Тигровая Лилия

Дом был убран, вылизан с «ног» до «головы» и приняли в этом участие все, кроме малыша Занзаса, к которому впервые за многие месяцы Серсея подходила почти с какой-то слабой радостью: она просто не могла выбрать, что презирает и ненавидит больше — уборку руками или младенца на тех же руках. — Не ной, — говорила, едва ли не припевала радостная Паола. — Это мои старые знакомые, мы их очень ждём. У Луки как раз есть парень совсем немного тебя старше, так что может быть… — Нет, — грубо оборвала Серсея, уставившись в стену. Она смягчается, даже если этого не замечает. Не тоном, нет. Скорее характером. — Я не интересуюсь мужчинами. Она меняется, потому что общество и окружение заставляет меняться. Такова цена; такова её роль. Прежняя Серсея скорее бы закатила истерику. Закричала, принялась бы разбрасываться вещами: как совсем маленький ребёнок, которого не приучили, как стоит вести себя в обществе. «Эта» Серсея ещё не кто-то новая, но она начинает… не исправляться, нет. Но меняться. Так, как об этом мало кто задумывается: она становится тише, не возникает, не кричит и не портит вещи; она всё ещё редко плачет по ночам, когда думает, что её никто не слышит, но уже лучше справляется с последствиями и самостоятельно может за собой прибрать. Один раз она даже за Паолой прибрала посуду! Не помыла, конечно, но то, что она её отнесла — это уже большой прогресс. И Серсея перестала капризничать по поводу еды. Не вспоминала больше о тех блюдах, что готовил ей дома личный шеф-повар; старалась позабыть о том количестве разнообразия еды, что раньше стояло на её столе как выбор. Это большой прогресс, хотя если вспомнить о сыне… Это большой прогресс, но ещё даже не половина пути. Паола застывает на месте и её руки застыли в комичной позе потирания тарелок полотенцем. У неё странное выражение старческого лица. — Ты… что ты имеешь ввиду? Она спрашивает, немного ошарашенная. Она никогда не замечала этой черты в Серсее, но с другой стороны, она была диким комочком одной ярости и злобы почти год и только недавно её яростная энергия пошла на спад… Мадам просто могла не заметить. Барбара, правда, тоже ничего не упоминала, но… Серсея держала на руках младенца, рассевшись в кресле, точно королева. У неё всегда прямая осанка и расправленные плечи. Словно она готова сражаться и яростно жаждет делать это всё своё время. — Я не твой ребёнок, — грубо говорит Серсея, смотря, однако, на глаза Занзаса. Он то и дело их открывал и закрывал, иногда даже щурился и слегка кряхтел, точно мотор. — Не нужно меня с кем-то сватать. У меня есть любимый мужчина. Паола успокоилась, расставляя на столе тарелки. — И где он сейчас? — Спокойно, почти холодно осведомилась она. — Где этот твой замечательный мужчина? Я едва ли вижу, как он тебя спасает. Почти два года прошло, Серсея и я всё не вижу его. Серсея поджала губы. Он просто… он просто!.. У Занзаса были красивые глаза, совершенно не Серсеи. То было, верно, глаза её насильника. Ублюдка, что обрюхатил её, что согласился сначала воспользоваться Сансой, но переключился на неё. У Занзаса были глаза-пуговки, глазка-пустышки. Глубокие, но бессмысленные карие, с ободком чего-то яркого красного. Под правильным освящением, его глаза можно принять за тёмно-алые. Как спелая вишня. Сесиль давно не ела вишню. Ей отчего-то очень сильно она полюбилась и захотелось. — Он… Где он? Обнимает Сансу? Целуется с ней? Улыбается ей? Делиться своими эмоциями? Дарит её своё тело и детей? От одной только мысли в Серсее что-то разбивается. Что-то невыносимо хрупкое, что-то, что ей совершенно не свойственно. Тяжело видеть её Жениха с этой… этой тварью. И мысль мучительна. А что же будет, если бы она их в живую увидела? — Он… Не как тогда, когда они тайно встречались. Не когда они целовались под дождём в саду, когда думали, что их никто не видит. И даже не тогда, когда они, вынужденные скрываться, неловко старались не смотреть друг на друга за общим столом. — Он… Иногда Занзас ведёт себя странно. Он крикливый маленький урод, но он замолкает на руках Серсеи, он смотрит на неё и долго не моргает, и пусть Паола говорит, что долго не моргать для младенца — это нормально, Серсея так не считает. Маленький понимающий урод. Серсея уверена в том, что солнце жёлтое, трава зелёная, а это демоническое отребье полностью понимает и манипулирует своим окружением. Да. Его сознание должно быть настолько «классно» развитым. — Он встречается с моей сестрой. Занзас слабо зевает на её руках. Паола поворачивается с вежливым интересом, скрывая свои истинные эмоции где-то слишком глубоко, чтобы они были правдой. — И давно? — Ещё когда мы были вместе. В комнате повисло молчание. Паола медленно накладывала в красивые тарелочки еду, сортируя салаты по их цветовой гамме и красоте. Пустое занятие. — И почему же ты тогда решила, что он твой? Что он… вернётся за тобой? Потому что Серсея его любит. Потому что он обязан любить её. Любить её так, словно она его последняя жажда во всей вселенной. Падать к её ногам, возносить её к небесам. Любить её так, словно она будет Богом и не меньше. Он и любит. Но не её. В этом вся и проблема: он и любит, и возносит, просто к ней это никакого отношения не имеет. Никогда Серсея. Всегда Санса. И гнилая ненависть, злость, раздражение и чистейшая ярость текут вместо крови по венам, качают сердце и наполняют другие органы. Что будет, если и этих эмоций не останется?.. Серсея порой, очень-очень редкими ночами, задумывается и — боится узнать. Ведь от неё ничего не останется. — Я люблю его, — пусто говорит Серсея и в её глазах нет ничего. Младенец на её руках начинает беспокойно шевелиться. Кряхтит. Пытается привлечь внимание. — Любишь… — повторяет Паола, но не слышит настоящей любви в голосе названной дочери. — Любовь, говоришь… Стоило тебе девке той голову отрубить. Р-раз — и нет проблем. Стоило быть умнее. Она нежно вздыхает, отряхивает руки. — Я пыталась, — отмахивается Серсея, но внутренне вся сжимается. Она устала злиться. Устала извергать эту ярость, ничем её не подкрепляя. Скоро она сама станет источником своих бед, если так продолжиться. От подобных мыслей голова болит. Она может и хочет злиться, но у неё нет топлива, чтобы продолжать это делать не в укор себе. Месть. Она отомстит. Она обязательно когда-нибудь отомстит. Она не имеет права не делать это — и месть её будет кровожадной. — Я пыталась, — повторяется Серсея, — но итог закономерен. И он на моих руках. И добавляет, с небольшой заминкой: — К сожалению. Ребёнок — младенец. Он на её руках кряхтит и высовывает ручку вперёд. Он крупный для младенца. Не в Серсею. Она была «маленькой хрупкой феей», когда родилась. Словно считывая мысли Серсеи, Паола, вытерев руки о полотенце, подошла ближе и пробормотала вполне себе слышно: — Какой крупный мальчик. Это хорошо. Сильным будет, чую, и высоким. Серсея ничего не ответила, смотря в глаза своего дитя, но одновременно с тем пребывая глубоко в своих мыслях. Занзас сонно моргнул. Один раз, второй. Он недавно закончил спать и теперь с вытянутой рукой, которая «освободилась» от «врага» — пелёнок, несильно сжал пальчики в кулак, в котором поместились длинные волосы Серсеи. Он дёрнул. Не больно, но ощутимо. Один раз, другой, второй. Серсея скривилась, медленно отходя от дурмана своих мыслей. Невольно задрала губу в отвращении. Но спросила как-то устало, почти без эмоций: — Ну что тебе ещё? И столько пустого было в её тоне… не передать словами. Ребёнок возмущённо закряхтел на неё, когда Серсея принялась одной рукой небрежно растопыривать сжимающиеся пальчики подальше от своих волос. Но так просто ребёнок сдаваться не смел. Вместо этого в ход пошла и вторая ручка, невесть и Богом как выбравшаяся из пеленания, и уже скоординировав план нападения, Занзас тянулся требовательно к волосам, громко возмущаясь. От недовольства он даже икнул, застыл и сам себя испугался. Его лицо очень знакомо скривилось и вскоре начало краснеть; Серсея выдохнула, уже зная, к чему это всё ведёт. — Непослушный мерзавец, — тихо прошептала она. — Он просто испугался, — возразила Паола, перехватывая младенца на свои старые морщинистые руки. — Ну-ну, золотце, ну ты чего… не плачь… Тш-ш… тш-ш… Она убаюкивала его с профессиональными действиями, понижая и тон голоса, и его ласковость. Не то чтобы это помогло, конечно: вместо ожидаемого успокоения, мелкое отродье только громче начинает возмущаться и тянет свои липкие от соплей руки в сторону Серсеи, которая хмурится и встаёт, чтобы оказаться вне зоны досягаемости коротеньких ручек. Паола почти с прискорбием качает на это головой, тяжело вздыхая про себя. Она научится. Она когда-нибудь полюбит этого ребёнка так же, как она научилась — в конце концов, — жить с самой Мадам. — Иди лучше, — говорит она, — переоденься. Я купила тебе новую одежду. На глаз, правда, но должно подойти. Если что, я подошью. Серсея ведёт плечом назад, словно разминает его. Чуть хмурится. Отрывает: — Ладно. — И, словно выдавливая насильно, заставляя себя, добавляет. — Спасибо. Но Паола на это расцветает, улыбается, этакая милая добрая, совершенно обычная старушка, что рада радовать как и дочку, так и внучка. — Приоденься, к нам же гости всё-таки идут. Паола улыбается, когда Серсея молча кивает, отходя к лестнице всё дальше. Смотрит ей в спину до тех пор, пока точёная фигурка не исчезает. Ах, хороша девица! Жаль что с нравом не повезло… у неё Серсея стала бы хорошо зарабатывать, но она, наверное, не захочет заниматься этим и зарабатывать именно так себе на жизнь. Жалко, конечно. Но уж что тут поделаешь. — Ну не возмущайся ты так, — улыбается Паола и целует младенца в лоб. Тот, кажется, принципиально хочет добиться своего. Ну каков упрямец!.. — Знаешь, что? Давай договоримся. — Она укачивает его, осторожно садится в кресло на нагретое ранее место Серсеей, и начинает неловко бормотать себе под нос. — Твоя мамочка возьмёт тебя на руки, но она должна приодеться сначала. Она должна выглядеть очень-очень красивой. Ты же хочешь увидеть мамочку очень красивой, верно? Маленький манипулятивный малыш слегка стихает, чтобы поразить тишину своими задушенными всхлипами. Они разрывают тишину настолько же сильно, насколько и слабое сердце Паолы. Она целует его ещё раз в лоб. Не смогла удержаться от желание сделать это ещё раз, но вытянутые ручки, соприкоснувшиеся с её губам, дали чётко понять, что сам малыш либо против, либо он хочет, чтобы целовали ему руки. Будет хорошо, если Серсея поладит с Патриком, то у Занзаса появится отец? Это будет хорошо, если всё сложится. Патрик падает к ногам женщин с красивой внешностью, а Серсея может завораживать одним ледяным взглядом и пренебрежительным подёргиванием губ. Из них вышла бы хорошая, пусть и недолговечная пара. — Вот будет у тебя отец, — говорит Паола Занзасу, который вряд ли осознавал её вообще, — и жизнь у тебя наладится. Научит, как правильно быть мужчиной. И держать Серсею будет; ей только такое и надо. Чтобы был кто покрепче, кто может и на место её поставить, и вразумить, и любить, не затмевая. А тебе отцом хорошим будет, — продолжала она свои мечтания, не замечая, как скрючилось лицо младенца, — и жизнь тогда хорошо пойдёт. А иначе как же? Без мужчины-то? Занзас, только затихающий, словно набрался сил снова завопить. Но сделать этого так и не успел. Послышался материнский зов: — Если ты снова доведёшь его до истерики, я его успокаивать не буду. Пускай захлебнётся в своих слезах, — крайне прохладно отозвалась Серсея, выглядя…. Вау. Она действительно хорошо выглядела, обнажая острую, почти смертоносную ключицу. Ткань ей не пришлась по вкусу, но была лучше, чем ничего; она облегала фигуру, но не сильно, чтобы сковывать движения, при этом оставляя простор для фантазии. — Ты хорошо выглядишь, — с довольством заметила Паола. Серсея повела плечом назад. Но не скривилась — это уже был прогресс. Какой-никакой. — Да, я знаю. — Обычно на это говорят «спасибо». Серсея на замечание ничего не ответила. — Лучше сама иди одевайся, — вздохнула она, с некоторой брезгливостью и усталостью беря ребёнка на руки. Слёз и криков как не бывало. К счастью, Паола успела вытереть ему лицо влажными салфетками, иначе бы Серсея не рискнула взять его на руки. Брезгливость в ней ещё жила, спасибо. — Я быстро, дорогуша. — Не торопись к своей смерти так скоро, старуха. Но даже это вышло у неё ласковее, чем как когда она говорила подобное раньше. Младенец на руках закряхтел. Как только Паола скрылась для переодевания, Серсея слегка поджала губы. Тихо зашептала, боясь или не боясь быть услышанной: — Лучше заткнись и не порти вечер. Тебе ясно? Выражение беспомощности на лице Занзаса приносило удовлетворение. Хоть кто-то здесь был несчастнее, чем она; Серсее нравилось это чувство. Самоутверждалась ли она? Ну, возможно, немного. Но какая, чёрт возьми, разница, если и так? Серсея осторожно, пусть и небрежно тоже, поцеловала лоб Занзаса. — Вот, — говорит она с превосходством. — Это твой залог хорошего поведения. Так и быть, будешь тихим мальчиком и получишь ещё один, ясно? Занзас тихонько заворочился на её руках, закряхтел, но не плакал. Это… было хорошо, да. Как раз в это же мгновение и раздался стук в дверь. Вежливый, официальный тройной стук. Серсея бросила взгляд к коридору, что скрывала за собой дверь. Окинула взглядом лестницу, где спряталась чёртова старуха. Она же не заставит Серсею открывать дверь, как какую-то прислугу? Но стук в дверь повторился и закрадывались у Серсеи сомнения, что да, дескать, она заставит. К третьему разу возмутился даже Занзас. Не желая, чтобы он плакал, Серсея вся нахмурилась и бросила: — Ладно! Их взяла. Она действительно отворяет дверь, точно прислуга, и держит у себя «постное лицо стервы», как своё обычное состояние, встречаясь с пронзительными взглядами двух мужчин. Один из них стар настолько, что морщины покрыли всё его лицо вместе со шрамами; это загорелый человек с устрашающим взглядом. Его глаза распахнуты, а сам он одет пусть и официально, но словно… Не достаточно. Не так, чтобы это удовлетворило Серсею. Другой был гораздо, гораздо моложе и не имел никаких внешних сходств со стариком. Это был молодой мужчина неопределённого возраста, абсолютно выбритый там, где это нужно, с пронзительными голубыми глазами и очаровательными кудрявыми бронзовыми волосами, напоминающие тягучую карамель. — Добрый вечер, — старческий голос прерывает эту секундную заминку. — Серсея, верно? Рад познакомиться, я — Лука Джейн, а это мой сын Патрик. Патрик молча стоял, осматривая Серсею. Ни единого слова, ни единого движения с его стороны не было. Он был точно загипнотизированный. Паола просила её быть доброжелательной и доброй. «Хотя бы подай вид», — попросила она, не вставая на колени, не смотря на желание Серсеи, которое она так никогда и не выскажет вслух. Понятие дружелюбия Серсеи с обычным человеком очень разниться. — Можете заходить, — говорит вместо ответа Серсея, поправляя ребёнка на руках. Дует довольно прохладный ветер и он не будет ей полезен. Она не хочет заболеть. Серсея сторониться, поворачивается к ним спиной и с хозяйской походкой останавливается уже ближе в коридоре, чем у двери. Она не хочет кричать, надрываться из-за старухи Паолы, но этой старой кляче лучше действительно поторопиться выйти в «люди». Этих подозрительных людей она действительно не знает. И от них воняет. Той же бедностью, что и от Паолы. Наконец, более тупой и молодой слегка дёргает головой, моргая почти по-совиному. — Рад знакомству с вами, — говорит он сладчайшим тоном, на который только способен мужчина его лет. У него глаза прохладные, ветряные, и Серсея думает, что она им совершенно не доверяет. Похоже на глаза её гувернанток. Те ещё суки были. — Мы не знакомы лично. Я — Патрик Джейн. Вы прекрасно выглядите, сеньорита Серсея. Позвольте мне подарить вам розы в честь нашего знакомства. Он льёт и льёт мёд на уши, голос у него сладкий, лицо приторное. И пока старик Лука снимает верхнюю одежду, Патрик времени совершенно не теряет, игнорируя острый взгляд от своего отца. Он протягивает розы, краснейшие и краснейших, которые только смог найти. — Я знаю, — говорит Серсея, раздражаясь. Сколько таких мальчишек в своей жизни она видела? С самого детства и всех пальцев не хватит, чтобы пересчитать. — Паола сейчас спустится. Можете пройти за мной. И с прямыми, гордо расправленными плечами, переместив Занзаса с рука ближе к плечу, чтобы идти было легче, не ощущая постоянной тяжести на руках, Серсея развернулась, указывая путь до накрытого стола, игнорируя и розы, которые ей не нравились, и протянутую руку Патрика, который неловкой ею встряхнул и спрятал обратно. Он не обиделся, нет; в Патрике разжёгся интерес. Сколько таких недотрог он видел? «Хотя эта», — думает он, смотря на ребёнка расчётливыми глазами. — «Не так уж и невинна». Маленький мальчик смотрит ему прямиком в глаза через плечо своей матери. Сколько ему? Месяцев шесть? Может, семь? У него тёмные глаза и пухлое детское личико. Никаких определённых черт, намекающих, на кого он похож больше: на отца или на мать; хотя глаза точно не мамины; а вот нос — её, это точно. Немного вздёрнутый кверху, аккуратный курносый нос. — Конечно, — сухо бросает Лука, слегка и незаметно ударив Патрика в бок. — Как только разденемся. И стоило ей скрыться, как он шепчет, подозрительно тихо, но ясно: — Не веди себя как идиот, Патрик. Патрик невинно улыбается. — Я и не собирался, старик, честное слово! Но Лука слишком хорошо знает своего названного сына, чтобы так легко ему верить. Его лицо хмурится и морщины перетягивают всю кожу. Так и не заметишь, но на его лице есть веснушки, такие крохотные и незаметные, что только вблизи их и можно увидеть. — Патрик. — Лука вздыхает. — Это дочь Паолы. И я хочу, чтобы ты общался с ней соответствующее, ясно? Патрик долго смотрит на своего отца, скидывая верхнюю одежду на крючок. Кривит губы. — Ага. Кристально ясно.