Тигровая Лилия

Что такое золотая клетка? Это краткий термин, означающий: быть в богатстве, но не иметь свободы, говоря так обычно про женщину, вышедшую замуж за богатого мужа со скверным характером. Серсея всё равно что была в «золотой клетке», с небольшой пометкой, что клетка эта никак не золотая, а максимум позолоченная, а удерживает её тут понимание того, что Паола старуха таки не дура. Да и Серсея так просто вернуться бы не могла: возвращение должно быть грандиозным. Ей под стать, никак не меньше — точно в кино. Когда главный герой возвращается врагам назло, мстя резко, рьяно и так, чтобы выживших не было. Серсее нравилось подобное. Она к такому тянулась даже — от одной мысли у неё подохшие бабочки восставали и пускали что-то странное по и внутри тела. Стоило ей родить Занзаса, как мир за пределами крохотного домика Паолы перестал для неё существовать. Редкие проститутки, кроме вечной Барбары, изредко заходили в гости — их Серсея ненавидела чуть больше, чем сучку-Барби. Скайрини — если раз, то до смерти и на веки вечные, после неё. Она не выходила на улицу. Изредка стояла на крыльце, пытаясь прочувствовать в этом богом забытом месте капли вечного солнца, достигавшего всех, кроме неё. Ветер обычно дул южный, а порой с собой доносились и запахи моря. Серсея любила стоять на том пороге и вслушиваться в запахи. Не в ту грязь, которая была пропитана безнадёгой, отчаяньем, страхом и болью — ужасом и смертью… Нет. Серсея любила почти чистый запах моря, солоноватый и юго-восточный ветер, приносящий с собой что-то похожее на рыб. Любила больше холодные порывы, чем стоящий в тепле и духоте ветер — помогало студить голову и мыслить рационально… по возможности. Недавно Серсея задумалась — для себя же неожиданно, — о своих сёстрах. О Вивьен. О Вэлори. Изредка о Сансе — те мысли менее мирные и гораздо больше кровожадные. Что-то странно похожее на тоску кольнуло в груди, пока солнце заходило за горизонт. Серсея так долго стояла и смотрела на это, что Паоле пришлось подняться с места своего и выйти на крыльцо. — Замерзла? Серсея вяло моргнула. Едва заметно молчаливо покачала головой. Старуха фыркнула. Отхаркнулась и плюнула на землю. — Слышала, мальчишка-Патрик тебя которую неделю задаривает цветами, драгоценностями… — Продолжила Паола, невесело улыбнувшись. Серсея стала гораздо полнее в грудях после грудного вскармливания, пышнее в бёдрах. Но на зависть всем никак не потеряла в фигуре. А вес, набранный за беременность, только так и улетал — зависть только, да потеха остальным. Она была чудо как хорошо. — О, да, — почти ехидно протянула Серсея, но как-то без огонька. Почти равнодушно. — Мне ещё никогда такие дешёвки не дарили. Но, полагаю, здесь это дорого? Старуха фыркнула. — Не назвала бы Патрика эталоном богатства, но он весьма жадный мальчик. Что подарил? — Два комплекта серёжек с кольцами, ожерелье и часы. Три или четыре браслета — не помню. — Звучит хорошо. Я посмотрю потом. — Не стоит. Как пить есть дешёвка. Старуха повела плечом. — Значит, когда будет возможность продадим и выручим с этого деньги. Не сейчас. Намного позже. Когда милый мальчик исчерпает свою полезность. От этого схожего мышления Серсея не могла не улыбнуться. Они ни капли не были схожи с Паолой, но могли мыслить в одном направлении — и это было хорошо. Это действительно было хорошо. — Завтра мы идём на свидание. — Вдруг выпалила она, смотря на небеса. — Я надену один из комплектов. Мужчины любят женщин в их подарках. Мадам отстранёно кивнула. Не смотрела на небо, а больше на Серсею. — Но ты ведь думала не об этом, не так ли? Серсея не любила разговоры, которые ни к чему не вели. В чём их смысл? Зачем кого-то убеждать? Зачем льстить, когда есть страх, когда есть ужас — когда есть настолько первобытные манипуляции, что ничто другое не понадобиться? Но даже не понимая этого, Серсея была ничуть не лучше. Лгала, обманывала, заигрывала. Она могла бы быть на вершине, если бы не шлюха-сестрица. Если бы не вероломный жених. Могла бы быть… А ведь там, с той женщиной остались её младшие братья. Серсея никогда о них не думала толком, не вспоминала даже — только сейчас её поразила мысль, что сёстры её замужем. Им не светит богатство или влиятельность отца. Но вот её братья младшие… те близнецы. Они всё унаследуют, будучи практически бастардами, полукровками. А её отец… Её отец… — Мой отец, — задумчиво произнесла Серсея. Было бы вино — и она бы его выпила. Была бы сигара — и она бы её выкурила. Было бы пистолет… — Он необычный человек. Я была его шедевром и позором одновременно. Единственной, кто унаследовал его ум, понимание его мыслей, схожесть с ним такую явную, что никто не мог этого не подтвердить… но слишком женственной, чтобы быть идеальным наследником. Он ненавидел меня за то, что я не родилась сыном. И гордился тем, что я стала сильнее любого сына. Я была его фавориткой, знаешь? У отца был вздорный нрав. Его боялись, его уважали, его слушали. Но то, что случалось с каждым Скайрини, произошло и с ним: он зациклился. Зациклился на одной идее, что женщина должна понести от него ребёнка, обязательно мальчика, всё для его планов и желаний. А когда эти долгожданные дети родились, мальчишки-близнецы… Радость отца была не такой яркой, как все ожидали. Словно гнилая змея, пробравшаяся в его сердце, «отец» перегорел, умиляясь около двух лет. Может, с половиной. Но не более. Его взгляд становился дня ото дня холоднее и отстранённее, дни посещений становились более длительными и благосклонность ко второй жене угасала с невообразимой скоростью. И в этом хаусе, в этой неразберихе, лишь одно оставалось вечным. То, что всегда было рядом, оправдывало все ожидания, и лишь этот треклятый пол… Не «что». А «кто». Серсея. Серсея и лишь она одна!.. Мадам — не Паола, нет, — слушала внимательно, вцепившись своими тусклыми, но чем-то же всё же примечательными глазами в воспитанницу. Дочку. Мать её внука. Не рождённая в её утробе, не вынашиваемая её маткой, но всё равно — своя. Отчаянно любимая. Даже если любовь эта лишь жестока и своенравна. — Звучит скверно, — выдохнула Мадам. Звучало как у турок. Те тоже устраивали «Дворцовые интриги», всяческие гаремы, где мужчины — Боги; а женщины лишь те, кто поддерживают их кровью и потом, слезами и болью, рожая сыновей и обрекая дочерей на схожую со своей участь. — Я задумалась, — разоткровенничалась Серсея. Свежий воздух и неясное небо развязали её рот лучше всей выпивки и сигар. — Любил ли он меня на самом деле или я просто была его отражением, на которое он всё никак не мог налюбоваться. — Имеет ли это сейчас значение? Серсея пожала плечами, совершенной по-плейбейски. — Возможно, только для меня. Отец говорил многое; ещё больше он делал. Говорил жестами, действиями, а не словами. Но очень любил, когда выражались к нему не действиями, а молвой. Любил, когда его уши заговаривали. Сладкий шёпот лживых обязательств… Он сделал и меня такой же. — Но сейчас он мёртв. — Но сейчас он мёртв, — повторила Серсея. — И играю я лишь для себя, а не для него. Это странно. — Это жизнь, — возразила Мадам. — Ты всегда играешь и будешь играть. Играла, играешь, играть и будешь. Все мы лишь пешки. — Никогда не нравилось это пушечное мясо. Я чаще играла ферзём. — Почему не король? Он же самая защищённая фигура на доске. — Его защищают, это верно. Но так же, как и защита вокруг него, король столь же… заключённый. От него одного, пусть и с командованием, всё зависит. Ты же знаешь про «шах и мат»? Мат — это ситуация, когда король не может защититься от шаха другой фигурой или уйти на соседнее поле. В этом случае партия заканчивается победой игрока, поставившего мат. С арабского словосочетание «шах мат» переводится как «король умер». Серсея иронично усмехнулась. — Король умер. Да здравствует король! — Поэтому игра ферзя? — Отец говорил, что не женское это дело — править. Но он так же и говорил, что умная женщина поймёт, как правильно использовать всю власть в надёжных мужских руках. А ферзь… Ты знала, что изначально ферзь назывался «визирем» — ближним советником правителя, короля? Он мог ходить лишь на одно поле по диагонали. Но он так же самая приближённая и свободная фигура.        — Ты не такая. Ещё нет.        Серсее это не нравится, но такова её участь.        — Да. Пока ещё не такая. Но время любит терпеливых и хитрых, а значит и моя честь не останется не у дел. Придёт время и…        В глазах Серсеи вспыхивает пламя — внутренняя воля, сила и дух характера, сломить который удалось бы не каждому.        Воля — то, благодаря чему они живут. Серсея — это ошибка. Чистое пламя, заключённое в человеческую плоть без возможности выбраться наружу, показаться, показать себя другим и предостеречь.        Как человеческую стихию, пламя невозможно остановить.        «Дефектная» скажут миром правящие мужчины.        «Никакого потенциала, никакой полезности» упомянут владеющие пламенем мафиози.        Но правда будет в другом.        Правда всегда будет в ином…        И они познают её в то мгновение, когда станет слишком поздно.        — Я хочу, чтобы ты была рядом со мной. — Чуть тише начала Серсея. Спокойнее, рассудительнее. Она была умнее того времени, как когда впервые попала сюда. Когда была только беременной… когда была слишком влюблённой.        Любящие идиотки — все они теряют голову. Просто на Серсее это оказалось слишком заметно. Слишком явно.        — Когда я буду на вершине, я хочу, чтобы ты стояла рядом со мной.        О.        О!        «О», думает Паола. «Это признание».        Это заявление настолько громкое, насколько оно может этим быть: властолюбивая, самолюбивая, циничная Серсея только что призналась ей в любви; и это было действительно так.        Лицо её было крайне смущённый и Паола понимала это по резким движениям мышц, защитному виду, волевому взгляду.        Серсея не примет отказ.        Не при её гордости.        «За одно оскорбления мы посылаем тысячу смертей, за одну благодать мы воздаём миллионом» — так говорила Серсея когда-то о своей семье.        У Скайрини есть два пути и когда они рождаются, боги решают, что же это будет: гениальность или безумие. Абсолютная победа или полное поражение.        Ничего наполовину не взято.        Всё или ничего.        …и Серсея точно такая же. Упрямая, вольная… свободолюбивая.        Отказ будет для неё личной напастью, оскорблением чести и достоинства — отказ признать её семьёй, отказаться от неё так же, как и все другие это сделали.        «Отнимаем тысячами, воздаём миллионами».        Паола будет такой же много говорящей, но ничего не делающей. Это непорядок.        А что следует делать с непорядком?              

Устранять.

      

Поэтому, не сразу отвечая на серьёзность серьёзностью, Паола смеет от души посмеяться.        На честь Серсеи, она даже не дрогнула.        На первые несколько секунд.        — Посмотрим, девочка, посмотрим, — кряхтит старуха, поправляя край тёплой кофточки. Старой, изношенной и пахнущей старостью — дороже неё Паоле была только шаль красно-чёрного цвета. — Сейчас ты ничего не можешь мне дать. А я не пошлю своих девочек на смерть только ради твоей улыбки — я не мужчина. Когда ты займёшь своё место, то оставь рядом с собой стул. И мы заключим контракт.        «Когда», а не «если».        Паола даже не думала, что Серсея сдастся. Не в её нраве, не в её духе, не в её крови.        Это была бы не она.        И с такими мыслями девчонка либо займёт своё место, либо умрёт, пытаясь сделать это.        Голый расчёт, обещание неясного будущего…        Серсея не склоняет голову, но то, как она моргает, то, как тянуться уголки её губ — это дало ясный ответ.        «Принимаю» — кричит оно.        «Понимаю» — отвечает она.        — Меньшего от тебя я и не ожидала.        Спокойная, утончённая.        Серсея возвращает свою маску на место кусками, разбившимся фарфором. Шаг за шагом, миллиметром за миллиметром.        Куски, чаще всего, не сходятся, слишком большие, слишком маленькие, не подходящие друг другу или затерявшиеся в прахе… Это не важно.        Оно возвращается.        Серсея Скайрини, точно огонь её отца, который огонь своего деда, великого Второго, возраждается кусками, отрывками.        И не важно, сколько это займёт в итоге… к тому моменту она будет готова.        Она обязана быть готовой.        И сядет на своё по праву рождения место.