Больше нету шанса нам остаться вдвоём

мерзость.

Судьба тренировалась бить татухи на обратной стороне век и начала с него. Это слово — как первый неудачный партак по глупости, въелся грязной чернотой прямо в слизистую. мерзость. Он сглатывает. Это больно — как будто его душили. Как будто кислород в мгновение стал на вкус, как едкая кислота. Как грязный снег с химикатами. мерзость. Он — мерзость. Мерзость — отражается в зеркале. Мерзость — он видит её в собственном взгляде, в этой карей темноте. Мерзость прикасается к нему липкими руками, оставляет отпечатки холодных ладоней на груди. мерзость. Фёдор закрывает проект и устало потягивается. Их с Артуром «Мерзость» готова. Вот только эта мерзость — совсем не их с Артуром. Биты как будто всё ещё долбят в уши. Дроп мощный вышел. Мысли катаются в голове, перемешиваются с фантомными звуками. Хочется прострелить себе башку к чёртовой матери. Фёдор откидывает голову назад и накрывает ладонями лицо. Он ел часов двенадцать назад, и желудок ворчливо об этом напоминает. Больше хочется курить. Выпрямившись, Фёдор разминает шею и хмуро смотрит на наручные часы. 3:47 Неплохо — со сведением «Вот и всё» он ебался аж до пяти, запивая трек слезами. «Всё?» — таким, помнится, дебильным тоном Андрей спросил это. Когда они расстались. и всё, что мы делили, теперь только твоё. Любовь фанатов, которую они делили, мощно так перекочевала к Андрею. Фёдор себя ненавидит за такие мысли, если честно. Это похоже на зависть. Зависть — это грех. Но Фёдор просто пытается доказать, что свободен. Что он — чище. Что «делать-что-хочешь» не обязательно означает творить хуйню. Что иногда это означает «творить». Творить в вечном ожидании чего-то. То ли настоящего, то ли наоборот — когда-нибудь сдаться и стать всё-таки никем. как стать великим, оставшись им хоть на полчаса? Жизнь в вечном ожидании чего-то — в тревожном ожидании смерти, и это щекотит рёбра. Это и есть тот самый саспенс. Фёдор встаёт, и кресло скрипит. Он выходит из комнаты. Находит в джинсах, уже брошенных в стирку, пачку сигарет и зажигалку и идёт на улицу. Декабрь совсем не похож на зиму. Фёдор даже не застёгивает куртку. Он прожил в Питере уже столько лет, что преодолел точку невозврата — начал удивляться количеству снега в Сибири. Когда откуда-нибудь прилетает о знакомом регионе. Как-то он показал фотки сибирской зимы Андрею, и тот сказал, что в Иркутской области живут только ёбнутые. За одного ёбнутого Фёдор ручается. От такой недозимы Андрей, наверное, кайфует. южанин ёбаный Фёдор почему-то улыбается. Однажды он прочитал где-то, что самые солнечные регионы России — Забайкалье и прочая Восточная Сибирь. Выражение лица Андрея, когда Фёдор ему это рассказал, надо было видеть. Андрей тогда давился слюной, пытаясь доказать Фёдору, что ничего солнечнее, чем Краснодар, не существует. Фёдор не поверил, и тогда Андрей купил им билеты на самолёт. Они гуляли по Краснодару три дня, и эти три дня точно были самыми солнечными. Фёдор тушит окурок в пепельницу, стоящую на верхней ступеньке крыльца. Возвращается в дом. Одиночество, которое накрывает в такие моменты, бесит своей безысходностью. мерзость. Ноги несут в комнату, и Фёдор садится на край кровати. Достаёт из заднего кармана телефон — тот светит в уставшие глаза слишком ярко, и даже выкрученная на ноль кажется чересчур. Фёдор набирает номер по памяти. Голос из динамика — сонный, густой и мягкий, как подушка. — Фёдор? — Привет, — у Фёдора голос севший, усталый. — Прости, что разбудил, я... — Что-то случилось? — Мне показалось, что я сдохну, если не наберу. — Мне так каждую ночь кажется. Не знаю, почему я ещё жив. — Потому что ты — трусливый мудак. — Ты тоже. — Это омерзительно. — Ты позвонил, чтобы опять нахуярить мне в лицо неприятной правдой? — Я позвонил, потому что сегодня я ненавижу себя больше, чем тебя. Фёдор пытается вспомнить, когда они в последний раз разговаривали вот так — не на какой-нибудь тусовке или фесте. А просто — друг с другом. Не получается. — Понимаю, — отвечает Андрей спустя пару секунд, и они кажутся вечностью. — Собственно говоря, я бы оскорбился этим всем, если тебе станет легче. — Мне не станет легче, Андрей. Никогда уже не станет. — А если...? Андрей замолкает. Сердце Фёдора глушит любые звуки крохотного кусочка его мира. — Что — если? — Если я приеду? — Приезжай. Фёдор завершает вызов и пишет Андрею свой адрес. Какая-то часть его уверена, что Андрей завалится спать обратно, подумав, что Фёдор — очередной ебанутый сон. Остальную часть Фёдора колотит так, что трясётся матрас. Он так и сидит, пока чуткий слух не ловит звук подъезжающей машины. Тогда Фёдор встаёт и выходит на крыльцо. Из такси выбирается Андрей и идёт к дому. — Нахуй ты в одной футболке-то выперся? Фёдор понимает, что это сказано скорее в шутку, но жмёт плечами как-то слишком серьёзно. Пропускает Андрея в дом первым и идёт следом. — Ты плакал? — спрашивает Андрей, уже сидя на кухне. Фёдор достаёт из холодильника две банки пива и садится за стол напротив. — Нет. Работал допоздна. — Над своим? Кивнув, Фёдор делает глоток пива. Андрей тоже. — Альбом? — Епишка. Саспенс. — Ого. Какой это уже, четвёртый? — Третий. — У меня трек тринадцатого числа выйдет. А ты когда? Фёдор улыбается. — Тоже тринадцатого. Хочешь послушать? Предложение вырывается скорее через язык, чем через мозг — и Фёдор осознаёт это слишком поздно. Обхватывает банку пива покрепче, чтобы рука не тряслась. Андрей кивает. — Хороша-а-а-а, — с улыбкой тянет Андрей, когда они с Фёдором оказываются в его студии. — Моя малышка, — гордо ухмыляется Фёдор. Андрей садится в кресло у стола, а Фёдор опускается на корточки рядом. Протягивает Андрею наушники и включает «На нас, на них». Бегунок начинает отсчёт. До смерти ровно две минуты семнадцать секунд. Не смотреть на Андрея он не может — а у того опять выражение лица это, словно он в наш мир заглянул чисто на минутку, растянувшуюся в вечность. Ебучее создание из другой Галактики — инопланетянин с глазами-Вселенными. Фёдор не слышит музыки, но понимает, в какой момент швы открылись ранами. Вот теперь сил смотреть на Андрея не остаётся. Фёдор опускает голову и садится на колени. Трек играет в голове сам по себе, и он вздрагивает, когда на кривом трафарете его волос касаются пальцы. — Там ещё третий, — бормочет Фёдор, не поднимая головы. Андрей его, конечно, не слышит. У него там всё течёт мимо в пене лимба. А пальцы мягко поглаживают вьющиеся волосы. — Это сильно, — произносит Андрей через три минуты хрипловатым шёпотом. Фёдор поднимает голову, и слёзы, падающие до этого на пол, катятся по щекам, теряясь в густой щетине. Он смотрит на Андрея. В его полупрозрачные глаза, и они блестят от слёз. — Я не хочу, чтобы ты ненавидел себя больше, чем меня. — Я не хочу тебя ненавидеть. Да и перестал уже, знаешь. Пальцы Андрея от волос скользят к мокрым щекам. Указательный неспешно чертит линию скул. Фёдор опускает веки и перестаёт дышать. Просит: — Не надо. Андрей, конечно, не слушает. Продолжает гладить его лицо — медленно. Нежно. Слёзы уже не катятся по щекам, но ещё не высохли. — Андрей... — Я соскучился. Движение, которым Андрей опускается со стула на пол, кажется каким-то резким — как в ускоренной съёмке. Фёдор едва-едва успевает взглядом скользнуть по его лицу. Андрей обнимает его — и в этом жесте столько робкой, почти трогательной нерешительности, что Фёдор просто не может не обнять в ответ. Не может не прижаться губами к шее, чувствуя, как долбится под кожей взбесившаяся артерия. Стирая слово, которое так долго сидело, въевшись грязной чернотой прямо в слизистую. Не давая ему больше закричать это слово мерзость.