Рождество в Хогвартсе

Джордж смотрит на мертвое бледно-синее лицо Фреда и не верит. Не верит, что солнце погасло. Не верит, что жизнь кончена. Да-да, жизнь Джорджа тоже, потому что они с Фредом всегда были единым целым. У них одно сердце на двоих. Одна душа, разделенная на два тела. Их голос, звучавший громко и славно, теперь не будет слышен, потому что Джордж не в силах говорить без своей половины. Фред и Джордж, Дред и Фордж — цельный кусок, — нет, кусище! — человеческой плоти. А теперь без Фреда что? Да ничего, собственно. Маленький обрубок человечинки. Ничтожный мясной обрезок, что жаль даже кинуть собаке, — всё это Джордж без Фреда. Джордж целует, целует, целует ледяные щёки, изукрашенные грязно-кровавыми разводами. Нет, ему не страшно видеть своё лицо мёртвым. А лицо брата — да. Шепчет стыдливые слова, расписываясь в собственной греховности, замечая дикие глаза матери. Прости, мама, мы были безумны в своей любви. Мы недостойны быть твоими сыновьями, прости нас, мама. Но Фред мертв. И Джорджу не важно, что подумает отец, как будет плакать мать, как отвернутся братья и сестра. Ведь Джордж тоже мертв. Но никому не нужная оболочка жива, а в свихнувшейся голове зреет мысль. Джордж знает, что делать. Джордж — делает. Тело Фреда под чарами Стазиса лежит в тесной комнатушке магазина «Вредилок». Джордж одевает Фреда и сажает за стол. Ждет шуток, но Фред молчит. Молчит. Глядит невидящим взглядом. И Джордж понимает — Фред больше ничего не скажет. Джордж прячет Фреда. Чтобы никто не похоронил. Он знает, как только плоти коснется погребальная земля, мертвец не очнется. Потому вешает Джордж гроб на деревья в поднебесье. Джордж обращается к самому сильному колдовству: зовет Мастораву, льёт олово на воду, и рождественский дух откликается ему. Дух показывает венец на воде, разжигает огонь, чтоб мертвец согрелся, да крутит себе клубок ниток. Джордж смотрит на бледно-синее лицо Фреда в расколовшемся гробу и видит, как Фред открывает глаза. Джордж целует, целует, целует розовеющие щёки, почти не вспоминая мамины дикие глаза. Прости, мама, мы безумны в своей противоестественной, уродливой, странноватой, но искренней братской любви. Прости, мама, мы всё ещё недостойны быть твоими детьми. Плачь, мама; ругайся, отец; презирайте, братья и сестра. Только всё неважно,

когда на глазах оживает твоя вторая половина. Под Рождество и Новый год случаются чудеса, если не страшиться самой темной, самой опасной магии, отбирая у смерти свой неистово желанный подарок.