скрасила первую половину дня Леви. Во второй половине он, к собственной радости, обнаружил за комодом в столовой гнездо плесени и неплохо развлёкся с ним до вечера. Леви сумел работой вытеснить прочие мысли, хотя временами всё-таки засматривался в окно. После обеда Эрвин и Майк о чём-то долго болтали в беседке у пруда. Они были слишком далеко, чтобы Леви мог что-либо слышать из их разговора, но мужчины явно весело проводили время. В целом, день мог быть занесён в список неплохих, но Леви, хоть и мечтал когда-то снимать фильмы, в обычной жизни напрочь забывал, что развешанные ружья должны стрелять.               Выстрел настиг его вечером, когда он уже собирался принять душ перед тем, как запереться до утра в спальне. Едва Леви успел запахнуть халат, на пороге комнаты возникла Ханджи. На этот раз – в очках.        – У меня катастрофа, – сообщила она сразу.       Леви чуть наклонил голову набок, ожидая продолжения.        – Я потеряла тампон.        – Где? – уточнил Леви, предчувствуя ответ.        – Там. Внутри.       Леви кивнул. Почему-то он сразу понял, что речь идёт не о том, что использованный тампон где-то вывалился.        – Как это возможно? – спросил он, стараясь сохранять спокойствие.        – Я не дочитала инструкцию и подумала, что веревочку нужно срезать, чтоб не щекотала.       На несколько мгновений Леви задумался. Он вступал на чужую территорию, и следовало соблюдать осторожность. Мужчина рискнул:        – Там, кажется, неглубоко, – проговорил он почти уверено. – Можно достать пальцами или пинцетом.        – Пинцетом вслепую ещё попробуй нащупать! А пальцы не лезут. Я ведь говорила, что у меня проблемы с тем, чтобы в себя что-то вставить.         – И что вы предлагаете? – и снова ответ был очевиден для Леви, но он очень хотел ошибиться.        – Я не предлагаю, а прошу тебя о помощи. Понимаю, что многие брезгуют такими вещами, но эта штука во мне с утра, и я про неё совсем забыла, но читала, что это очень опасно.        – Тогда почему вы только сейчас ко мне подошли?        – Надеялась справиться самостоятельно, но это полный провал. Я не вижу, куда лезть и всё такое.        – Всё такое, – повторил чуть слышно Леви.        – Ох, кажется, у меня начинается паника, – Ханджи упёрлась рукой в косяк и попыталась выровнять дыхание, но оно становилось всё быстрее и громче. – Леви, я клянусь, что это больше не повторится, но мне нужна помощь. Срочно! Кажется, я чувствую, как оно начинает разлагаться.       Сказав это, Ханджи сползла на пол.        – А Мэри не может тебе помочь? – с вялой надеждой спросил Леви.       На миг Ханджи сбросила с лица маску ужаса и возмущенно ответила:        – Как можно просить Мэри о таких вещах?               Быть у кого-то первым – навязчивая идея многих мужчин, которую Леви никогда не понимал. Свой первый сексуальный опыт он старался не вспоминать и был уверен, что большая часть взрослого населения планеты была с ним солидарна. Если бы можно было пережить это под общим наркозом, Леви был бы только за. «Вряд ли у всех так ужасно», – тут же подумал он.       Близилась полночь, Леви курил на подоконнике третью подряд сигарету и пытался стереть из памяти всё пережитое в ванной. Разумеется, теперь следовало быть вдвойне осторожным в своей конспирации, чтобы случайно не стать для Ханджи первым мужчиной, побывавшем у неё внутри. «Возможно, единственным в жизни», – подумал Леви. Однако, как ни крути, он уже был тем самым мужчиной. Только девушке об этом знать необязательно. Он, как мог, старался сделать всё аккуратно, быстро и не глядя, но пациентка (так Леви называл про себя Ханджи для собственного душевного спокойствия) брыкалась, как необъезженная лошадь при малейшем прикосновении.       Опыт был нов не только для Ханджи. Никогда, даже из праздного любопытства, Леви не вступал в интимный контакт с женщиной. Несмотря на насыщенную в прошлом половую жизнь, на этот раз он откровенно не знал, что делать и как расценивать реакции Ханджи. Она то взвизгивала, то начинала смеяться, и Леви не понимал, делает ли он ей больно или приятно. Оба варианта казались ему нежелательными.        – Не беспокойся, – сказала Ханджи где-то в середине затянувшегося процесса. – Мне просто щекотно.       Когда всё закончилось, Леви выбросил окровавленные перчатки в мусорное ведро и вышел, не дослушав благодарственную речь.               После пережитых эмоций о спокойном сне не было и речи. Стоило отдать Ханджи должное – уже давно никому не удавалось заставить Леви чувствовать себя настолько неловко.       Чтобы отвлечься, решил он всё-таки позвонить Фарлану, но трубку снова взяла Изабель.        – Он боится тебя, – сказала девушка.        – Правильно делает, но что я ему сделаю через телефон?        – Он приносит извинения, – Изабель говорила с паузами, будто Фарлан подсовывал ей текстовые подсказки к разговору.        – Да?        – Да, говорит, что был не в себе и очень собой разочарован.        – Он там в суфлёра играет? Дай ему трубку.        – Он говорит, что убьёт себя после такого позора.        – Скажи ему, что он не первый в очереди на убийство Фарлана Чёрча.        – Он готов понести любое телесное наказание, только не ругай его словами. Леви, это правда, он полез в драку?        – А он не помнит?       – Говорит, что часть вечера где-то потерялась. Помнит, как вы играли в стикеры, а потом очнулся на моменте, когда его пытались связать за то, что он тебя ударил.        – Вот как… Тогда передай ему, что он выбил мне зуб и теперь должен оплатить имплант.       Из трубки послышался приглушённый плач с примесью воя.        – Я пошутил, – быстро сдался Леви. – Вчера случилась путница, никто меня не бил. Передай Фарлану, чтоб он завязывал с актёрством. У него психика не выдерживает сложные роли.       По звуку Леви понял, что Изабель прижала телефон к груди, и они с Фарланом о чём-то переговариваются, но итог переговоров мужчина не узнал, так как его отвлёк стук в дверь. Леви быстро попрощался с подругой и спрыгнул с подоконника, чтобы открыть.       На пороге стоял Эрвин с деревянным ящиком в руках.        – Вы ведь ещё не собирались спать? – спросил он.        – Смотря что вы предлагаете, – глядя на ящик, Леви примерно догадывался о цели позднего визита.        – Я предлагаю выпить чаю в саду мёртвой земли.        – Позвольте оценить ваш арсенал.       Эрвин открыл ящик. Как и предполагал Леви, внутри был комплект для чайной церемонии.        – Здесь не хватает некоторых предметов, – сказал он.        – Я нашёл этот ящик в кабинете. Неизвестно, сколько лет он там пылился. Без этих предметов чайный мастер мне откажет?        – Чайный мастер откажет, но я ведь ваша прислуга и не могу отказать.       Эрвин улыбнулся.        – Ваши игры, миссис Аккерман…        – Не волнуйтесь, нет только ложечки и салфеток. Какой у вас чай – листовой или порошковый?        – Есть разный. Какой лучше?        – В магазине я чаще работала с порошковым. В доме есть что-нибудь вроде газовой горелки, чтобы греть воду на месте?        – Да, я видел, что рабочие оставили в закрытом крыле переносную плитку.       –Газовая плитка не соответствует эстетике, но и я не настоящий чайный мастер. Подождите минуту, мне нужно одеться потеплее.       Как только Леви закрыл дверь, его напускному спокойствию пришёл конец. «Нахрен ты припёся, мистер Смит? – негодовал он внутренне, пока искал тёплую одежду. – Весь день стараюсь не думать о твоей прекрасной роже, а ты перед сном удумал чайную церемонию. Да пошёл ты к чёрту со своим чаем! Сейчас будем лечить друг другу о вселенской гармонии, а у меня в голове ни одной приличной мысли. Как мне спать потом прикажете?»       Ничего подходящего Леви так и не нашёл, поэтому захватил покрывало с кровати.               По пути в закрытое крыло Эрвин пытался о чём-то спрашивать Леви, но тот будто плохо слышал и, если отвечал, то только односложно.        – Кажется, я нарушил какие-то ваши планы, – предположил Эрвин.        – Нет никаких планов, – пробормотал Леви.        – Если были, то скажите об этом. Мне просто не спится, и работа не идёт, вот и пришёл к вам. Знаю, что вы поздно ложитесь.        – Ага.       Эрвин провёл Леви наверх, в оранжерею, указав, на какие ступени лучше не вставать, а сам ещё раз спустился, чтобы принести из заброшенной гостиной небольшой ковёр.       Леви разложил предметы в том порядке, которому его учила тётушка, и зажег огонь на плитке. Тишину огромного помещения заполнило шипение газа. В оранжерее было холодно и пыльно, но Эрвин будто не чувствовал ни того, ни другого. Леви накинул покрывало на плечи, подоткнул халат под колени и всё внимание устремил на голубоватое пламя под железным чайником.        – А ваша тётя… – начал было Эрвин, но Леви оборвал его жестом на полуслове.        – Пока работает чайный мастер, гость молчит, – сказал он.       Эрвин покорно кивнул и также постарался сосредоточиться на огне, но внимание его то и дело ускользало к фигуре горничной. Слои плотной ткани делали женщину похожей на гейшу, облачённую в зимнее кимоно. В чайнике что-то происходило; ориентируясь на звук воды, Леви занялась подготовкой посуды. Бледные кисти её рук контрастно светились на фоне тёмного ковра и грубых керамических чашек. Из-за отсутствия разговоров Эрвину приходилось слушать фоновые звуки: приглушенный стук бамбукового венчика о стенки посуды, журчание тонкой струйки горячей воды, шипение порошка под ней. От омытых чашек шёл тёплый пар. Эрвин проследил за ним взглядом, и остановился на лице Леви, склонённом над импровизированным столиком. Чёлка скрывала её лоб и глаза, но она казалась сосредоточенной и серьёзной, поэтому мужчина даже представить не мог, какая внутренняя борьба шла внутри его горничной.        Сам же Леви все заученные действия выполнял автоматически. Укрывшись за ширмой из своих волос, он неотрывно смотрел на руки Эрвина, сложенные на коленях.        – Прошу, – закончив, Леви пододвинул к Эрвину чашку. – Нам следовало распить первую порцию чая из одной посуды, но у вас нет салфеток, чтобы протереть её края после губ, поэтому  пропустим момент единения.        – Благодарю. Теперь можно говорить?        – Надеюсь, у вас было время подумать над темой разговора. В конце чайной церемонии мы должны достичь просветления, поэтому пустой трёп неуместен.        – Жаль. Обычно я только им и занимаюсь. О чём нам следует говорить, чтобы достичь просветления?        – Вероятно, у вас есть какие-то вопросы к себе. Вы должны были их мысленно сформулировать, и все дальнейшие слова и действия чайного мастера сами толкали бы вас к ответу. Это как с карточными гаданиями: вы изначально знаете, что именно хотите услышать, поэтому любой образ расцените как знак. Если бы мы были в доме моей тётушки, она подготовила бы для церемонии композицию с цветами и буддистскими мудростями на рисовой бумаге, но мы в другом прекрасном месте, и придётся самим найти нужные слова.        – Тогда вам следовало предупредить непосвящённого о том, что ему нужно провести работу в своей голове.        – Но вы ведь думали о чём-то, пока молчали?        – Я думал о всяких глупостях.        – Вся наша жизнь – сочетание глупостей. У вас был простор для мысли. Если вы позволили ему заполниться тем, что вы назвали глупостью, то именно это и важно для вас в этот момент. Но учтите, что чайная церемония не терпит ничего суетного.        – Я думал о том, что у вас очень красивый нос.       Ответ Эрвина мигом согнал с Леви рабочий настрой, который он с таким трудом сохранял. Заготовленные для посетителей магазина фразы посыпались. Если бы буквы состояли из бамбуковых палочек, перед Леви сейчас лежала бы целая бесформенная куча. Эрвин рассмеялся.        – Простите, я недостаточно глубок, для восточных церемоний.       Наконец, они оба попробовали свой чай.        – Хорошо, – сказал Леви. – Я боялась, что вы опять начнёте ныть о том, как боитесь жениться, а это, как раз, суетно.        – Обещаю больше так не делать. Похоже, все сомнения были от избытка впечатлений после путешествия. В другой стране я увлёкся мечтой о другой жизни, забыв, что когда-то Мэри точно так же был моей мечтой.        – Мечты, – хмыкнул Леви. – Оставьте свои мечты и женитесь со спокойной душой. Мэри ничем вам не помешает. Она хорошая девушка.       Леви сделал ещё один глоток чая, подав пример Эрвину.        – Миссис Аккерман, вы хотели бы что-то изменить в своей жизни?        – Мне не на что жаловаться. Не голодаю, есть где спать и с кем поговорить.        – Когда-то вы планировали закончить колледж.        – Зачем? Это не сделает мою жизнь лучше. Да и времени на это больше нет.        – Но вы ведь поступили туда с какой-то целью. Наверняка, у вас был замысел своего фильма в голове.        – И снова суета. Вы сейчас пытаетесь разбудить во мне напрасные страсти.        – Разве они напрасны? Цель наполняет нас энергией для действий.        – У меня есть цели. Знаете, сколько энергии появляется, когда нужно оплатить счета за электричество? Отличных фильмов и без меня полно, а хреновых – ещё больше. Разве в написании ваших журнальных заметок есть какая-то высшая цель? Это просто тексты, которые быстро читаются и забываются.        – Вы правы, журнальные заметки – просто способ заработка. Они помогают мне верить в свою независимость от семейного капитала, но не являются моей целью.        – Наверняка, вы, как всякий журналист, грезите о книге, которая изменит мир?        – Разве это плохо? Но сейчас я не столько хочу изменить мир, сколько открыть его для себя.        – Ещё чаю?       Эрвин кивнул. Новый глоток, по негласному правилу текущей церемонии, означал смену темы.        – Почему вы с ним? – спросил Эрвин.        – Если вы сейчас чем-то оскорбите моего мужа, клянусь, мистер Смит, я вылью на вас кипяток, – спокойно ответил Леви.        – Напротив, я хотел бы знать, что в нём заставило вас его полюбить.        – Он кажется вам бестолковым?        – Я этого не говорил. Поначалу он показался мне бестактным, но добрым парнем, однако потом случилась сцена на кухне.        – Вы неверно поняли. Фарлан не причинил мне никакого вреда.       Леви поднёс чашку к губам, но не отпил и поставил её на место, почувствовав, что внутри его памяти поднимается нечто, похожее на пузырьки газа, предшествующие гейзерному фонтану. Тишина и пространство оранжереи показались ему безопасным местом, где можно оставить всё, что годами таилось.        – Если вы желаете знать, за что я люблю Фарлана, я отвечу вам –  не хочу, чтобы вы, как многие, считали его моим проклятьем. Не возражаете, если рассказ будет долгим и невесёлым?        – Я не возражаю. Мне привычно слушать долгие рассказы.       Леви кивнул и, не поднимая лица, начал:        – Как вы знаете, мы познакомились с Фарланом в приюте. Я попала туда, когда мне было тринадцать. Все семьи отказывались от меня, когда узнавали, что у моей матери был ВИЧ. Меня считали проклятой или прокажённой, и не только из-за болезни матери. Со дня, когда она попала в больницу, до дня, когда за мной приехала девушка из соцслужб, я месяц жила одна. Понятия не имею, почему никто не приходил раньше. Возможно, они не знали о моём существовании, а потом кто-то из соседей забеспокоился и позвонил, куда следует. Мы с матерью снимали трейлер в парке, владелец которого по совместительству был сутенёром. Моя мать, как и многие наши соседки, работала на него за мизерную плату и право жить там. Когда мать узнала о болезни, он запретил ей посещать врачей: боялся, что инфицированная проститутка повредит его репутации. Мать считала, что хозяин милосерден, раз почти не заставляет её работать, и не гонит из парка. Когда ей было особенно плохо, он давал ей обезболивающее. Так он называл какой-то наркотик в таблетках. Все проститутки сидели на этой дряни.       Леви быстро взглянул на Эрвина. От былой беспечности не осталось и следа, мужчина слушал, напряжённо сведя брови.        – Конечно, так не могло продолжаться вечно, – снова заговорил Леви после паузы. – Сначала мама совсем перестала выходить на смены, а потом, когда силы почти покинули её, она могла только лежать. Я умоляла вызвать врача, но в итоге сторож парка отвёз маму в больницу. Она не хотела привлекать внимание к парку. Уезжая, мама попросила соседку принести мне ужин, она надеялась вернуться на следующее утро, но к вечеру уже была в коме. Я узнала об этом от хозяина. Он пришёл в тот же день, как мама уехала. С ним был ещё какой-то мужчина. Они сказали, что мать сильно больна и больше не может работать, и, если я хочу дальше жить в парке, то должна её подменить. Они сказали, что в этой работе нет ничего сложного, – Леви запнулся, подбирая слова поприличнее, потёр затылок. – Потом они показали, что нужно делать. Конечно, я не могла оказать сопротивление двум взрослым мужчинам, но я и не пыталась. Новость о маме оглушила меня, и какое-то время я ничего больше не слышала и не чувствовала, а потом стало больно и стыдно. Милосердный хозяин успокоил меня, дал таблетку и сказал, что я хорошо справилась, а раз я так хорошо справилась, то мне, очевидно, всё понравилось, и плакать нет смысла. Он сказал, что у него уже есть для меня пара клиентов и пообещал вернуться на следующий день. Если бы не таблетка, от которой мой мозг будто расплавился, я бы точно с собой что-нибудь сделала. Потом пришла соседка. Как я поняла, хозяин дал ей какие-то указания, и она просидела со мной всю ночь, говоря, что всё в порядке. Мама так и не пришла в себя. Я не знаю, когда именно она умерла и где похоронена. Весь месяц я находилась под кайфом от таблеток. Иногда меня увозили на встречи. Когда соцработница зашла в трейлер, там был ужасный бардак. Я лежала на диване и даже не понимала, что кто-то зашёл. Хозяин был со мной в тот момент. Наверное, он хотел опять меня куда-то отправить. Соцработница, молоденькая девчонка с меня ростом, спросила хозяина, кем он мне приходится и что со мной. Он сказал, что у меня грипп и что он мой отец. Сказал, что они с матерью не женились официально по какой-то причине. Он пытался убедить соцработницу, что у нас всё в порядке, но её смутил бардак. Она сказала, что хочет поговорить со мной наедине. Не знаю, какие силы в себе нашла та девчонка, но она заставила хозяина выйти. Я не могла говорить связно, но из моего бреда она поняла, что в порядке не всё. Когда она выводила меня из трейлера, хозяин стоял в стороне с другими проститутками. Он не стал дальше изображать заботливого отца и даже не подошёл попрощаться. Примерно полтора месяца я провела в больнице. Всё это время та девочка искала для меня семью, но слухи шли впереди нас. Откуда-то все знали причину смерти моей матери и знали, чем занималась я перед тем, как попасть в больницу. Психолог говорила обтекаемо, что я пережила систематическое сексуализированное насилие, а семьи, в которых уже жили дети из приютов, говорили, что им не нужна малолетняя заразная проститутка. До того дня, когда мать попала в больницу, я ничего не боялась и могла постоять за себя. Когда я вышла из больницы, я была противна себе и боялась даже засыпать в тишине. Меня привезли в единственный детский дом, который согласился меня принять, но и там уже знали о том, кто я такая. Другие дети отказывались жить со мной в одной комнате, работницы столовой отдельно мыли мою посуду, на занятиях я всегда сидела одна. Однажды нас повезли на автобусную экскурсию, и девочка, которой досталось последнее пустое место – рядом со мной – закатила истерику. Она рыдала, пока меня не высадили из автобуса. Так продолжалось до тех пор, пока к нам не перевели Фарлана. Он позвал меня играть в футбол, несмотря на то что другие дети его отговаривали. Когда у него было одно яблоко, он ел его со мной по очереди. Он не боялся хлопать меня по плечу. Полгода меня никто не трогал. Я даже не знала, как печально жить, когда люди боятся тебя касаться. Забавно, но, если меня кто-то начинал задирать, мне достаточно было тронуть его, чтобы обидчик убежал в ужасе. Я спрашивала у Фарлана, почему он не боится меня, ведь у меня же была больная мать. Он сказал, что знал в прошлом детском доме мальчика, который умер от той же болезни, и знал, что так просто этим не заразиться. Фарлана любили воспитатели и другие дети, и, благодаря дружбе с ним, вскоре я перестала быть изгоем. У нас появилась своя компания, свои шутки. Мне удалось на время почувствовать себя нормальным подростком, но избавиться от прошлого не получилось. До появления Кенни для многих я оставалась грязной дочерью больной шлюхи. Даже сама я не до конца верила в свою нормальность, из-за чего вскоре попала в другую больную историю, но речь не о ней.  Только Фарлан делал вид, будто ничего об этом не знает, и я всегда буду благодарна ему за это. Он был моей обезболивающей таблеткой, от которой нет ломки и не едет крыша. Он помог не только мне. Фарлан попал в приют очень рано, от родителей у него была только фотография, но он будто знал, как дать всем несчастным вокруг ощущение семьи. Конечно, никакого образования он не получил и после детского дома едва не пошёл по наклонной, но, мистер Смит, не думайте о нём плохо. Каким бы он не был дураком, у него большое сердце.               Если бы Фарлан услышал последние слова Леви то, вероятно, разрыдался бы. Прежде ему не говорили подобного, а он всегда делал вид, что не нуждается в этом.       Леви замолчал. Он выложил всё и даже больше. Изначально ему хотелось лишь сказать, что при внешней дурашливости и беспечности, Фарлан – самый душевный человек в его жизни, но рассказ сам свернул в дебри, в которые Леви никогда и никого не водил. Фарлан, Изабель и Кенни знали, что с ним было что-то такое, но никогда не задавали вопросов. Впервые Леви высказал всё это вслух. Ничего в его лице не выдавало волнения, только голос едва не подвёл в конце. Он поднял взгляд на Эрвина, вдохнул морозный воздух и вдруг почувствовал небывалое облегчение, будто выпустил наружу не просто слова, а само прошлое. Выдох – и оно испаряется в пустоте, как облачко пара изо рта.        – Леви…        – Чай остыл, – проговорил Леви, взяв в руки чашку.        – Мне жаль, что вы прошли через это.        – Простите, меня понесло. Давайте сделаем ещё чаю, чтоб запить эту историю. Помолчите, пока работает чайный мастер.       Леви щёлкнул ручкой газовой плитки, чтобы повторно согреть воду и принялся чистить чашки. От накатившей лёгкости кружилась голова, словно он отравился, но весь яд вышел с желчью горьких слов. Внутри было пусто и чисто, как никогда раньше.       Вторую партию чая мужчины разделили в тишине. Слова словно стали излишни. Они смотрели друг другу в глаза, передавая одну на двоих чашку, затем прерывали этот немой диалог, чтобы сделать глоток и убедиться, что тёплый напиток делает своё дело и меняет что-то внутри. Рассказ Леви поднял негодование из глубины сердца Эрвина, но постепенно оно оседало, и мысли мужчины прояснялись. Холодное спокойствие Леви передавалось ему.       Наконец, пустая чашка опустилась на складную подставку.        – Этот человек понёс наказание? – спросил Эрвин.       Леви отрицательно качнул головой.        – Спустя пять лет его убила та же болезнь, что и мою мать. Вряд ли это можно считать наказанием.       Чай смягчил горло, и он снова мог говорить.        – Мистер Смит, я рассказала слишком много и больше не хочу ничего обсуждать, иначе всё это опять поселится во мне.       Леви видел, что внутри Эрвина мечется что-то тёмное, чего не замечалось в нём раньше. Нервный импульс то проскальзывал во взгляде, то в сжатых пальцах правой руки, то в складке на переносице. Чтобы жить дальше, Леви смог усыпить в себе ненависть, но она, как вирус, требовала соблюдения правил безопасности. Теперь же, когда правила были нарушены, споры её распространились на сидевшего рядом человека.        – Это ваше право, миссис Аккерман.        – Если считаете, что на мне лежит ответственность за молчание и за страдания тех, кто после пострадал от него…        – Вы были ребёнком. В деяниях чудовища виновато только чудовище.       Леви кивнул, хоть и не чувствовал полного согласия со словами Эрвина.        – Наверное, уже очень поздно. Давайте соберём здесь всё, – сказал он и принялся складывать посуду в ящик. Вскоре на ковре не осталось никаких следов чаепития.        – Пусть это хранится здесь, – сказал Эрвин. – Всё равно сервизом больше никто не пользуется.       Леви снова кивнул и встал на одно колено, отведя руку для равновесия, чтобы подняться, но в этот момент громкий вой пронесся по оранжерее, заставив мужчин замереть на местах. Оба прислушались, ожидая какого-то продолжения. Если выло животное, оно должно было каким-либо образом себя выдать: забить крыльями, процокать когтями по каменной плитке, взвыть ещё раз. За воем последовала только тишина, особенно густая, на фоне снежной пустоты за окнами.        – Так бывало раньше? – спросил Леви встревоженно.        – Я слышал этот звук в детстве, но так близко – никогда, – ответил Эрвин и опустил взгляд вниз, туда, где пальцы Леви крепко сжимали его запястье. Несколько секунд оба смотрели на этот случайный контакт; затем Леви расслабил хватку, Эрвин высвободился, но тут же снова взял его за руку, ладонь к ладони.        – Идёмте в нашу половину. Призраку не нравятся поздние гости.       Эрвин поднялся первым, увлекая Леви за собой. Так, держась друг за друга, они прошли два пролёта, столовую, гостиную и ещё четыре пролёта, пока не остановились на жилом этаже. Свободной рукой Леви подтянул сползавшее с плеч покрывало. Здесь уместно было проститься, но Эрвин, ничего не говоря, пошёл выше.                – Вы сможете уснуть? – спросил Эрвин у двери спальни Леви.        – Я продрогла и усну, как только окажусь под одеялом.        – Моя вина. Я редко мёрзну и думаю, что другие тоже.        – Всё-таки странный у вас дом.        – Просто старый.        – Я тоже живу в старом доме, где совсем недавно умерла бабка, но по ночам она ко мне не приходит.       В полумраке коридора Леви разглядел улыбку на лице Эрвина, а после понял, что видит эту улыбку лишь потому, что стоят они слишком близко друг к другу. Он сделал полшага назад, его рука выскользнула из руки Эрвина, но замерла на кончиках чуть согнутых пальцев. Взглянув вниз, Леви почувствовал, как жаркая волна взметнулась вверх от левой кисти. По всем правилам приличия следовало давно отпустить руки, но Эрвин не делал этого, а сам Леви не мог себя заставить.       Из оцепенения их вывело покрывало, всё-таки свалившееся на пол. Эрвин сразу нагнулся, чтобы поднять его и вернуть на место, но Леви, прижавшись вплотную к двери, не дал накинуть покрывало на свои плечи.        – Спасибо, – сказал он, приняв упавшую вещь.       Эрвин кивнул и отвёл взгляд в сторону лестницы.        – Спокойной ночи, миссис Аккерман.        – Спокойной ночи, мистер Смит.