Число Данбара

 

Баки открыл глаза. И закрыл их. Хотелось притвориться спящим, чтобы никто не трогал. Чтобы этого «сегодня» вообще не было, как и вчера, и завтра. И пусть он бодрствовал всего несколько минут, интуиция заранее подсказывала ему, что день будет полнейшим первосортным дерьмом.    — Он проснулся? — шепотом послышалось за спиной. Баки зажмурил глаза, надеясь, что Ванда и Пьетро не заметят его и дадут спокойно сгнить в этой кровати. Потому что ничего другого в данный момент ему не хотелось.   Он не представлял, как сейчас будет подниматься и разговаривать. Как будет объяснять, что случилось - почему он ввалился домой поздно вечером, почему ничего никому не сказал и молча завалился на свою койку, даже не сняв одежду — новенькую, только с полки бутика форму, которую ему выдали для хэллоуинской вечеринки. Почему он выглядел, как будто его переехал поезд, почему лицо было бледным, а глаза — красными и зареванными, как у жертвы нападения. Баки сейчас был ни на что не способен — он просто лежал, свернувшись в клубок прямо поверх одеяла и покрывала, уткнувшись в стенку, молясь, чтобы с ним никто не говорил и ничего не спрашивал. Желательно, ближайшую вечность.    В крошечной квартире было тихо. Ванда и Пьетро встали еще несколько часов назад, но делали все, чтобы его не разбудить: передвигались на носочках, говорили шепотом, то и дело подходили, словно проверяя, жив он вообще или нет. Баки слышал, как они пару раз шепотом спорили, стоит ли разбудить его, убедиться, что все в порядке. Пьетро настаивал, что будить не надо — сам проснется и все расскажет, а Ванда в ответ шипела, что Баки могли накачать чем-нибудь, и надо растолкать его, чтобы проверить, в каком он состоянии. Но никто ничего не делал, и Баки был за это чертовски благодарен — если бы его сейчас тронули, он бы точно лопнул и все вокруг затопил бы в слезах и тоске.    После вечеринки — как только пробило десять и Баки смог слинять — он ехал обратно в Лондон на такси и ревел, как брошенная посреди бала Золушка. Миссис Картер настояла на том, чтобы он уехал в тот же вечер, даже огромной суммы на такси не пожалела — видимо, не хотела лишнюю ночь видеть его в их доме. Когда Баки зашел в некогда свою комнату, чтобы забрать уже упакованные вещи, сразу стояло ясно — Картер не терпелось поскорее его выпроводить: с кровати, на которой он спал, было наголо сдернуто все — и простыни, и наволочки, даже подушки с одеялом не было. Остался только его чемодан и коробка с вещами, одиноко стоявшие посреди пустой комнаты.    Баки подозревал, что она обо всем знает, хоть сама напрямую об этом и не говорила ни разу. Он сам пришел к ней за увольнением незадолго — смотрел в пол, как нашкодивший ребенок — а она, не дослушав толком, попросила его уйти. Сказала, что скоро они возвращаются в их лондонскую квартиру, и работник на зиму им не нужен. Баки не мог поднять на нее глаз — настолько ему было стыдно. Так стыдно, что лицо горело, как печка, руки тряслись, а во рту горчило от неприязни к самому себе. Он чувствовал себя грешником на исповеди у Девы Марии, и пусть он ничего не сказал, пусть и Картер ни единым слогом не намекнула, что видит его насквозь, почему-то Баки чувствовал, что она в курсе. Может, это была пресловутая женская интуиция, а, может, Картер просто оказалась умнее их обоих — сложила два и два, заметила деньги на подарки, заметила изменения в поведении собственного мужа. Сейчас, конечно, это было уже неважно — сделанного не воротишь — но Баки все равно не мог заставить себя успокоиться. Он жалел обо всем, что случилось, о каждом дне, что он провел в этом чертовом доме.    Он подавил всхлип, чтобы не выдать себя Ванде и Пьетро. Судя по всему, на часах был уже полдень, но Баки практически не спал — вернувшись, он просто лежал, уставившись в стену, и лишь на пару часов смог вырубиться ближе к рассвету. Физически он чувствовал себя примерно так же, как и морально: будто страдал от чудовищного похмелья. Желудок крутило от тошноты, во рту было сухо, голова гудела и раскалывалась от нескольких часов рыданий кряду. А Баки не мог это остановить — хотел, пытался, но не мог. И сейчас, казалось, единственным выходом было бы просто не существовать — впасть в кому или…    Он тут же мысленно треснул себе по затылку.    — Бак? — раздался голос за спиной. Баки понял, что Ванда и Пьетро по его изменившемуся дыханию догадались, что он уже проснулся. Ванда села на край узкой твердой двухъярусной и положила мягкую, тонкую ладонь ему на плечо. — Ну чего ты?   Баки все-таки позорно всхлипнул.    — Приехали, — вздохнул Пьетро. Ванда на него цыкнула.   — Что случилось? — заботливо спросила она, будто успокаивающая сына мать. Баки не мог говорить — только подумал о том, чтобы ответить хоть слово, как глотку сдавило.   — Пусть полежит, отдохнет, — снова вклинился Пьетро. Ванда на него зыркнула — Баки этого не видел, но спиной почувствовал. Они начали немо переругиваться, шевеля только губами, но в конечном счете Ванда встала и позволила Баки еще немного насладиться самобичеванием.   Так он весь день и пролежал — как карантинный больной на своей кровати. К вечеру бок начал неметь, мышцы затекли, и Баки все же отскоблил себя от койки, чтобы сходить отлить, помыться и переодеться. Ванда и Пьетро, занятые своими делами в разных частях общей комнаты, мигом встрепенулись, стоило ему зашевелиться, но ничего не сказали, проводив его взглядом до уборной. Когда Баки все-таки вернулся и сел за стол посреди комнаты, Ванда и Пьетро вскочили со своих мест, чтобы налить ему чай и разогреть ужин.    — Не хочу, — прохрипел Баки — голос сел из-за долгого молчания. Есть в самом деле не хотелось совершенно — от одной только мысли о еде накатывала тошнота.   — Нельзя же голодом себя морить, — пожурила Ванда, но Баки лишь мотнул головой.   — Правда, Ви. Совсем не хочу.   Ванда тяжко вздохнула, но сдалась. Пьетро поставил кипятиться чайник, Ванда достала кружку и пихнула туда пакетик с дешевым Гринфилдом. Поставив перед Баки дымящуюся паром кружку, оба сели напротив и молча уставились на него.    После долгого молчания Баки наконец-то разлепил губы:   — Я уволился, — сказал он. Ванда и Пьетро оба ругнулись.   — Этот мудак тебя уволил? — первым оживился Пьетро. Баки помотал головой.   — Я сам, — пробормотал он.   — А он что? — вмешалась Ванда.   Баки сжал губы в тонкую полоску, смотря на то, как клубы пара танцуют над гладкой поверхностью чая. Снова захотелось заплакать, но он героически подавил это желание.    — А он… Всё.   — Женушка узнала? — ударил по больному Пьетро. Баки поморщился, как будто ему зуб выдрали.   — Не знаю, — признался он. Ванда покачала головой.    — Ты с ним поговорил? Что он вообще сказал? — спросила она встревоженно.   — Не говорил. И не буду больше, — тихо проговорил Баки. — Зря я в это полез. Придурок. Надо было вас послушать.   Под конец предложения голос у него дрогнул, и он больно прикусил нижнюю губу, чтобы не разреветься.    — Ну-ну, все будет хорошо, — мгновенно отозвалась Ванда. Она притянула его к себе, прижав его голову к своей груди, и погладила по волосам. Баки вдохнул родной запах — дешевый парфюм, мыло, нотки ароматических свеч — и прикрыл глаза. — Ничего страшного. Я же говорила — найдешь себе кого получше. А не мудака этого, который и жене изменял, и тебе мозги пудрил. Да я бы ему!… — Ванда задохнулась от нахлынувшей злости. Затем взяла лицо Баки в руки, смотря в красные глаза: — А хочешь, я его прокляну? Такую порчу наведу, у этого подонка член отсохнет! Он ни с кем больше не сможет никогда, только о тебе думать будет. Ты же знаешь, я могу. Хочешь?   Не дожидаясь даже его ответа, она уже подскочила, чтобы метнуться к своему ларчику где хранила особенные карты и пугающие символы, но Баки успел схватить ее за руку.    — Не надо, — попросил он.   — Почему не надо? Я лично «за», — Пьетро скрестил руки на груди. — Пусть у него не только хуй отсохнет, но и яйца отвалятся.   — Не надо, ребят, — хлюпнул носом Баки. — Я тут тоже виноват. Знал же, что… И все равно…   — Эй, ты не виноват, — заявила Ванда уверенным голосом. — Ты, что ли, жене изменял? Ты его за нос водил? Нет! Вот пусть он сам расхлебывает, а ты… Тебе такой не нужен, Бак. Ну вообще не нужен! Ты у нас вон какой — молодой, умный и красивый. И все у тебя будет, вот увидишь.   Баки вздохнул — сейчас в это было как никогда сложно поверить. И да, он знал, что все в жизни будет еще. Что время лечит, что все пройдет, и этот период в жизни — тоже, но конкретно в этот момент он был в таком отчаянии, что с трудом мог это представить. Казалось, вот так, как сейчас, будет всегда, и ему никуда не деться — ни убежать, ни исправить.    Ванда и Пьетро напоили его чаем, попытались отвлечь разговором о том, как вообще протекала их жизнь, пока Баки не было — ведь за почти полгода работы в доме Картер-Роджерс он основательно выпал из их жизни, а теперь жалел, чувствуя себя мудаком еще и потому, что вот так пренебрегал самыми близкими людьми. А все ради чего? Ради влюбленности. Ради мечты, что глупенькая Золушка выйдет замуж за Принца и переедет во дворец. А Принц попользовался и бросил — у него этих Золушек… Такие королевами не становятся. Зачем ему Золушка, если уже есть своя королева?   

* * *

  Следующую неделю Баки морально разлагался в своей кровати, выбираясь из нее только для того, чтобы запихнуть в себя бутерброд, сходить в туалет, помыться и почистить зубы. Он либо спал сутками, проваливаясь в темные, пустые сны без сновидений, либо не мог глаз сомкнуть, пока мозг буквально не отказывался работать. Он постоянно думал о том, что случилось — с мазохистской настойчивостью прокручивал каждый момент, с первой минуты и до последней, мучая себя бесконечными «А что, если?». А что, если бы Стив не был женат? А что, если бы они встретились в другое время, в другом месте, в другой жизни? А что, если бы он любил Баки в ответ? А что, если бы он выбрал его?    Это было глупо — думать о том, кого больше всего на свете хочешь забыть. Но Баки не мог это контролировать: мозг сам подкидывал воспоминания, и единственное, что помогало остудить тупую ноющую боль недобитой любви в груди — это застывшая картинка теста перед глазами. Теста, черт подери, на беременность.    Баки увидел его случайно — в предпоследний свой день работы, когда проводил уборку в хозяйской спальне. Несколько положительных тестов, выкинутых в мусорное ведро — красные плюсики смотрели на него в ответ с немым осуждением и ненавистью. Картер была беременна — и Баки не знал, как давно. Будучи влюбленным наивным идиотом, он свято верил, что Стив  и Пегги не занимались сексом с тех пор, как у них со Стивом начало что-то получаться, но теперь это казалось не просто дуростью, а диагнозом. Стив был законно женат на Пегги. Конечно, у них были супружеские отношения — наверняка он ее трахал, пока Баки лежал в своей комнате, представляя себе их со Стивом «долго и счастливо». Какой же бред, какая глупость… Это было бы смешно, если бы не было так страшно.    Баки никому не говорил о своей находке. Во-первых, потому, что Ванда тогда точно прокляла бы Стива на смерть или чего похуже — ведь, получается, он никогда не собирался разводиться. Не собирался выбирать его. Баки для него был увлечением, яркой вспышкой перед новым этапом семейной жизни — рождением ребенка — и Стив изначально понимал, что выбирать ему и не придется. И пусть Баки было больно так, что дыхание порой в глотке застревало, он не желал Стиву смерти — а Ванда умела с порчей работать, хочешь-не хочешь, а поверишь.   А во-вторых… Во-вторых, Баки было страшно стыдно. Эти чувства его заживо сжирали: стыд и вина. Да, Стив ужасно поступил — изменял беременной жене с нанятым ею же работником — но и Баки был ни капли не лучше. Он не знал, куда делись его моральные принципы, его воспитание, да просто совесть — он так быстро и внезапно влюбился, что, казалось, мозг просто отключился, игнорируя все звоночки, все красные флаги. Нельзя было так увлекаться, нельзя было с головой в это падать — ведь ничего хорошего из этого не получилось бы. Никогда и ни за что.    Много лет назад, когда он был еще ребенком, одна из их воспитательниц — имя ее он уже не помнил — любила смотреть дешевые заковианские сериалы на маленьком пузатом телевизоре в общей комнате. Все остальные дети в это время обычно играли, занимались своими делами, а Баки вместе с ней прилипал к экрану — так ему было интересно. Сериалы были самыми низкосортными мыльными операми, которые только можно себе представить, но неискушенных зрителей захватывали своей почти нищей наивностью и наигранностью. И вот воспитательница, пока они вдвоем смотрели, часто вздыхала от разворачивающейся на экране драмы, качала головой и повторяла: «Вот как он к тебе пришел, так он от тебя и уйдет!». Тогда Баки, конечно, не понимал ни черта — сколько ему было, лет восемь? — но теперь почему-то вспомнил. Теперь ее слова имели смысл. Стив изменял собственной жене, которую, по его же словам, так ценил и уважал. Изменял беременной жене! И если бы он выбрал Баки, если бы Баки получил это пресловутое «долго и счастливо», кто сказал, что Стив точно так же не изменил бы потом ему?    Так Баки и жил всю неделю — постоянно в себе, глубоко в мрачных мыслях. Тоска, которую он испытывал, ощущалась траурной вуалью — черной, непроглядной и холодной. Он бы многое отдал, чтобы повернуть время вспять и не позволить всему этому случиться. Чтобы заставить себя вовремя остановиться — не отвечать тогда на поцелуй в библиотеке. Не вестись на поводу у глупых эмоций, у бушующих гормонов. Но прошлое не изменишь, и оставалось только жить дальше. Продираться через каждый новый день.    Новую работу Баки пока искать не стал — Картер заплатила ему двойную месячную ставку, что больше напоминало откуп, так что в деньгах они пока не нуждались. Баки даже оплатил аренду на месяц вперед, чтобы хоть как-то отблагодарить Ванду и Пьетро за их поддержку и понимание. А они все делали в попытках его приободрить — пытались вытащить погулять, занимали болтовней, устроили марафон «Сумерек», возобновляя их осеннюю традицию. Баки заставлял себя двигаться, реагировать — хоть какие-то попытки предпринимать, чтобы прийти в себя. Перед ребятами было стыдно за свою хандру, но депрессия его затягивала, как черное болото. За окном было холодно и пасмурно, каждый день шел дождь, барабанил по окнам — типичный Лондон, но теперь — как-то по-особенному мрачный. Когда Баки смотрел наизусть известное всем троим «Новолуние», на кадрах с сидящей напротив окна Беллой стало почти физически дурно — ведь именно так он себя и ощущал. А ему не хотелось быть Беллой в этой истории.    — Так, все, — заявила Ванда под конец второй недели. Баки в это время лежал на своей койке, прилипнув к экрану смартфона — зачитывался фанфиками по Гарри Поттеру. Последние дни он практически прописался на Архивах — так хотя бы мысли в голове замолкали.   — М? — пробормотал он.   — Говорю, хватит уже киснуть, — заявила Ванда. — Давай, вставай. Буду нам гадать.   Баки заныл, уткнувшись в подушку.    — Ви…   — Никакой Ви! — оборвала его Ванда. Она взяла свой сундучок и распахнула его, доставая карты таро, какие-то красивые расшитые мешочки и несколько черных свечей. — Давайте, оба. Садитесь.   Баки и Пьетро переглянулись — Пьетро был занят тем, что играл в стрелялку на телефоне.    — Пошло-поехало, — прокомментировал он, но все-таки начал нехотя вставать. Сев на стул, он многозначительно посмотрел на Баки, которому теперь ничего не оставалось, кроме как заблокировать телефон и приползти к общему столу.   Ванда редко им гадала, буквально раз или два — говорила, что растрачивать свой талант на что ни попадя не собирается — но сейчас, очевидно, был особый повод. Для гаданий должно было совпасть несколько факторов - лунный день, цель. Какие-то вещи действовали исключительно под католическое рождество, а если добавить к этому еще и максимально размытую интерпретацию... Баки не очень-то хотел слушать то, что она скажет: глубоко внутри он и сам подозревал, что прогноз будет неутешительный. А он только-только начал хоть что-то делать — даже если просто читать фанфики — вместо прозябания сутками на своей кровати лицом к стене. Конечно, вряд ли Ванда стала бы его сейчас добивать — наверняка просто промолчала бы, если бы карты показали что-то плохое. Но Баки и этого тоже не хотел — он и так постоянно ощущал на себе их полные жалости взгляды.    Тем временем Ванда уже перемешала карты и зажгла черную тонкую свечу. Выложив перед Баки расклад, она внимательно всмотрелась в то, что ему выпало. Баки тоже всмотрелся, хотя ни черта не понимал. Но он знал, что не нужно мешать энергии - надо молчать, пока она сама не нарушит молчание.   — Хм… — проговорила Ванда. Баки тяжело вздохнул.   — Что, прям вот так все плохо? — спросил он страдальческим голосом. Ванда на него зыркнула.   — Не говори глупостей. Наоборот! — подбодрила она, затем снова посмотрела на карты. — У тебя здесь довольно много всего интересного. Правда, не все понятно.   — Блеск, — хмыкнул Баки.   Несколько мгновений она молчала.    — А ты зря иронизируешь, — сказала она наконец. — Есть у тебя суженый. Вон, на судьбе тебе написан.   Баки слегка оживился, хотя с трудом в эти слова верил.    — Правда?   — Да, — Ванда наклонилась, сверяясь с другими картами. Затем взяла колоду и вынула еще три. — Он тебя ждет и ты его ждешь. Вам предначертано быть вместе, но для этого придется пройти много невзгод.    Баки снова понурил голову — где им встретиться, когда? Да и сколько еще можно невзгод? Но его хоть немного, да утешало то, что где-то там есть его человек.   — И ты скоро узнаешь его имя. Шестерка, — Ванда указала на карту. — Шесть дней или недель. Или месяцев.   — Или лет, — кисло добавил Баки.   — Нет, не такой большой срок. Может и вообще часов, — усмехнулась Ванда. — Еще карты говорят, что ты пока должен остаться там, где сейчас находишься. Так ты встретишь человека, с которым у вас будет бурный роман, и он многому тебя научит, как и ты его. Рыцарь мечей, — она подняла карту, показывая ему. — Экстравагантная личность, темные волосы. Воздушный знак — близнецы, весы или водолей.    — Разве эта карта не значит, что он мудак? — вклинился Пьетро.   — Нет, не значит. Это не обязательно что-то плохое, — покачала головой Ванда. — Но он может быть сложным по характеру — непостоянным, агрессивным. Или у него может быть непростое прошлое, связанное с насилием. Военный, может, — на этих словах Баки против воли подумал о Стиве. У него ведь тоже было военное прошлое… Правда, он был блондином. Но, может, в детстве он был темнее, и поэтому… Баки быстро заставил себя вдавить эти мысли обратно туда, откуда они вылезли, злясь на попытку подогнать желаемое под действительное. Ванда вытащила еще три карты. — У него итальянские корни. Это богатый человек, старше тебя.   — Второй раз на те же грабли, — прокомментировал Пьетро со смешком.   — Да уж… — Баки откинулся на спинку стула, смотря на карты. — Так это и есть мой суженный?   Ванда пожала плечами.    — Пока не знаю, — сказала она. — Карты этого не раскрывают.   — А нельзя у них спросить? — уточнил Баки.   — Ну это же не гугл.   Ванда собрала карты, вновь перетасовывая колоду, и повернулась к Пьетро. Она разложила карты на столе рубашками вверх, после чего начала их переворачивать. Дальше Баки слушал вполуха, уловил только, что и у Пьетро фигурировало что-то про скорые трудности, Италию и в конце концов — встречу любви с севера. Но он был слишком занят мыслями о том, что сказала ему Ванда — Баки не знал, как у нее это получалось, может, и правда существовал какой-то дар, но она всегда оказывалась права, когда дело доходило до карт. И если его в самом деле ждал роман с властным, взрослым, богатым мужчиной… Он не знал, хочет ли снова в это вляпываться. Может, стоило поискать кого-то своего возраста — такого же молодого, бедного, только встающего на ноги. А, может, вообще никого искать не стоило. Первый опыт отношений — или что бы то ни было между ним и Стивом — привел к полнейшей катастрофе, и, наверное, Баки просто не был готов ко всему этому. Жил же он как-то восемнадцать лет без любви — и дальше прожил бы. Но Ванда ведь сказала, что этот человек ему по судьбе, а судьбу не выбирают. Так?    Закончили они глубоко за полночь. Ванда затушила свечи, Баки и Пьетро прибрались на столе, после чего все разошлись по своим койкам. Баки долго лежал и пялился в стену, представляя себе обещанного возлюбленного, но как ни пытался, перед глазами все равно появлялся один образ — и от темноволосого итальянца там не было ничего.