Тигровая Лилия

— Львы или тигры? — Вскрикнула молодая Серсея, возбуждённо качая ногами. Туда-сюда, сюда-туда. Нянька, по воли случайности приставленная к ней, только мешалась, то убираясь в комнате, то критикуя выбор Серсеи. Гнусная девка, но у неё нежные руки и сладкий голос, когда она читает сказки, а потому Серсея её великодушно прощает. Как же её зовут?.. Серсея пожала плечами. Ну ещё чего — запоминать имена всякой челюди! Служанка «К»-как-же-там-её знала эту подлую игру, в которой не было и единого шанса на выигрыш. Она скрывает уставший вздох и вздрагивает, когда поясницу болезненно тянет. Это… больно. За неимением лучшего слова. — Лев, — устало отвечает «К» и оборачивается на хмурый взгляд Серсеи. — Почему лев? — Требует она детским, звонким голоском. Ставит руки на бока и хмурится очень показушно. Не злится на самом деле, но очень хочет, чтобы так было видно. — Потому что это величественный зверь, царь прайда. Серсея фыркает. Ничего подобного! — А я хочу тигра, — заявляет она с детским высокомерием, указывая на игрушку тигра. Игрушка была больше, чем сама Серсея и, пусть и была мягкой, всё равно была тяжёлой для детских хрупких ручек, которые едва ли могли передвигать её с места на место. Этим в основном занималась «К» по первой же просьбе молодой сеньориты. Это было в том числе для того, из-за чего её взяли. — Конечно, я сейчас достану его для вас. «К» осторожно встаёт на стул, чтобы дотянуться до игрушки: она действительно тяжёлая и «К» покачивается на месте, молясь о том, чтобы она не упала на потеху маленькой сеньорите Скайрини. Та же, напротив, смотрит слишком внимательно, слишком долго, слишком… «К» оборачивается обратно, спиной ощущая этот взгляд. По коже прошлись мурашки. Иногда казалось ей — параноидально, — что что-то смотрит через глаза молодой сеньориты, смотрит и вглядывается и это что-то не человек. Это яркие искры в глубине зрачка, это потемневший и слишком взрослый взгляд; это многое; это всё и ничего одновременно. «К» не боится, но здраво остерегается. А затем она моргает и чужое присутствие словно исчезает, как его и не бывало. Маленькая, обычная девочка-сеньорита Скайрини, что крайне требовательна и не уважительна со всеми, кто не является её роднёй. Наивная девочка, считающая, что мир принадлежит ей, стоит только щёлкнуть пальцами. Думающая, что папа всё принесёт ей на блюдце, потому что не было ещё ничего, чего он бы не смог ещё сделать и ей достать. Всемогущий и властный. — Вот, — тихонько говорит ненужное няня-прислуга, спуская игрушку. — Ваш тигр. Серсея молча хлопает глазками. У неё на лице возникает детская улыбка — улыбка, полная жестокости. Это не со злобы, а из-за безнаказанности. Не ведавшая «хорошо» и «плохо», не делавшая между ними различия, Серсея просто творит, что хочет, и даже не со зла, а просто потому, что может. — Но я не хотела тигра, — капризничает сеньорита. — Разве ты не расслышала? Я хотела льва! «К» знала, что так и будет, про себя вздыхая. Разумеется, ничего не будет так просто. — Прошу прощения, — говорит она, прямо встречаясь с сеньоритой глазами. — Я, конечно, могу достать и льва. Но не будет ли тигру тогда одиноко? На её счастье, Серсея ребёнок. А дети… не самые хитрые. Особенно те, которые растут как цветы под присмотром с ранних лет. Серсея могла бы быть дикой лианой настолько же, насколько могла быть и тигровой лилией, и растущей в глуши дикой розой, точно так же, как могла бы быть простым кустом крыжовника, как могла бы быть пробившимся в асфальте непокорным цветком. — Одиноко? — Серсея хмурит тонкие брови. — Почему? Они же ничего не чувствую. Уголки «К» дрогнули в весёлой улыбке; она любила работать с детьми, какими бы трудными они не были. Это было её смыслом… причина, по которой она здесь. К сожалению, Бог не позволил ей иметь своих собственных, словно проклял её за что-то, в чём она не виновата. Было обидно, больно и холодно. — Тигр по вам очень скучал, сеньорита. Вы так долго играли со львом, что он мог заревновать. — Ревность? Ревновать — это глупо. Это для маленьких. Как будто маленькая Серсея не ревновала каждый раз, когда видела Сансу со своим отцом или мать с другим ребёнком или кем-угодно, кроме неё самой. «К» улыбнулась. — Но это же ваши игрушки. Они хотят вашего безраздельного внимания, понимаете? Они скучали по вам, ждали, что вы с ними поиграете. Мёд лился в уши маленькой девочки и Серсея напряжённо задумалась. Это было видно по её лицу и позе: она где-то увидела статуя и теперь, задумываясь, подносила руку к подбородку и хмурила брови, опуская взгляд; говорила, что так она «очень задумчиво» выглядит. «К» едва смогла сдержать своё желание сфотографировать молодую сеньориту, чтобы после припоминать и самой вспоминать, когда она станет взрослее. Если станет взрослее. — Как вы, когда ждёте синьору Скайрини, — это был опасный манёвр, но он срабатывает. Серсея выходит из своего «я слишком крута для вас всех» вида и понимающе качает головой, пытаясь подражать взрослым. Произносит: — А-а-а! И тут же за ним следующее: — Т-то есть, я так и знала! Да! — Она отводит взгляд в сторону, не скрывая покрасневшие щёки полностью. Кудри её заплетены в высокий хвост и весело подпрыгивают на «опасных» поворотах головы. — Будете играть с тигром? — Давит «К». Серсея молча кивает головой, вытягивая руки вперёд. Огромный плюшевый тигр больше её роста даже не обхватывается для объятий. — Ага, — тихо отвечает она, больше увлечённая теперь игрушкой, чем своей няней. «К» облегчённо выдыхает, восстанавливаясь в своих делах: она открывает окно нараспашку, впуская свежий воздух и присматривается к ковру — надо бы сказать, чтобы его почистили, хотя он не такой уж и грязный; она смотрит, чтобы молодая сеньорита не сидела на полу, где её может с лёгкостью продуть. И так проходят их мирные часы, пока Серсея то встаёт, чтобы принять геройскую и «недостойную» позу, то скачет по комнате, точно шарик-попрыгун, то включает и выключает телевизор, передающий скорее новости, чем мультики. Серсея сразу же на это обиделась, дёрнув «К» за одежду. — Переключи, — говорит она, — на мультики. Я хочу посмотреть «Христофор Колумб»! Но на канале идёт либо реклама, либо новости: к сожалению, ещё не настроили только «детские» каналы, и всё в разбросе. Пусть они и стали популярными почти половину века назад, с управлением, как это и было всегда, оказалось не так просто сладить: то продажа, то настройка для людей, чтобы было это доступно всем; потом власти решили, что транслировать нужно исключительно крайне удобное только им; возникли, естественно, споры об этом и пошла завариваться каша — что о чём и как обстоят дела с выражением новостей. В нашей время газетчики и радиоведущие сейчас популярнее, чем те, кто выступают по телевизору, но «К» кажется, что это ненадолго Страна идёт вперёд и нет ничего странного в том, чтобы развиваться и забывать старое. Может, когда-то настанет день, когда и газеты не будут пользоваться спросом — но это, наверное, будет только через век-другой, не раньше. — Я не могу это сделать сейчас, — почти беспомощно тянет «К». — Это новости. А «Христофор Колумб» показывают только утром и в обед. Серсея хмурится, на грани той самой злости, что заставляла её небрежно швыряться вещами в людей, которые не являлись ей семьёй: как примечательно, что она никогда не делала этого, если её отец, синьор Скайрини, был в зоне досягаемости; ещё более забавен тот факт, что порой она даже не знала, был ли он, синьор, дома или же нет, но словно чувствовала, когда может обойтись простой истерикой, а когда нужно стерпеть. Перед отцом это всегда вариант «стерпеть» и показать себя с лучшей стороны. — Но я хочу посмотреть сейчас! Серсея делает ударение на последнем слове, с возмущение смотря на служку. Почему она всё время ей противоречит? Почему всё время сопротивляется? Другие всегда просто слушаются, а это всё время отвечает и никогда не хочет давать Серсее то, что она хочет, так просто! Зачем ей нужно всё так усложнять?! Серсея злиться, как делала это всегда, почти не способная справиться с собственными эмоциями. Она недостойно своего положения кусает губу и впивается злым, долгим взглядом в «К». Ну вот что ей надо?! Почему нельзя просто включить мультикик?! Она что, о многом так просит?! — Серсея, не будь такой злой, — хихикает другой детский девичий голос и обе представительницы женского пола резко смотрят в сторону двери. Первым в глаза бросились игривые, яркие зелёные глаза. Это была старшая сестра Серсеи — Вивьен, чьё нахальство терпели исключительно все. И она, эта девочка более старшего возраста, была, вероятно, единственной более-менее «сносной сестрой», как сама говорила Серсея. Серсея подскакивает с места, но едва сдерживает волнение в голосе, с широкой улыбкой на лице, искренность которой она потеряет вскоре после первого брака Вивьен и её печального отъезда из дома: — Виви! Вивьен хмурится, но послушно обнимает младшую сестру за плечи, небрежно целуя в лоб и принимая точно такой же слюнявый поцелуй от сестры. За ней стоит другая дама, которая присматривает за каждым её — Вивьен — шагом и это весьма раздражает, но против воли отца она пойти не смеет. Только то и дело бросается ядовитым взглядом зелёных глаз, которые не смягчаются даже при виде родни. В них, конечно, другая совершенно эмоция, но интенсивность та же. — Фу, — вслух говорит Вивьен. — Не называй меня так. Уже не ребёнок. Серсея хихикает, не отпуская руки. Вивьен тёплая и добрая, она как учитель, которому можно подражать, когда других предметов нет: она однажды научила Серсею как правильно просить у отца новых слуг, и с тех самых пор стала фаворитом среди других сестёр. Это было не трудно, на самом деле — стать фаворитом. Труднее скорее то, что Серсея подпустила к себе ровно настолько же, насколько подпустила к себе и Вивьен. Речь шла о доверии, что являлось такой хрупкой вещью. — Так и в чём дело? — Вкрадчиво интересуется Вивьен, бросая недолгий, но пронзительный взгляд на служку. — Тебе что-то запрещают? Я определённо расслышала «нет». Она не могла это расслышать, потому что это слово не было высказано вслух, но «К» обречённо упирается взглядом в пол, взяв саму себя за руки и сцепив пальцы в замок. Ну ни встать, ни взять — послушная куколка на попечении. — Она не включает мне «Христофа», — беззастенчиво жалуется Серсея с улыбкой, вдобавок и пальчиком указывает, словно без этого никто не поймёт, про кого это младшая сеньорита Скайрини говорит. — О как, — без эмоций улыбается Вивьен, обхватывая плечу за плечи и разворачивая её к своему боку, словно сумочку новую примеряет. — И почему же? — Она вредная. — Закапывает «К» в могилу Серсея всё сильнее, беззаботно улыбаясь. — Она всё время мне что-то запрещает. И спорит со мной! И отказывается играть! Брови Вивьен с каждым «осуждающим» «фактом» поднимаются всё выше, а взгляд становится тяжелее. «К» могла почувствовать эту интенсивную ауру, схожую с синьором Скайрини, от сеньориты Скайрини — не той, что она прислуживала, а её старшей сестре. — Ну, — когда тишина слегка затягивается, требовательным тоном молвит Вивьен Скайрини. — И каковы же твои оправдания… как тебя там? Её глаза щурятся: у неё это от матери, этот прищур. Точная её копия. Серсея довольно улыбается, смотря на разворачивающееся представление. Не вмешивается, а с интересом наблюдает, что же будет дальше. — Кора, сеньорита. — Ещё ниже опускает голову, как оказывается, Кора. — Кора? Вивьен поднимает брови. — Ко-ра, — тихо шепчет Серсею и морщится. — Какое… странное имя. — Это потому что оно служанское, — отвечает Вивьен сестре с лёгкостью. — Неблагозвучное имя. А ты что, не знала? Серсея пожимает плечами, молчит. — Ну так что, Кора, — шепчет сладко-сладко Вивьен, да больно стелет. — Почему же ты противишься моей дорогой сестре? Твоя работа — это повиноваться. Разве ты не раб наш? Но Кора не знает, что ответить. В её голове паника, а взгляд становится умоляющий, когда падает на маленькую Скайрини. Надеется на благосклонность мятежной сеньориты? Какая глупость. Надежда падает в сердце Коры. — Технически, не раб, — задумчиво молвит Серсея. — Но всё равно. Заставляет меня играть с другими игрушками, думает, что умнее. Она даже лжёт мне о зубной фее, чтобы я чистила зубы. О как. Взгляд у Вивьен становится темнее. Кора холодеет изнутри. На действительно ошиблась, думая, что её обычные «родительские» манипуляции срабатывали с Серсеей, просто потому что она не так сильно возражала, как это могло быть и Кора расслабилась, думая, что это ей сходит с рук. Сердце грохотало внутри грудной клетки. Тревожно билось и готовилось сломать рёбра. Страх завладел с кончиком пальцев ног до макушки головы. — Это всё детали, — с мягкостью голоса отвечает Серсее Вивьен, задумчиво склонив голову на бок. — Это всё из-за распущенности, Серсея. Ты должна хорошо следить за своими вещами. Она небрежно махает рукой на женщину, что вежливо и крайне тихо, на почтительном расстоянии, смотря в пол, молчит. — Вот посмотри на мою Феличе. Это пример служанки: молчаливая и поклонная. Никакого распутства, как с твоей. Серсея, словно только заметив ещё одну взрослую даму, оглядывается назад. Тщательно смотрит и с завистью тянет: — Я тоже такую хочу! Словно это игрушка, которую можно купить, а не человек. Вивьен забавно хмыкает. Цокает. — Я долго её дрессировала, чтобы она стала такой, — с гордостью и хвастовством рассказывает она сестре, пока Феличе и Кора послушно молчат, точно мебель; их присутствие едва заметно по мере влияния и интенсивности, что исходит от двух сестёр. — Нравится? — Да. Улыбка Вивьен становится крайне самодовольной. Затем она осматривает Кору непритязательным взглядом, в котором что-то горит: яркое и импульсивное — та черта, что скрывается под значимой фамилией «Скайрини». — Эй, — небрежно обращается она к сестре. — Я могу и твою надрессировать. Словно она непослушный питомец, который требовал твёрдую руку, Кора с ужасом слушала, как говорят о ней, словно её даже нет в комнате — что может быть хуже, чем стоять и слышать, как решается твоя судьба от слов маленькой безрассудной девочки, которая совершенно не смыслит в правильном виде о «добре» и «зле»; чьё видение расплывчато, а моральные принципы… отсутствую, пока её не затрагивают. Однако Серсея отчего-то выглядит сомневающейся. Она негромко мычит, раздумывая и перекатываясь с пятки на носок, с носка на пятку и снова по порочному кругу. — А это надолго? Разрывает тишину невинный голосок. Серсея улыбается, смотрит и в её понимании «ничего такого» не происходит, словно раздавать людей направо и налево, отдавая на «дрессировку» — это в норме вещей. Её понятие морали слишком испорчено и только сейчас осознание начинает доходить до Коры с ужасом. Она смотрит на Феличе, слегка дёргается, словно хочет сбежать — и тут же попадает под пронзительный взгляд сеньориты Скайрини, с её зловещими зелёными глазами, в которых плавает жестокость. Она думала, что мягкое направление и обычные манипуляции взрослого человека ей помогут слегка наклонить Серсею в мягкую, «добрую» сторону, словно жизнь состоит из всего двух цветов. Она просчиталась. — Может, недели две, — критично осматривая возможную будущую «жертву», произносит Вивьен. — Или месяц. Серсея невозмутимо кивает головой. Задумчиво мычит, совершенно недостойно своего положения — за это она сразу же натыкается на упрёк со стороны старшей Скайрини и перестаёт делать это. В комнате вновь повисла тишина. — На две недели, — решает Серсея судьбу Коры. — Возьмёшь её? Не хочу надолго расставаться. Вивьен слегка хмурит брови, небрежно поведя плечом. Оглядывается на Феличе. — Конечно, — беспечно отвечает она. — Можешь пока взять мою Феличе, так и быть. А затем кидает приказ и самой няне. — Эй, слышала? Ты теперь служишь моей сестре. Тебе лучше постараться, поняла? И невообразимо, как меняется её тон голос и интонация. Не с мягкого, но учтивого и почти семейного, она переходит в тон отца: грозного и недовольного, с особой интонацией. Не так мастерски, как синьор Скайрини, но каковы её годы? Серсея улыбается. — Ты хотела меня куда-то позвать? — Совсем не тонко, но зато проницательно спрашивает Серсея. — Ты не просто так ко мне приходишь. Вивьен отчётливо на её памяти улыбается. Она небрежно берёт сестру за руку и выводит из комнаты, молча приказывая двум служкам остаться позади: им тоже есть, о чём поговорить… или о чём предупредить. — Да. Помниться, кто-то хотел научиться стрелять. Глаза у Серсеи начинают сиять. — Мы пойдём сейчас стрелять?! — Она едва не подпрыгивает от радости. — Из настоящего пистолета? И… отец разрешил? Восторг в её глазах неописуем. Она мгновенно забывает о мультике-сериале, который хотела посмотреть, о других делах, которые хотела сделать, даже о тигре-льве, с которым ненасытно забавлялась. — Получила разрешение, конечно, — с невнятной интонацией отвечает небрежно старшая Скайрини. — Недавно и к матери заглядывала. Совсем плоха стала и снова беременная, кажется. — Не хочу ещё одну сестру, — говорит Серсея, хмурясь. — Врач сказала, что это девочка. Надеюсь, она умрёт. Вивьен поднимает глаза к потолку. Тяжко вздыхает. — Я тоже, дорогая. Я тоже. А затем резко останавливается и почти пихает младшую Скайрини в стену. На её лице отбрасывается тень и черты лица словно заострились. — Но, Серсея, — её рука с лёгкостью убийцы проходится по лицу Серсеи, невольно задевая ноготками. — Я не хочу, чтобы это ещё раз повторялось. Её голос стал тише и значимее. Серсея невинно улыбнулась. — О, ты поняла? — Твои детские манипуляции ты не посмеешь снова применять против меня. Против Скайрини. Хочешь, хоть затрави жителей особняка, но послушай меня, если ты ещё раз втянешь несогласованно меня в свои детские манипуляции по запугиванию… Она многозначительно промолчала окончание, сжав подбородок спокойной младшей сестры; Серсею любили считать за глупую и громкую девочку, у которой кроме импульсивных эмоций ничего нет. Это было только частично верно. Она могла быть умной и манипулятивной, если этого хотела. Она Скайрини. А это что-то, да значит. — Хорошо, — спокойно отвечает Серсея, небрежно постукивая по протянутой к ней руке своей. — Можешь убрать когти, я поняла. Вивьен на глазах добреет. Улыбается, отходит на шаг от сестры, словно не прижала её резко мгновениями ранее. Повеселевшим тоном она восклицает: — Это было неплохо, но с отцом не прокатит. Насколько ты хочешь, чтобы я запугала ты служку? Серсея лениво улыбается. — Не перестарайся, сестрёнка. Она мне ещё нужна. — О, так она тебе нравится? Чем же она так провинилась, чтобы попасть ко мне? — Она милая… иногда. И очень привязчивая. — Серсея поправляет платье и хватает руку сестры, передвигаясь по длинным коридорам. Каждый закоулочек ей здесь знаком. — Но она обижает матушку и мне это не нравится. — Обижает? — Да. Отец стал на неё странно смотреть; они думают, что я этого не вижу. Серсея саркастично закатила глаза, наполненная фальшивым театрализмом. — Забавно, как все думают, что я ничего не замечаю, просто потому что я немного импульсивна и «ребёнок». Вивьен тоже улыбается. Только тонко-тонко, как на лезвии ножа. — Действительно, — глухо отдаётся её голос со змеиным ядом. — Крайне забавно.

***

Их знакомство всё равно не ладится: Паола спустилась с поспешными словам, но выглядела наконец-то достаточно хорошо, чтобы даже Серсея могла промолчать; Патрик с интересом разглядывал самого младенца, который в отместку презрительно кряхтел на самого мужчину; Лука не мог сесть в соответствии с этикетом — мужчины не сидят, пока их женщины стоят, это неприлично; и казалось, что Серсея не собиралась усаживаться и заставляла всех ждать Паолу, даже не смотря на тяжесть на руках. Её крохотный мальчик, который, пусть и по возрасту мал, но уже достаточно весит, чтобы считать крупным младенцем. Перекормленным. — Я припозднилась, — с извиняющимся тоном кряхтит Паола. — Мне жаль, мне жаль, мои старые кости уже не такие молодые! Она зафыркала, отмахнувшись рукой как будто от мухи. Лука фыркнул, а Патрик весело улыбнулся. Серсея как стояла, так и продолжила стоять — и почему-то мигом обратила на себя внимание Паолы. — Моя дорогая, ты уже познакомилась? Это Лука, мой старый приятель, — крайне тепло она указала на пожилого мужчину. — А это Патрик, его сын. Он ненамного старше тебя, Серсея! Повернувшись к мужчинам, она с улыбкой продолжила: — Уважаемые джентльмены, — Серсея едва сдержала фырк, но глаза закатила. Радости в мелочах, не так ли? — Это моя дражайшая дочь, Серсея, и мой внук, Занзас. Они очаровательны, не так ли? — Действительно, — первым соглашается Патрик, покорно кивая головой. — Ваша дочь прекрасна, словно аленький цветочек из сказки. И вы, Мадам, прекрасно сегодня выглядите — это брошь вам к глазам подходит безупречно. Как мягко стелет. Серсея едва сдержала искривление губ. Это было хотя бы мягко и не напоминало те серенады, что пытался ей спеть один из кавалеров, глупо в неё влюблённый. Что же с ним стало? Серсея пытается вспомнить, но на ум ничего не идёт. Она помнит только, что он отстал, но почему…? Он умер? Его убили? Он просто отстранился, когда понял, что она ему «не по зубам»? Что-то в таком духе было, точно. И почему это стало волновать Серсею сейчас?.. Она едва заметно качает головой и перехватывает ребёнка на руках. Этот маленький говнюк действительно тяжелел с каждым днём. — Но что это я, совсем заболталась, старая, — Серсея вырывается из мыслей, точно пропуская часть диалога. — Давайте же садиться скорее за стол! Она махает небрежно рукой, словно они все здесь слепые и не найдут этот стол, если Паола на него не укажет, а затем небрежно, дотронувшись до её спины между лопатками, ненавязчиво усаживает Серсею рядом с собой по правую сторону. Паола сидит напротив Луки, Патрик по левую сторону от своего старика оказывается прямиком напротив Серсеи, которая небрежно усаживает своего сына в «детскую тюрьму», именуемая как стульчик для малышей. — Всё выглядит прекрасно, — делает комплимент Лука и края его губ словно дрогнули в улыбке. — Здесь даже Триппа есть! — Серсея мне помогала его готовить, — гордится Паола, пока сама Серсея с хмуростью вспоминает весь этот кошмар, параллельно надевая слюнявчик на своего сына. Только дай ему запачкаться и он сделает это. О, приготовление блюд было абсолютным кошмаром — Серсея не раз закатывала истерику, но в конце даже получила подобие умиротворения от выполненной работы: её эмоции кидались от «Мерзость!» до «Может быть, это почти дотягивает до «неплохо», но только может быть», что было весьма высокой оценкой с её стороны. Она несколько раз порезалась, возможно, уронила что-то на пол, а возможно и нет, и точно уверена, что смех Занзаса был связан с её неуклюжестью на кухне. Но в одном она убедилась точно: готовка — это не её. Просто. Нет. Спасибо. Паола, казалось, была в ужасе, когда поняла, что Серсея не знает как приготовить даже ризотто или минестроне, что уж говорить о других национальных блюдах. «Нам придётся многое наверстать», — сказала она слишком уверенным тоном, который совершенно не вязался с её образом. Её «боевой дух» даже упал после показательных навыков Серсеи с нарезанием продуктов питания — и если она и была немного более неловкой, то никто не может обвинить её в обмане, если это то, чем Серсея хочет заниматься. Да. Дела определённо катастрофически обстояли. — Так вы хозяйка по дома, — почти с ласковым тоном обращается Патрик, улыбаясь гостеприимной Паоле под хмурым взглядом своего отца. — Позвольте обращаться к вам на «ты» и по имени? Под пронзительным взглядом Паолы Серсея нехотя выдавливает: — Конечно. Мгновенно замечая, как радость окрасила молодого мужчину в лучшие цвета. Он улыбается и от этой улыбки у него появляются ямочки. Высокие скулы, слегка кудрявые волосы. Он мог бы быть эталоном соблазнителя, судя по тому, как высокомерно Патрик Джейн себя вёл. Серсея не купалась на это, лениво обводя глупых мужчин взглядом. В голосе раздавался голос старшей сестры — то было эхо давних лет, такое нечёткое, что и представить себе сложно. — Тогда и ты можешь звать меня просто Патрик. Ядовитая усмешка успевает явиться на её устах, но, к удивлению Паолы, Серсея не роняет ничего грубого, придерживаясь того, о чём её попросила Мадам. Это… было даже мило, в какой-то степени. Серсея начинала стараться. По-своему, но всё же. Мягкость расцвела в груди пожилой женщины и, конечно же, это не ускользнуло от внимательного взгляда Луки. — Вы обе хорошо наготовили, — бормочет он, совершенно не растерявшись. Серсея определила его как человека, который не склонен «болтать», если так можно выразиться, и он был ничем не примечателен для неё. Подобные наёмники были и у её Семьи. Она могла за версту учуять, что он опытен, раз дожил до старости, и менее склонен к посторонним манипуляциям, раз всё ещё в здравом уме. Хотя… Серсея мысленно обращается к Паоле. Не обязательно быть в здравом уме, чтобы общаться с этой полоумной. И после напоминания Мадам — помяни черта, как говорится, — они медленно начинают ужинать. Первое, второе, третье и салаты с напитками — Паола обо всём позаботилась. И большую часть блюд она приготовила, пока Серсея возилась с одним, пытаясь саботировать как только может. Занзас же медленно познавал мир вокруг себя с помощью детского пюре. Знаете, как оно должно быть? Сначала одна ложка яблочного пюре в один день, потом две — в другой и так ежедневно, увеличивая порцию на одну ложку, пока баночка не становится пустой в конечном итоге. Всё, лишь бы заметить признаки аллергических реакций или что-то в этом роде. Серсея не вдавалась в подробности. Паола и Лука разговариваются о чём-то своём, о старом и прошлом. Серсея таким не интересуется, больше занятая попытками освободить — в который раз! — свои длинные волосы из опасных пухлых пальцем Занзаса, спокойно поужинать, сдерживая оскорбительные комментарии, и не так сильно впихивать еду в рот самого Занзаса, пока он то спокойно, то беспокойно вертел головой, словно не мог просто посидеть на стульчике! Это тоже выводило её из себя. Каждая его промашка, каждое непослушание — и её пальцы слегка дрожали от эмоций. Хотелось ударить его, чтобы хотя бы так он понял. Чтобы хотя бы так он понял и сделал всё как надо! Но он лишь тупой младенец и он не поймёт, и Серсея смиряет своё разочарование. Очевидно, он не гений — этого и ожидалось от ублюдка. В нём едва ли есть кровь семейства Скайрини. Он слишком разочаровывающий мальчишка. К вящему сожалению, Патрик находит ситуацию совсем иной. Паола периодически втягивала его в разговор с Лукой — что-то там о его детстве и каких-то талантах, словно у черни оно действительно может быть, что за глупость, — и когда он перестаёт отвлекаться на бормотающих стариков, Патрик решает сделать свою жертву Серсею. Не то чтобы у него был выбор, конечно, но это всё равно мерзость. Он мог бы просто молча закрыть свою собачью пасть! — Очаровательный малыш, — выбирает осторожно тему Патрик и это буквально выстрел в «молоко» из десятки. Никто так никогда не промахивался, как он сделал это сейчас. — Занзас, верно? У него твои черты лица. Выбрав тему, которая поможем ему залезть под женскую юбку, Патрик мыслит определёнными стереотипами. Если женщина, то обязательно любит детей. Если не любит, то она себе либо лжёт, либо феминистка, и если второе, то сжечь её на костре и всё в таком духе. У Серсеи есть ребёнок, но это не значит, что она его любит. Терпит — это уже высокое слово, чтобы определить их взаимоотношения. Занзас скорее вынужденное зло под боком, и Серсея не замедлится, чтобы избавиться от него, если будет такая возможность без мрачных для неё самой последствий. Патрик думает слишком просто и ясно для Серсеи: если у неё ребёнок, то она автоматически его любит, потому что она его родила. Но их ничего не связывает, кроме ДНК и того, что он жил в ней и питался через неё. Была бы его воля и Занзас и вовсе бы умер в её утробе, всё просто. — Да, — без напряжения и эмоций отвечает Серсея. Вежливость, это то, о чём просила Паола и она готова её предоставить… по мере своих возможностей. — Но это не мои черты лица. Патрик улыбается. — Я вижу большое сходство, — спорит он весело, но натыкается лишь на пустое безразличие в глазах девушки и мимолётно меняет тактику. — Он, должно быть, ещё больше похож на своего отца. Как будто нельзя было выбрать тему ещё хуже предыдущей, Патрик показывает, что он ещё более безнадёжное дело. Два выстрела и оба в «молоко». — Откуда мне знать. — Хмуро отвечает Серсея, сдерживая острый язык с готовыми проклятьями. Занзас требовательно хватает её за локон и её лицо расслабляется. Может ведь отвлекать её внимание!.. Его действия иногда схожи с катарсисом. И Серсея странным образом с этим почти мирится, иногда напоминая о себе, болезненно щипая нежную детскую кожу едва ли не до синяков. Исключительно так, чтобы Паола не видела, конечно же. Патрик улыбается. Улыбка почти не сходит с его лица и это тоже бесит. — Должно быть, трудно было воспитывать Занзаса самостоятельно, — с сочувствием пробует он в третий раз и — о чудо! Это восьмёрка, а не молоко. Уже что-то. — Дети всегда такие требовательные. Ты прекрасно справляешься с этим, Серсея, — говорит он так, будто знает её намного дольше, чем… сколько там прошло? Час? Чуть меньше? Какая разница. — Должно быть, первые месяцы было особенно тяжело. Серсея почти перестаёт хмуриться, вспоминая былое. — Да, — наконец-то втягивается она в разговор, пусть и не совсем так, как этого хотелось бы Патрику. — Он доставлял много беспокойства. — Такой крикливый мальчик! — Неожиданно замечает Паола. Видимо, всё-таки прислушивалась краем уха к их разговору. — Но из Серсеи вышла хорошая мама. Их связь так сильна! Она бахвалиться и хвастается — эта старуха давно из ума выжила. Серсея не сходит в состояние ярости исключительно потому, что за последний год она слышала слишком много этих разговоров, обёрнутых в разную оболочку и иные слова, но суть вся та же. Старая песнь, да на новый лад. Что тут нового? — Правда? — Вежливо уточняет Патрик и ловит суровый взгляд Луки. — Конечно! — Вздыхает Паола. Это опасная тема, которая может длиться часами, и Патрик вскоре пожалеет об этом своём интересе: Паола едва ли не документально записывала по часам, что и как делает Занзас и какого их взаимодействие с Серсеей. Когда он впервые покакал, когда сказал своё первое слово — это была «ма-а», что было совершенно не удивительно, но Паола светилась всю неделю, — во сколько начал дёргать всех за волосы, просто потому что он говнюк, который может это сделать. И всё в подобном духе. Лицо Патрика не меняется, но в его глазах появляется медленное осознание масштаба, пока Паола начинает говорить-говорить-говорить и это не выглядит так, что в её монолог можно вставить что-то, кроме поддакивающих слов согласия. И это определённо не способствовало диалогу с Серсеей, как он на то рассчитывал. Сама же «виновница» почти с насмешкой — хоть что-то интересное! — наблюдала за страданиями другого человека, периодически подкармливая мелкого засранца. Он снова ухватился и дёрнул её за волосы, заставляя поморщиться. Между тем, внимание на себя обращает Лука. — Полагаю, я не могу здесь курить, не так ли? — Хмыкает он. Серсея равнодушно бросает: — Правильно полагаете. Он проницательно смотрит на неё и в этом есть что-то… родное. Что-то знакомое. Взгляд, который она уже видела где-то. — Вы его не любите. В уточнениях это не нуждалось. — Не люблю, — легко согласилась Серсея. — Зачем мне его любить? Мужчина дёргает мышцей лица, словно он хотел что-то сказать, но в размышлениях заткнул самого себя. — Паола расстроится, если узнает об этом. — Она знает. — Разве? Не похоже? Он кивает на старуху, которая с гордостью рассказывала историю, как Занзас впервые самостоятельно перевернулся с живота на спинку. То ещё достижение. — Она просто отрицает реальность, — кривит губы Серсея, снова выпутывая прядь из цепких детских ручек. — Я свою позицию ей донесла. — Забавно, — хмыкает Лука. — Она считает тебя дочерью, а его внуком. На это Серсея молчит, не отвечая. Его пронзительные, старые глаза давят, приковывая к месту. Не то чтобы Серсея не ощущала что и по-хуже, но всё равно… существенно. Да, его присутствие — оно существенное. — Не обижай её на старости лет, — не просит, но и не приказывает пожилой мужчина. — Она мне дорога. Словно это причина её не обижать, но… Серсея молчит, смотрит то ему в глаза, то скашивает на Паолу и её губы непонятно дёргаются. Занзас кряхтит, возмущаясь на своём стульчике. — Не буду, — наконец, выдаёт она ровным тоном. Его черты лица слегка расслабляются и он кивает. Почти благодарно. И снова отворачивается к тарелке перед собой, захлёбывая ложку. — К слову, получилось просто отвратно. Ты уверена, что не пыталась воссоздать какой-то яд? Это была бы самая нелепая попытка отравить меня. Сначала Серсея смотрит почти в недоумении. Затем её лицо искажается и она фыркает. Почти улыбается — и наконец-то смеётся. Смеётся громко, звонко, заглушая всех за столом. Ей шёл смех, ей шло смеяться. Как давно Серсея не смеялась? Это даже не было смешно. Но она смеётся. Смеётся и не может остановиться. — А ты, — говорит она между смешками, ловя почти подозрительный взгляд от Патрика и определённо потрясённый от Паолы, которая мигом расплывается в доброй, нежной и семейной улыбке. — похож на стариков, которые раньше меня окружали. — Я такой же красавчик? Луку с трудом можно было назвать симпатичным, но то, как он говорил — и вот Серсея снова улыбается. — Ну, если красавчики — это все старики, то надеюсь, ты не собираешься меня на поминки звать! И снова смеётся, звонко, свободно… Смеётся на свой возраст. На молодой, юношеский возраст, омолаживая и сглаживая черты своего вечно строго лица.