Тигровая Лилия

Серсея не собиралась заниматься развитием своего сына, но Паола решила иначе и девчонке вновь пришлось прогнуться. Когда-то Серсея думала, что она — скала. Дерево, может быть. То, что нельзя сломать, прогнуть, отодвинуть в сторону так легко. Она — танк. Она — крепость. И как Она сказала, так и Её слово и исполниться. Так и будет. Или… Серсея считала так раньше. Теперь она сидела на кресле — это стало её излюбленным местом, осторожно перебирая пальцами страницы, едва скользя по буквам глазами. Серсея перечитала и уже не раз все книги в этом доме. Порой те редкие доверенные итальянские и испанские проститутки приносили ей что-то новенькое, всегда ожидая что-то взамен. И всё же Барбара оставалась её самой частой посетительницей. Серсея кормила её крохотными зёрнышками, не позволяя уйти окончательно (хоть это и не было возможно из-за Паолы, но Серсея больше не решалась полагаться на что-то), давая и отдавая что-то взамен за небольшие услуги. Небольшие советы, как лучше уложить волосы. Как преобразить макияж с минимальными средствами. Как приодеться на мероприятие и написать официальное письмо. Серсея даже по происшествию лет умудрялась предугадывать моду и тенденции. Достаточно было послушать проституток. Научиться и научить заставить их обращать внимания на окружающих людей — это не сложно, на самом деле. Проститутки оказались одними из самых наблюдательных людей, пусть и не самые умные. Они замечали мелочи, но не могли их разобрать. Серсея помогала им в этом. — Мам. Серсея перевела задумчивый взгляд с книги на маленькое говорящее дерьмо. К Занзасу она начала привыкать. За ним было даже… увлекательно присматривать порой. Конечно, многие месяцы он был просто постоянно орущим, какающим и плачущим мальчиком, ничего из себя не составляя. Однако, как и все дети, Занзас рос. Он начал с того, что становился длиннее и тяжелее. Он не принимал и не понимал слова «нет», а ещё словно назло ссал на всё, что видел, когда его что-то раздражало. Не раз Паола и даже Барбара становились его жертвами, вынуждая по пять раз на дню переодеваться и стираться. Серсея же научилась предчувствовать такие моменты. Чёрт его знал, это ли была интуиция, удача или что-то в лице Занзаса подсказывало ей такие «моменты опасности», но если первые несколько месяцев Серсея попадалась, то после перестала. Это не то чтобы было сложно. Она не хотела слишком много времени — да и времени в принципе — проводить с ребёнком. Серсее пришлось научиться подтирать и вымывать одежду, чтобы она не пахла ссаньём. Больше дерьмового интерьера дома, отсутствие слуг и достоинства семьи — самой Серсеи, — она не могла выносить ужасающий запах. У юной девушки был тонкий нюх. Запахи имели значение и каждый человек пах по-своему. От Паолы несло старыми тряпками, чем-то травяным, похожим на шелковицу. Барбара пахла дешёвыми вишнёвыми духами, иногда заменяя их на землянику. Занзас пах ею, молоком и Паолой. Тем, что его окружало. Но у него был и свой собственный, ещё слабый, но явственный для её чувствительного носа запах. То было молоко, чего-то мягкого и приторного. Не сладкого, нет, но… что-то. Что-то неопределённые. — Чего такое? Это не было плохо, на самом деле. Никто не просил, кроме Паолы, любить Занзаса. И как люди часто привыкают к неизбежным вещам: например, отсутствию маникюра или трущобы заместо родного поместья; никаких платьев и старые вещи на повседневной основе; так и Серсея привыкла к Занзасу. Она не стала как-то по особенному к нему относится. Не начала внезапно его вдруг любить. И уж тем более не стала целовать его зад, как это делала Паола, которая не раз после бросала укоризненный взгляд. Паола была сумасшедшей, на взгляд Серсеи. Она любила играть в «семью», в «мать и дети», как игры «дочки-матери» в детстве. Паола никогда не была ребёнком, в какой-то момент осознала Серсея. Так же, как Серсея была жутко избалована вниманием и покровительством своего отца, тем, как к ней подлизывались её фальшивые «друзья», Паоле никогда не доставалась ни одна кроха того, что было у девицы Скайрини. Ни денег. Ни нормальной семьи, которая не продаст тебя. Ни игрушек. Ни даже фальшивых друзей. Они разговорились как-то одним вечером за бокалом самого дешёвого вина, на которое Серсея смотрела с отстранённым презрением; гнева не было в этот раз. Она осознавала положение дел. Денег. А так же то, насколько не только она сама, но и Паола была от неё зависима. Тот вечер не стал переломным, как это могли бы назвать в дешёвом романе, но он был достаточно значительным, чтобы задуматься. Остановиться. И решиться подумать. Серсея, вопреки самой себе, отказывала в мозгах. То ли беременность так на неё повлияла, то ли сама ситуация, больно ударившая не только по самолюбие, но и по всему, что она знала. Или то была любовь. Серсея прикрыла глаза. К чёрту вашу любовь, если всё, что она даёт, это… — А ба? — Спросил Занзас, переставляя какие-то грязные игрушки с места на место. Этим «добром» поделились с ними с соседних домов, где когда-то были и выросли дети. То, что было не жалко. Или то, что грозилось выкинуться на помойку. У Серсеи же в детстве всегда были «новенькие» игрушки. Даже телефоны, которые только раскручиваются в ходу, будучи безумно дорогим у неё был. Даже не один. То ей цвет не нравился, то как в ладони ощущался… Серсея могла признать свою распущенность только перед собой, но не могла позволить, чтобы хоть кто-то посторонний сделал ей замечание. К вящему сожалению, Паола была всегда тут как тут. Она говорила и говорила, говорила и говорила, на старости лет не найдя более достойных слушателей, чем Серсея и Занзас. Вот только маленький засранец не мог ей ответить и весь «удар» на себя пришлось брать более старшей Скайрини. Они тогда ни о чём конкретно не болтали. Просто разговоры о том, о сём. Как мир устроен, куда деньги уходят, какие политики и президент в наше время. «У меня», — вспоминала Паола, — «было трое девочек. Прелестных девочек. Они были такими разными, но такими…» Паола замолчала. Она выговаривалась редко, но весьма метко и Серсея находила что-то тёплое в своей душе. Что-то, что осталось, что-то, что не сгорело после её ярости. Она сама была фригидной. И всё, что ей оставалось, это… Трое девочек. Самую старшую звали Адриана, средняя была Виоланта и самая младшая Милетта. Все они умерли от рук мужчин, каждая жестоко была измучена. Они тоже были в «бизнесе», как выражалась полюбовному Мадам. «Я не жалею, что заставила их туда пойти», — говорила Паола, качая головой. Серсее не понять такое, но выгоду — думая хладнокровно, злой и бесчестно, — она понять могла. Серсея не была даже с ними знакома. С чего бы им сопереживать? «Это помогло семье выжить в те времена, а мне подтвердить мою власть. Время упадков, как говорится, то было время непростое… Много войн. И между бандами, и среди мафии, и даже полиции. Трудное время». Каждая из трёх дочерей умерла за долгое время до того, как была найдена Серсея. И сама она как-то нашла одну фотографию. У них не было денег сделать больше, и получилась всего одна. Где вся семья была вместе: мать и трое дочерей. На чёрно-белой фотографии. Глава семьи, сидящая в центре и три девочки вокруг неё, как лепестки цветов. Не особо красивые, но с какой-то изюминкой, цепляющей взгляд. Не что-то постоянное, но экзотика. Серсея подобное понять могла. — Она скоро придёт. — Занзас нахмурил тонкие брови на ответ матери. Поставил кубик на другой, а третий швырнул дальше своего диапазона действий. Это был красный кубик. Кубик, описавший дугу и рухнувший у порога двери. Серсея была подобно мачехе. Она не любила, не ласкала, но давала строгое воспитание, вынужденное, но воспитание. Кормила и смотрела, чтобы он не заболел. У них не было лишних денег на лекарства. На ночь она укладывала его рядом с собой спать, потому что больше кроватей в доме не было, а на полу его уложить запрещала Паола, изредка заходящая посреди ночи, чтобы проверить: сдержала ли Серсея своё слово или сын спит с ней? Сын спал с ней. Паолу это устраивало. Серсея, удивляясь самой себе, оставалась почти равнодушной к ситуации. Очень рано Занзас начал активно ползать, а теперь и ходить. Каждые несколько шагов он, правда, запинался и падал, но больше не плакал хотя бы — столь же быстро он понял, что на его плач на него лишь с раздражением посмотрят, но ничего не сделают. И вот так, всхлипывая и проявляя раннюю самостоятельность, ребёнок начал сам себя успокаивать. Сам плакал, сам утирал слёзы и сопли, разнося по лицу, а затем полз к кровати, чтобы продолжить свой «вой» на ней. Если время было вечернее, то но пытался прижаться к единственному источнику тепла — к матери, самой Серсее. Она же ничего не делала. Не отталкивала, хотя было противно до того, что губы кривились, но и не успокаивала. Серсея просто выжидала. Смотрела, когда слёзы кончатся и начнётся икота. А ребёнок тем временем прижимался к ней, к её животу, пряча там голову, сам пытаясь вцепиться своими маленькими пухлыми пальчиками, успокаиваясь и так же засыпая. Усталый, выбившийся из сил. Он даже не мог подумать о том, чтобы сопротивляться Морфею. Это как смотреть за макакой в зоопарке — думала Серсея про себя. Она не была хорошей матерью и не собиралась стараться ею быть. Но дать такую малость, чтобы после ребёнок не доставлял проблем, довольный такими «объятьями»? Это была малая стоимость хороших нервов Серсеи. Это было… хорошо. Отличная сделка, на самом деле. — А где? — На рынке. Ушла за продуктами. Вероятнее всего проводила встречу со своими высокопоставленными проститутками, может, встречалась с парой знакомых, чтобы обменять информацией. Серсея ещё не знает. Она поймёт, когда старая карга придёт домой с чем-нибудь съестным. Занзас начал мычать себе под нос, ползая к разбросанным игрушкам. Он, становясь старше, всё же было мало чем на неё похож. Те же тёмные волосы, может быть. Но на этом всё. Словно генетика решила на нём отдохнуть; это хорошо, конечно, меньше шансов, что когда-нибудь кто-то поймёт, что Серсея рожала, если она захочет скрыть это — о, а она захочет в определённый момент, это точно. Может, ещё не в ближайшие годы. Или даже десятилетие. Но этот момент настанет, уж в этом-то Серсея уверена. Паолу, впрочем, выждать пришлось ещё около четырёх часов, когда ребёнок совсем уже утомился и, побросав свои игрушки, пополз к ней, ближе к ногам. Серсея безучастно наблюдала за этим поверх своей книги, порой чаще, чем обычно, обращаясь вниманием к висящим и тикающим часам. Кукушка дважды выходила «гулять». Двенадцать дня. Двенадцать ночи. Всё просто. А старуха всё задерживалась и задерживалась, пока Занэ, точно собака, потянул край лёгкой мешковатой одежды матери. — Что такое? Занзас потянул руки вверх. Немо. В этом уже Серсея отказывалась прощать Паолу; та давала ребёнку слишком много, хорошо понимая его молчание. Серсея же хотела, чтобы тот чётко и ясно заявлял о своих желаниях. Ни «бэ», ни «мэ» её не устраивало. Как и подобные жесты: вполне говорящие, но можно же и словами. Занзас не был её ребёнком, об этом Серсея уже много месяцев назад заявляла Паоле и не раз. Она говорила: «Он не мой». «Я не могу его родить». «Убей его». «Просто оставь его в какой-нибудь канаве; любой приют сойдёт даже, пока глаза мои его не видят, а уши мои его не слышать». «Паола, я не шучу». «Паола, услышь меня». «Паола». «Паола». «Паола!» Но то, что в голову вбила себе старая карга, так просто из головы было не выбить. Это была битва двух упрямых девушек — молодой и старой, — которой не было конца. Одинаково волевые, одинаково упрямые. На стороне Паолы был возраст и жизненная ситуация, как бы иронично это не звучало. Паола могла считать это войной. Серсея — битвой. Битва для неё была проиграна, но не война. Да, Серсея отказалась воспитывать этого ребёнка как своего сына, но не отказалась воспитывать в принципе. Были небольшие уговоры, лёгкие уступки, о которых Занзас, ровно как и Паола не знали. Их делала Серсея сама с собой, решая и выбирая. Она вспоминала партию в шахматы, игры в нарды; всё, что требовало стратегический ум и размышления. И в одну из ночей Серсея, наблюдая за тем, как ребёнок вцепился пальцами в её ночнушку, вдруг подумала о его развитии. Этот мальчик рос, он, некогда просто оравший и сравший, учился ходить, ставить те же кубики друг на дружку. Реагировать на своё имя, отзываться и помаленьку говорить. Это… как наблюдать за зарождением разума в пустой голове. В пустом мозгу. В какой-то мере увлекательно и невероятно. И вот это вот совсем недавно вышло из неё? И вот это вот совсем недавно даже говорить не могло? Отзываться на своё имя, начинать думать! Серсея уже отказалась растить этого ребёнка как своё дитя. Но она всегда могла вырастить его как свою сторожевую собаку. Человек, который будет ей подчиняться. Будет её боготворить. Человек, который никогда не сможет предать узы крови; человек, которого невозможно будет переманить. Человек… полностью ей подконтрольный. Это… Это… Это так немыслимо! Но это была мысль. Это была идея! Личная ручная псина, знающая команды одной хозяйки: скажет укусить — он укусит; скажет «убить» — и он убьёт. Мысль об этом взбудоражила кровь Скайрини. Серсея пришла в экстаз в ту ночь, впервые за долгое время улыбаясь искренне, а оттого — пугающе. Она словила до того мощный прилив эмоций, что её нервная система перевозбудилась; мысли о былом величии завлекли её в тёмное болото и от него Серсея постаралась взять не минимум, а роскошный максимум. Она облизала пухлые губы. Потянулась рукой к коротким шортам и скользнула под трусики, мастурбируя быстро и жёстко. Разряд, который она получила в конце был таким, что Серсее пришлось прогнуться в спине, едва ли сдерживая похабные сладкие стоны. Той ночью она спала подобно младенцу, даже укрыв Занзаса дополнительно от надвигающихся холодов. С той ночи всё теперь постоянно менялось. Не сразу. Не мгновенно. Серсее не хотелось бы, чтобы Паола воспротивилась и поняла её план; она всё так же не была близка к Занзасу и совершенно точно не любила его. Была бы рада, упади он с её спины, точно ненужный груз. Но теперь… о, теперь она с ним занималась. Не чуралась больно щипать, если он отвлекался, раздавала тылчки с щедростью немца в военное время, но точно так же регулярно проявляла минимальную заботу, выдавая её за манну небесную. Короткое поглаживание перед сном по волосам. Укрытие одеялом. Позволять себя обнимать и класть руку ему на спину. Иногда поглаживать. Если бы Серсея ловила галлюцинации, она бы точно смогла бы увидеть несуществующий хвост и уши. Щенячьи, милые и наивные. Те, из которых лепить можно было бы всё, что душе захочется. О, то было замечательная ночь. — Вверх! — Шепелявля и точно произнося не так внятно, пробормотал Занэ. Действительно, собачья кличка. Он встал на ноги, а руками обхватил её колени, потягиваясь на носочках, чтобы глянуть на мать своими тёмными карими глазами. Иногда в них просыпалось словно что-то иное: старое, древнее, что на мгновение смотрит на мир, фыркает и вновь засыпает, растворяясь в ничто. У Серсеи были далеко не карие глаза и глаза сына своего она не особо любила. Карий всегда казался её слишком скучным. — Тебе нужно просить, Занзас. Серсея провела рукой по его спутанным волосам, едва нахмурившись. — Скажи «пожалуйста». Мальчик в ответ лишь нахмурил брови, насупил нос. Сильнее стиснул руки и подпрыгнул на носочках, требовательно воскликнув: — Вверх! И его взгляд был… Он ребёнок. Он просто ребёнок. Серсея молча с растущим разочарованием убрала руку. Дрессировать собаку — и ту проще был бы. Но отказываться от заманчивой мысли Серсея не стала. «Терпение», — напоминала она себе. — «Нужно лишь терпение». Все его крохотные части. Все. До единой. Потребовалось несколько повторов и сжатых пальцев в кулак, прежде чем Занзас начал вообще пытаться произнести такое сложное слово «пожалуйста». — Давай, — почти мягко подбадривала его Серсея. — Ещё раз: «пожалуйста». А затем усадила его к себе на колени, когда что-то отдалённо похожее на «Пожалуйста» прозвучало из детских уст. Занзас, не теряя времени, поерзал и устроился поудобнее, откинувшись спиной и головой к тёплому боку матери, под её грудью, позволяя одной её руки придерживать его туловище, словно обнимая, а в другой держать книгу. По происшествию месяцев она всё так же не теряла осанку, сидя исключительно прямо и жутко «правильно», чтобы это не значило. Тело, такое живое и тёплое, было чем-то странным. Не терпеть его рядом с собой даже, а просто… просто ощущать. И вот снова: его запах отдавал чем-то пряным, что Серсея разобрать не могла. Она сидела, с мальчиком на коленях и книгой в руках, и начали тихо-тихо читать одну сказку. Добрую, милую сказку про Золушку, в которой злая-злая мачеха зарубила Золушку топором, обманула принца, дав ему приворотное зелье и натянув на себя туфельку и села на трон. И от этого в груди разливалось что-то тёплое.