Рождество в Хогвартсе

— Тошнит от этого веселья, — едко говорит Том, глядя в окно на сверкающие огнями гирлянд дома и деревья. Зачем наряжать ветки и ободранные кусты, подавая всё это под соусом «новогоднее настроение», если на самом деле это никого не веселит? Тому абсолютно точно не весело от каких-то жалких лампочек. Впрочем, однажды он попросил Макнейра украсить елочку гирляндой из тонкого кишечника убитого им маггла, но Гарри это не понравилось. Гарри… Вот уже девять лет они в браке, но тот остаётся всё таким же своенравным и непокорным, как и в начале их отношений. Можно ли назвать вынужденный брак отношениями? Том считает, что да. Гарри считает, что нет. Когда Том возродился благодаря древнему темному ритуалу, проведённому выжившим Макнейром, то провёл еще более темный ритуал по возвращению себе разума и человеческой внешности. Он учится на своих ошибках. Поэтому решает держать врага ближе. К телу. Гарри Поттер был сосудом для его души, значит, принадлежит Тому по праву. И не важно, что крестраж уничтожен. Лорд Волдеморт бережно хранит все ценные для него вещи, а Гарри — не просто вещь. От имени Волдеморт пришлось отказаться и вернуться к своему маггловскому. Он мог бы выбрать себе новое, но из уст Гарри «Том» звучит по-особенному, и Том слушал бы бесконечно. — Тебя от всего тошнит, — флегматично замечает его супруг, и Том вздрагивает от неожиданности. Погрузившись в мысли, он забывает, что Гарри находится рядом и слышит его слова. — Возможно, меня тошнит от тебя чуть меньше, — прохладно отвечает Том. Снова мальчишка нарывается. И Тому хочется подчинить его себе полностью, чтобы скулил, валялся в ногах, вымаливая милость Темного лорда, и, когда Темный лорд сжалится, горячо благодарил. Чтобы в зеленых глазах блестели слёзы, а губы дрожали… м-м-м… Том мотает головой, избавляясь от фантазий. Гарри стоит напротив. Прямой взгляд. Упрямо сжатый рот. Как Том ни старался сломать его, особенно, когда только сыграли свадьбу, Гарри не поддался. В ход шли и Круциатусы, и болезненная легилименция, и даже маггловские побои, всё бестолку. Том помнит как сейчас: Гарри лежит на полу холодного подземелья в луже крови и мочи, голый, с исполосованной кнутом спиной, стискивает от боли зубы, но молчит. Том безумно смеется, расписываясь в собственном бессилии, и опускается рядом на колени, прямо в дорогих чистых брюках в грёбаную грязь, что сам и устроил. Гладит пальцами раны, царапает застывшую кровавую корочку, склоняется ниже и целует острые лопатки, испытывая нечто странное и очень похожее на нежность. Пора сдаться и признаться самому себе, что, помимо извечной ненависти к Гарри Поттеру, Том чувствует нечто большее: уважение, привязанность и… желание, чтобы тот полюбил его. И Том старается изо всех сил, правда, как умеет, но Гарри не нужны подарки, власть и всё то, что предлагается. Да, Том занимается с ним сексом, но чувствует, что Гарри принадлежит ему не до конца, а Тому нужно абсолютное слияние и безраздельное владение этим упрямцем. — Сегодня твой день рождения, — произносит Гарри. — Ты снова собираешься сидеть заперевшись в комнате и ворчать на окно? — Не люблю этот день. Все поздравления фальшивы, мои слуги словно устраивают соревнование друг с другом, кто подарит самую дорогую вещь. — А я как раз приготовил подарок, но, если ты не хочешь… — Подарок? — оживляется Том. — Ты? Мне? Ты никогда не дарил подарков. — А в этом году хочу подарить, — зелёные глаза странно блестят из-под темных ресниц, и сердце Тома бьётся чаще. — Когда? — Могу прямо сейчас, — загадочно звучит голос Гарри. — Что же это? — То, что ты отчаянно желал. То, что ты искал всё это время. То, о чём мечтал по ночам. Из груди исчезает весь воздух, а кислород сменяется на углекислый газ, когда Гарри гасит яркий свет ламп, оставляя лишь мигающие огоньки гирлянд, и расстегивает верхнюю пуговицу нарядной дорогой рубашки. Черный цвет ему к лицу. — Я твой, Том, — шепчет Гарри. — Вкушай меня. Убей меня. Я — часть тебя. Эти слова срывают стоп-кран нормальности. Она и так относительна, а сейчас грани и вовсе стираются окончательно. — Ложись на живот, — велит Том и, не дожидаясь исполнения команды, срывает одежду с Гарри мощным вихрем беспалочковой магии. Ведёт тонкими пальцами по коже, исследует каждый торчащий позвонок лежащего вниз лицом Гарри, целует взахлёб, прикусывая плоть. — Ангел, — шепчет Том, задыхаясь от нежности. — Мой ангел бескрылый. — Ты то, что ты ешь, Том, — губы Гарри маняще блестят, изысканно предлагая. — Хочешь быть мной? — Да, — выдыхает Том. Сорвавшееся с губ «Акцио» означает появление острого ножа в его руках. Ритуального. Темномагического. О-очень острого. Чертит линию вдоль позвоночника, Гарри слегка вздрагивает, кожа покрывается мурашками. Том обожает мурашки. Лезвие медленно, но легко проникает внутрь. Гарри прикусывает руку и чуть слышно стонет. Том чувствует его боль. Том пьёт боль, как сладко-пряный ликер. Он проникает в сознание Гарри и окунается в боль вместе с ним, продолжая ход ножа. Больно. Очень, сука, больно. Холодное лезвие разрезает кожу, пачкается кровью и входит ещё глубже. Их взгляды встречаются, и Том оценивает реакцию, сравнивая с тем, что видит в мыслях. Частота сердцебиения Гарри сейчас разорвёт барабанные перепонки им обоим. В глазах Гарри темнота. В руках Тома свобода. Нож свободно преодолевает кожу и мышцы, Том поддевает лезвием пласт мяса, фасций, жира и отслаивает его от костей. Дыхание Гарри шумное, сбивчивое. — Потерпи, мой мальчик, скоро будет не больно, — сладко шипит Том. — Скоро станет хорошо. Звук отслойки фасций от кости, перемежающийся с хлюпаньем крови, ласкает слух. Гарри дрожит и глухо вскрикивает, утыкаясь лицом в свою руку. Том тоже тяжело дышит и трясётся, то ли от конвульсий тела под ним, то ли от предвкушения. — Ты такой красивый внутри, — почти рыдает он, глядя на остистые отростки позвонков, так бесстыдно обнажившихся от его действий. — Раздетый. Освобожденный не только от одежды, но и от жалкой оболочки мяса. Обнажён до самых костей. И всё это для меня. Ради меня, — он давится собственными словами, настолько его захватывает восторг. Нож резко вынут. Том кладет его рядом. Кровь, как опрокинутая банка краски, заливает пол, одежду Тома, пропитывает ковёр. Испачканные брюки и рубашка его не волнуют, едва себя контролируя, наклоняется, хватается дрожащей рукой за шею, ищет артерию и щупает, щупает пульс, целует в губы, забирая с них весь блеск. Гарри прикрывает глаза, не в силах пошевелиться и сказать хоть что-то. Том шепчет заклинания и немного заживляет раны, что позволяет Гарри прийти в себя. — Легилименс, — Том снова проваливается в пучину чужой боли, где ищет, ищет и неожиданно для самого себя находит тоненькую ниточку любви. Кто сказал, что любовь — это тишина? Кто сказал, что любовь — это абсолютное счастье и радуга в голубом небе? Любить можно и по-другому: сжигая друг друга дотла. Вспарывая животы и вынимая внутренности. Позволяя разделывать себя до костей. Обоюдно желая этого. — Я твой, Том, — говорит Гарри, безумно улыбаясь. Это его мальчик. Храбрый, несломленный даже сейчас. Том чувствует острое желание присвоить Гарри до конца. Почувствовать его в себе. Он вонзает зубы в горячую, пахнущую железом плоть возле правой лопатки. Гарри сладковатый на вкус, без толики горечи. И Тома это нелогично радует: значит, Гарри не боится, не чувствует страха. Раньше Том хотел бы этого. Но не сейчас. Больше не хочет. Том целует возле позвоночника кровавую улыбку своего ножа — Видеть тебя таким захватывает дух, — руки гладят оголённые ребра, ощущая под подушечками пальцев костную ткань и остатки соединительной. Мерлин, храни магию, что даёт Гарри оставаться с ним, а не отправляться в мир иной. — Когда твоя кожа содрана. Это просто невыносимо оскорбительно, что ты так долго скрывал от меня, насколько ты восхитителен, насколько красив без всего лишнего… — Том видит в глазах Гарри тьму, говорящую с тьмой внутри него. Они перемигиваются, перешептываются и заговорщически ухмыляются. — Ты такой желанный, такой мой. — С днем рождения, Том, — парселтанг Гарри звучит эротично, а мысль о том, что только они вдвоём говорят на нём, вызывает возбуждение с новой силой. Том давно не испытывал подобного, все их предыдущие соития достаточно пресны, он уже грешным делом думал, что слишком стар для своего молодого горячего мужа. Но оказывается, что просто нужно нечто большее. Полное слияние. Том переворачивает Гарри на спину, вызывая резкий стон, хватает нож и полосует грудь. — На день рождения принято дарить цветы, — нарочито укоризненно говорит Том. — Что ж, придется забрать их от тебя. Проблеск испуга в зелёных глазах веселит Тома. Он любит нарушать планы своего супруга. Он водит ножом над телом, выбирая правильный угол, затем вонзает острие в кожу рядом с соском. Гарри выгибается, испускает всхлип, а Том вырезает букеты цветов из золотистой кожи. Всё вокруг бурлит в горячей крови, и Том готов захлебнуться в этой красоте. — Не сдерживайся, прошу, — умоляет он, и Гарри отпускает себя. Звонко стонет, содрогаясь в болезненных конвульсиях, эхо гулко отскакивает от стен. Их никто не слышит, их никто не побеспокоит. — Прости, что сделал больно, — Том трётся напряжённым членом о бедро Гарри. — Я всё исправлю. Гарри не отвечает, он вообще мало говорит, не в силах произнести что-то внятное от боли, но Тому не нужны слова, чтобы наконец-то увидеть, как Гарри полностью принадлежит ему. — Я люблю тебя, — шепчет Том, кончая в лужу тёплой крови. Так легко, так сладко, так невыносимо прекрасно. Как и цветы из человеческой кожи. Из кожи Гарри. — И я тебя люблю, Том, — впервые говорит Гарри. Слова, добровольно отданные с болью, стонами, кровью ценятся больше сказанных буднично, и для Тома это самый ценный подарок. Возможно, он даже полюбит свой день рождения. Новый день умоет новой кровью, Том обнимет крыльями темноты светлый лик своего ангела. Они вместе переживут сотню агоний, сотни раз будут умирать, но вместе. Всегда вместе. Возможно, Том не первая любовь Гарри, но, клянется себе, станет последней. Гарри плачет навзрыд, изо всех сил, а Том баюкает в ладонях его лицо. Он впервые не отворачивается от своих слез, а позволяет им пролиться вовне, в то уютное, что есть между ними. В комнате без света ламп, как в пространстве вне времени, можно уместить всё, что раньше не умещалось. Уместить и оставить. Гарри пытается стереть соленые капли, но Том ловит его пальцы и слегка сжимает, переплетая. Не надо прятать. Тому ценна его боль точно так же, как радость, и, завершая проживание потерь слезами, он отпускает своё горе. Навсегда. В комнате без света ламп.