Арденфелская лазурь

      Они ещё смотрят? Эльфийка Торн посмотрела мутно-серым взглядом вверх — на балкон. В контровом сиянии стояли три размытые высокие фигуры. Ожидание невыносимо, особенно под их молчаливым и равнодушным взором. А когда-то Первый Страж казался ей бесчувственным упрямым истуканом. Вспомнив своего уже почившего начальника, девушка осознала, что тот был хоть и упрямым, но понимающим и даже душевным мужчиной, особенно по сравнению с этими, что стояли сверху и безучастно глядели на неё.        Торн присела, опираясь спиной на каменную плиту гранитного алтаря и вытягивая вперёд стопы. Она пыталась разглядеть хотя бы носы своих сапог, чтобы отвлечься, но не могла — для поражённых катарактой глаз было слишком темно. Она поджала колени к груди и опустила голову, чтобы собственные волосы бирюзовой волной укрыли её от взглядов Личей. Из груди Торн вырвался вздох и эхом прокатился по коридорам некрополиса. Только на слух и ещё по колебаниям эфирных частиц девушка могла понять масштабы столь древнего строения.       — Вернись, прошу. — Слова невольно вырвались и побежали вдоль высоких стен.       Теперь тот, кого она любит, станет подобным тем, кто стоит сейчас наверху? А если он не сможет пережить этот ритуал, или, что хуже, застрянет где-то между жизнью и смертью, станет подобен ожившему трупу, как Йоханна? Страх глубоко проник в грудь девушки, и даже выгравированные стальные грифоны не смогли уберечь от этого чувства.       «О, Эммрик, что они с тобой сделают? Тебе перережут горло, проткнут сердце и будут смотреть, как жизнь тебя покидает вместе с кровью?»       Торн провела тонкими пальцами по потрескавшимся, сухим губам. Чувство последнего поцелуя улетучилось, его нельзя было ни поймать, ни удержать.       Неудержимой волной по щекам стекали слёзы, а скверна жутким стеклянным звоном отзывалась в голове, что почти глушила колебания эфира в пространстве, делая девушку окончательно слепой и потерянной.       Быть Серым Стражем — это значит принять в себя кровь древних архидемонов, навсегда отрезая себя от «Долго и счастливо». К их губам подносят священную чашу, из которой нужно сделать глоток и впустить в себя магию, древнюю, разрушительную. Она либо любо убьёт тебя здесь и сейчас, либо в течение ближайших двадцати лет.       Девушка достала из-за ворота медальон на серебряной цепочке, в котором плескалась та самая красно-багряная жижа. Все братья и сёстры по ордену носят эти медальоны… в память о тех, кого сквена сожрала без остатка… и вот она добралась до неё. Девушка поморщилась: она не думала, что её час настанет так скоро. Наверняка сказалось влияние последнего года: странствия по всему Тедасу, постоянные недоедания, беспокойный сон на голой земле.       Последние недели оказались не меньшим испытанием. Поражение Теневых драконов в Портовом городе, падение Вейсхаупта, открывшиеся воспоминания Фен`Харела сильно подкосили её, вот и стал слышен Зов… намного настойчивее, чем прежде. Он ей открывался то в виде назойливой мелодии, что будит посреди ночи, то в виде разливающейся боли по всему телу, вынуждающей кидаться в бой с такой яростью, что союзники периодически замирали, боясь загореться от хаотично летящих огненных сфер. Теперь скверна наравне с тревогой, скорбью и страхом терзает её изувеченное тело, зовёт на глубинные тропы, чтобы умереть с оружием в руке.       Торн в очередной раз вздохнула с неким сожалением. Они с Эммриком так и не разделили постель. С одной стороны, это хорошо: он не видел её рельефных рубцов и пигментированной, сморщенной от ожогов кожи. Однако стоит заметить, что на маяке он часто заходил в больничное крыло именно тогда, когда Тааш помогали ей наносить мази от ожогов на спину и вправлять выскочившие суставы. Уголки губ легонько дёрнулись, вспоминая словесные стычки возле неё:       «Тааш, вы калечите! Нужно мягче, мягче! Неужели не слышите этот ужасный хруст и подвывих суставной сумки?»       А в ответ лишь раздражённое и пренебрежительное:       «За своими сумками следите, труповед!»       Наверняка Тааш не понимала, о каких именно сумках шла речь.

***

      Однажды их с Эммриком губы слились в долгом поцелуе… неприлично долгом. Когда Торн тянулась к его плечам, края её лазурно-голубой куртки приподнялись, обнажив тонкую полоску кожи. Рука мужчины соскользнула на беззащитную талию, и тогда холод его золотых колец коснулся её. Удовольствие со страстью захватили девушку в свои тиски, сгущая кровь. Скверна и первозданный хаос, подобно совокупляющимся змеям, устремились через сердце ко всем закоулкам тела. Ей казалось, что она сгорит, обратит в пепел Эммрика… библиотеку… маяк… друзей. Мужские руки медленно расстегнули её мундир и слегка дотронулись к левой груди, на которой серо-голубыми чернилами было вбито изображение грифона.       Резко нахлынули воспоминания прошлых лет, резанули её плоть острым ножом, и в разум пробрались призраки… боли, криков с металлическо-солёным запахом. Воздух сгустился, стало трудно дышать.       Эммрик стремительно отстранился. Его дыхание было дрожащим, даже испуганным:       — Простите меня, моя дорогая, — сказал он, виновато сложив руки перед собой. — Ох, моя дорогая Рук!       «Рук»… одно из трёх её имен. Короткое, быстрое, стремительное, чтобы друзья в пылу сражения могли до неё докричаться, предупредить о вражеском ударе.       Торн повернулась к нему спиной, поправляя рубашку и застёгивая мундир.       — Я… мне просто нужно время, — сказала она. Она посмотрела на него через плечо, а волосы удачно прикрыли её дрожащие губы, подобно бирюзовой вуали. — Всё хорошо, правда… встретимся за ужином!       Она выскочила из библиотеки и устремилась в свои покои, точнее, в некогда бывшие покои Фен`Харела. К счастью, по пути никого не было, иначе пришлось бы объяснять свою странную истерику не только Эммрику, но и всем остальным.       Едва вбежав в комнату, она закрыла за собой засовы и стащила с себя одежду, будто бы та была в огне. Торн и правда чувствовала себя как мотылёк, опаливший крылья. Она опрокинула кувшин с водой на длинные, достающие до самых ягодиц, волосы и шею. Вода стекала приятной прохладой, заполняя собой бугры и неровности старых ожогов и шрамов по телу. Торн подошла к гигантскому аквариуму, слушая шум океана, прислонилась лбом к ледяному стеклу и открыла рот.       Немой крик заполнил комнату. Мелкие трещинки раскололи вековые стены. Она не могла быть слабой… не могла.       За ужином Торн чувствовала на себе его взгляд. После трапезы она переступила через собственную неловкость и зашла к Эммрику. Дверь была открыта, словно он ожидал её прихода. Девушка увидела его силуэт за столом: голову он наклонил, а в руках держал специфически пахнущий предмет, но такой знакомый. Торн сразу определила, что это перо Ассана, очевидно, только что выпавшее после купания, иначе оно бы не отдавало так мокрым мускусом и кошкой.       — Эммрик? — произнесла Торн с улыбкой.       — Рук! — мужчина подорвался с места. — Дорогая моя, я рад, что вы ко мне зашли. — Он на секунду опешил и прочистил горло. — Я могу вам что-то предложить?       Торн почувствовала осторожное касание к её рукам и позволила ему отвести себя к креслу.       — Мне нужен чай, самый... самый крепкий.       Несколько минут Торн сидела в кресле и смотрела в сторону камина, её успокаивали едва различимые огненные всполохи. Эммрик стоял недалеко, опираясь на стол, и переводил взгляд с её бирюзовых волос на багровые ожоги возле серебристых глаз, а затем на голубой валласлин, так прекрасно обрамляющий её высокий лоб и веки.       — Рук, позвольте спросить о ваших… татуировках, — Эммрик прервал неловкое молчание. — В силу моих жизненных обстоятельств я редко имел дело с культурой долийцев.       — А… мой валласлин, — Торн улыбнулась и кивнула, когда Манфред протянул ей чашку чая, а от сахара она отказалась поднятым жестом ладони. — В честь Джуна, бога ремёсел.       — Очень красиво, вышло, — Эммрик сказал это со свойственным ему придыханием. — Похоже на гнущиеся стебли и переплетённые ветки деревьев.       — Спасибо… — Она сделала глоток обжигающе горячего и горько-вяжущего напитка. — Сравнение недалеко от истины: Джун научил наш народ делать луки, аравели, ну, эти сухопутные корабли... по крайней мере, так говорят легенды.       — Как жаль, что эти истории оказались ложью, — с горечью сказал Эммрик.       — Я справлюсь, — Торн откашлялась. — Мы все справимся, обязательно. — Плечи и голова нервно дернулись, а в голосе послышались дрожащие нотки.       Эммрик медленно подошёл к ней и опустился на колено, посмотрев ей в глаза. Плотно замкнутые веки надежно сдерживали слёзы.       — Любовь моя, простите меня за… необдуманные действия сегодня, — он вдохнул так глубоко, как мог. — Мне нечем оправдать себя.       Торн сильно сжала чашку, обжигая себе руки. Она хотела дотронуться до его лица, припасть к губам, но не могла.       — Никто не виноват, просто… — Она дотронулась рукой до своей шеи. — У всех есть нарывы, где-то… там.       Ей казалось, что она сейчас умрёт, дыхания не хватало.       — Почитайте мне что-нибудь! — выпалила она внезапно. — Что-нибудь о времени и материи…       — Конечно! Конечно, моя дорогая! — Эммрик подорвался с места и поспешил к книжным шкафам.       Ей нравилось слушать, узнавать что-то новое и учиться вопреки слепоте и мешающему звону в ушах… что угодно, лишь бы не думать о грядущем Зове… А Эммрик стоял за её спиной, совсем рядом, и читал медленно, чётко проговаривая каждое слово. Время от времени он прерывался, что-то эмоционально комментируя и стараясь лишний раз не смотреть на спинку кресла, за которым, поджав колени к подбородку, пряталась его родная душа. Он знал, как больно и унизительно вскрываются старые язвы и как сильно хочется закрыться в этот момент от всех.

***

      А сейчас она сидела в некрополисе, снова по щекам текли непрошеные слёзы, она опять дала слабину. Торн не знала, как сообщить команде о своём состоянии, а особенно Эммрику. Что они тогда сделают? Свяжут её, будут вливать в неё магические настои в надежде замедлить влияние скверны? Или же вооружат её до самого мозга костей, проведут до глубинных троп, где она проведёт несколько часов, дней, а может, недель, пока очередное порождение тьмы не вонзится своими гнилыми зубами в её плоть и не оторвет от неё кусок… другой… третий? Ещё есть вероятность того, что найдётся такое красивое и укромное место, где можно будет сбросить с себя одежды, где хаотичное пламя сожжёт её без остатка, оставив лишь горсточку пепла и выжженную землю. Но это произойдет не раньше, чем Торн остановит Фен`Харела, Гилланайн, Эль`Гарнана, а пока она будет молчать… или же вовсе не скажет, а просто… исчезнет, как будто бы никогда и не было.       Торн вздернула подбородок и намеренно ударилась затылком о каменную плиту за спиной. Снова… снова… снова, рассекая кожу до крови.       «Эгоистичная идиотка!»       Двери ритуального зала с тяжёлым скрежетом начали открываться. Торн встала, опираясь на затёкшие колени. Сколько минут прошло? Или часов? Одним еле видящим глазом она пыталась что-то уловить. Неслышные шаги и следующие за ними упорядоченные энтропические колебания, еле улавливаемые в воздухе — это шагал Воргот. А медленный, размеренный стук каблуков с более тяжёлым дыханием, чем обычно, — Мирна. Она несёт в руках большой сосуд, с горлышка которого струйкой стекает кровь. Следом за ними медленно вышел высокий силуэт.       «Он заглянул по ту сторону и вернулся, не оставив её… или всё же оставил?»        Мысли и чувства кричали в ней, противореча, перебивая и перекрикивая друг друга, словно скандалящие влюблённые в первой ссоре.       Торн шагает навстречу, слепо протягивая руки перед собой в надежде дотронуться, ощутить, понять. Её пальцы натыкаются на холод золотой ребристой кирасы. Она проводит подушечками вдоль по металлу, осознавая, что под ними уже нет биения сердца. Скользит вверх по туго затянутым ритуальным тканям и тянет на себя. Её губы встречаются не с губами, а с обнажёнными деснами и зубами; вздернутый вверх кончик носа ощущает впадину с острыми краями. Пальцами тянется ещё выше, вдоль скулы, чувствуя высокую ледяную звездчатую диадему, обрамляющую его череп. И это всё, что осталось от живого Эммрика.       Жизнь застыла в этой темнице из эфирных конструкций. А из глубины этих связей, на неё тоскливо смотрят знакомые темные глаза.

***

      Он умер, отринул все чувства, которые испытывают смертные, и этим поступком поместил себя в вечную тюрьму. Бессмертие было его заветной мечтой — панацеей от болезней и страха.       Он осознал ошибку: мечта не его, а Йоханны.       Дозорным Скорби дан роскошный выбор: прожить свою жизнь полно, наслаждаясь всеми её красками, или превознестись над потерями и стать личом — наступить на горло собственным чувствам и потерям.       Восторженные годы юности Эммрик провёл рядом с Йоханной, всё сильнее заражаясь идеями о бессмертии и посмертном величии, всё дальше сворачивая на тёмные тропы своей души. Он бы нашёл силы отступить, выбери она совместное, такое простое, но смертное счастье. Однако Йоханна сделала свой выбор. В итоге потерпела поражение от безобидного духа любопытства и озорства, которого Эммрик воспитывал как собственное дитя… А в конце предала.       Всё — ради бессмертия. Он спрашивал мнения Торн, к которой так сильно привязался, и та ответила, что смерть Манфреда — необходимая плата за бессмертие, пусть и безмерно дорогая.       Эммрик смотрит на любимую Серую Стражницу: её больные зрачки отчаянно мечутся, ищут хотя бы лучик в окружающей тьме. Сегодня они оба потеряли много, а что приобрели? На этот вопрос будет трудно ответить даже спустя вечность. Он всегда был поражён тому, как ясно эльфийка чувствует этот мир сквозь пелену. А он всю жизнь зряч — и так слеп одновременно.       Он берёт Торн за руку и ведёт в сады Памяти, где в тихом треске свечей и аромате цветов оба смогут оплакать свои потери.

***

      Эммрик стоит и смотрит на едва дрожащие плечи Торн. Она — прекраснейший из цветов в этом саду: арденфелская лазурь. Ему так хочется запечатлеть её облик в этом месте, чтобы вечно смотреть на это лицо, выражающее решительность и смирение. Стоит только получить её безжизненное тело, мумифицировать и выставить как экспонат.       Его дёрнуло от этих мыслей. «Не с этого ли начинается путь в пустоту?» — пронеслось в голове.       Торн обернулась, будто услышала его мысли.       — Я потеряла тебя, моя любовь.       Эти слова резанули его изнутри, заставляя выйти из оцепенения.       «Разве я могу чувствовать эту боль? Моя ли это боль или её?»       — Да… — Эммрик берёт её ладонь и прижимает к обнажившейся скуле своего черепа.       Ей не страшно, не противно.       — И в то же время нет. Я увидел жизнь с той стороны, с которой не узнал бы никогда, а смерть… её я испил досуха.       Серая Стражница снисходительно улыбнулась. Она одёрнула руку и отвернулась, сделав шаг прочь и причинив боль им обоим. Но руки Эммрика мёртвенной хваткой притянули её к себе. Ему кажется, что он сейчас сгорит.       — Я изменился, это правда, но позвольте, я покажу свой мир, — Некромант протянул руку перед собой и начертал в воздухе знаки. Ритуальные браслеты, что украшали его окостеневшие руки, теперь напоминавшие оковы, ударились друг о друга, издав характерный звук.       Торн почувствовала, как духи из тени слетаются к ним, желая что-то рассказать. Они тянули её в свои песни, перебивая надоедливую мелодию Зова. Волны чужих чувств и воспоминаний окружили её.       Она поднялась и опустилась по всем ступеням жизни. Первый крик, первые шаги. Волнение судьбоносных встреч. Желанное соприкосновение пары неопытных губ. Первые ссоры и страстные воссоединения. Боль и радость рождения, печаль разлуки и скорбь потери.       В изумрудно-бирюзовом тумане Торн увидела лица, улыбки и слёзы духов, почувствовала как свои. Казалось, что она уже прожила сотни жизней. Жизней и чувств… которые ей не суждено ни прожить, ни испытать… — Это мой мир, Рук, — голос Эммрика звучал так близко и в то же время далеко.       Туман ослаб. Эльфийка обессиленно смотрела вдаль. Бирюзовые волосы прилипли к мокрому лбу, а лицо в этом зелёном сиянии казалось по-детски кукольным. Невинным. Только тонкие венки у висков немного потемнели, вздулись. Дыхание стало свободным, будто бы цепного пса освободили от тугого ошейника. Но где-то внутри всё же выл зверь и расковыривал старые вонючие раны.       — Любовь моя, вы нездоровы, — он был обеспокоен. — Как мне помочь? — Его мертвенно-костлявые руки гладили лицо девушки. Торн дышала еле слышно, но глубоко. — Я чувствую, что там, наверху, цветы распустят свои бутоны, а листья повернутся к солнцу лишь через пару часов. Я бы хотела отдохнуть и ослабить все эти узлы, что завязались за недолгую жизнь, чтобы быть чуть свободной, когда встречу… — Она прервалась.       — Кого же? — Эммрик наклонился к голове девушки, обнажённые кости его черепа утонули в бирюзовых волнах волос девушки.       — С Гилланайн и Эль`Гарнаном, — девушка закусила внутреннюю часть нижней губы, от чего во рту чувствовался солоноватый привкус. — Меня может не стать… или вас, Эммрик, или кого-то ещё. Я не хочу ещё больше смертей и потерь, но чувствую, что это… неизбежно.       — Моя любовь, вы не одиноки. Я полагал, что становление личом избавит меня от тревог, связанных с неизбежностью смерти, но этот ужас… не покинул меня.       — Значит, всё напрасно? — прозвучал тихий, полный горечи вопрос.       — Напротив, Рук, — Эммрик расцепил объятия и протянул ей свои ладони. — Я не вправе дать вам бессмертие, но могу ослабить путы вашего прошлого. Рук, если готовы, то положите ваши руки поверх моих.       — И что тогда произойдёт? — всё ещё стоящая спиной к нему девушка обернулась.       — Магия, моя дорогая.       Торн вдохнула ароматный воздух окружающих цветов и кончиками пальцев нащупала его холодные руки. Магия вокруг закружилась, посылая то зеленоватые, то огненные разряды, всё дальше и дальше погружая в эпицентр бури две фигуры. Торн стало страшно и тревожно одновременно — не за себя, а за Эммрика.       — Не бойтесь за меня, Рук, — Эммрик говорил ласково и в то же время настойчиво. — Покажите мне ваши тревоги и заботы. Дышите: медленно, глубоко. Вдох. Выдох.       Торн погрузилась в воспоминания. Вот она — маленькая девчонка на берегу Ривейна, в окружении таких же шумных остроухих, как она, ребят. Среди сухопутных эльфийских кораблей гуляют белоснежные галлы. Рыбак насаживает приманку на крючок, мастеровой стучит молотком по сломанному колесу, а хранительница с чёрным витиеватым валласлином бога Джуна ласково, по-матерински смотрит на неё.       Шаги. Грузные, мощные. Высокие мужчины — кунари, с массивными лбами и рогами, что, казалось, доставали до самого неба, стоят возле хранительницы и смотрят так злобно, так угрожающе.       Крики. Хаос. Кровь невинной белоснежной галлы окропляет берег, тонкой струйкой стекает по песку в бирюзовые воды… туманными нитями окрашивает воды в красный.       Кто-то её подхватывает, поднимает в воздух и опрокидывает о землю. Боль. Звон. Темнота.       Веки поднимаются. В расплывчатых очертаниях через стальную решётку видно, как из другой клетки на неё смотрит хранительница — ласково, понимающе и бессильно. Глаза вновь закрываются от внезапно нахлынувшей тяжести.       Девушка вздрагивает. Чувствует чужие пальцы на своей коже. Открывает глаза. Мутным взором смотрит на свои ладони — кровь. Где-то внизу живота больно, между ног багряные, запекшиеся разводы. Всхлипы. Плач. Чей-то приглушённый смешок. Из глубины души поднимается первобытная ярость. Хаос. Тонкие ручонки расплавляют сталь. Магия крови.       Ещё миг. Она поднимает взгляд. Над ней склонился безрогий кунари — седоволосый, с зажившими шрамами и ожогами на лице… и такой высокий. Он сгребает её в свои руки и выносит из горящего здания, кладёт на землю и уходит обратно в пламя. Она замечает лишь красные верёвки на его руках. Под голубым небом одни кунари режут других, что-то выкрикивая на своём грубом наречии. Кто поможет? Кому верить?       Снова решётки. Сухо во рту, трудно дышать. Глухие шаги по ступеням. Фигура в лазурном мундире смотрит так строго, оценивающе, одобрительно кивает.       — Потерпи, Дорф`Виремал, — говорит хранительница, дорисовывая на её лице последнюю линию валласлина. — Дитя клана, чей путь стал серым.       Эльфийка доводит последнюю линию на её лице и роняет из обожжённых до черноты рук кисть и иглу. Замирает в немом молчании и делает последний вздох. А девочка плачет над изуродованным, местами обугленным телом своей матери.       На плечи опускаются чужие руки. Она слышит успокаивающую песнь где-то в глубине души. Она смотрит на могучую фигуру в доспехах: на кирасе выгравированы величественные грифоны. К её рту подносят чашу с красной, густой жидкостью:       «Победа в войне. Бдительность в мире. Жертвенность в смерти».       Обжигающая, солоновато-горькая жижа стекает внутрь её горла и оседает где-то в желудке. Удар сердца. Другой. Третий. Цвет померк. Внутри проснулся зверь.

***

      Эммрик наблюдает за эльфийкой осторожно, чтобы не спугнуть тени прошлого. А затем прислушивается к своим чувствам. Где-то из глубин своей вечной темницы, в глубине замороженных статичных, связанных между собой частиц, где нет места чувствам, мелькают сострадание и восхищение, понимание и мудрость, борясь с гневом, гордостью и беспринципностью.              Он всегда был строг к себе, не позволял себе ни единой мятежной мысли. Но сейчас ему по-прежнему страшно и даже жутко от самого себя. Спасти, уберечь, помочь, поместить в стазис это прелестное создание, чтобы ни одно порождение тьмы не добралось до неё.       Поместив эти мысли в дальний угол своего разума, Эммрик обвивает Торн руками, поворачивая её спиной к себе.       — Мой клан, — начала Торн, — кочевал по берегам Ривейна. Моей матерью была хранительница, а отец — рыбаком. Он погиб ещё до моего рождения.       Переведя дыхание, она добавила:       — Я помню бирюзовые воды и синеву неба, шум прибоя и крик чаек над головой. Помню, как не справлялась со своей магией: постоянно поджигала сухие старые аравели. Однажды мы остановились возле деревушки на берегу моря, где на нас напали Тал-васготы. Они захватили и поселение, и наш клан. Я помню клетки, крик, плач. А потом начался пожар… Это была я. Я сожгла всё вокруг, едва увидела на своих руках кровь. Я злилась, хотела уничтожать, разрушать. Антаам и местные храмовники смогли погасить огонь и хаос, но разразился настоящий скандал между местными властями и кунари, что занимали эту часть Ривейна. Я призналась, что использовала магию крови… Меня бы казнили сразу же, если бы не тот седоволосый кунари, что вытащил меня из огня. Он сказал, что в Серые Стражи примут всех. Более того, я уже тогда понесла своё наказание: в моём собственном огне погиб почти весь мой клан, а те, кто выжил, — изуродованы навсегда. Так меня отправили к Серым Стражам.       — Я хочу, чтобы вы знали, моя дорогая Дорф`Виремал, — Эммрик наклонился к её голове, позволяя своему костистому лицу утонуть в её бирюзовых волосах. — Я безмерно счастлив, что вы выжили в том хаосе. Раны прошлого вас истерзали… А теперь посмотрите вверх. Я хочу вернуть вам то, что вы навеки потеряли… пусть лишь на время.       Торн подняла взгляд. Сквозь пелену своих больных глаз, сквозь толстую мглу некрополиса она увидела ночное небо над Тедасом. Такое же, как в те беспечные дни, когда она ребёнком ночами сбегала от клана, забиралась на самую высокую башню заброшенного форта и наслаждалась мерцанием звёзд и шумом океана. Она уже забыла, как выглядит мир. Лишь скверна, подобно дикому зверю, грызла её угасающий разум.