Злой ангел

В подъезде, как обычно, тусклым жёлтым светом горела лампа. Вокруг неё летал маленький серый мотылёк, все пытающийся подобраться к светильнику. Глупый. И ведь не понимает, что это обман — он, наверное, полностью уверен, что все правильно делает. Когда оказался здесь, в этом луче света, словно ослеп — пытался найти выход, а в итоге все больше и больше приближался к лампе. Вдруг что-то щёлкнуло — видимо, бедное насекомое все же достигло цели. На пол медленно опустилось тельце безжизненного мотылька. Дверь подъезда открылась, и внутрь вошёл человек. Тусклый свет лампы упал на лицо вошедшего. Был бы в помещении кто-то ещё, увидев лицо парня непременно бы испугался. Здоровым оно не особо выглядело. Щеки опухшие, под глазами — синяки, сами глаза красные. В уголках глаз след — такой появляется, если часто плачешь. Да и в целом человек выглядел как-то… Серо, что ли. Так, будто оболочка его есть — а самого человека нет. В глазах не играет бывалый живой огонёк. Глаза вообще ничего не выражают. Разве что усталость… Да. Невозможную, нечеловеческую усталость. Одет он был в простые чёрные джинсы и такого же цвета худи с каким-то рисунком. Длинные кудрявые волосы спутались, неясной массой распределившись на голове прилипли ко лбу и щекам — на улице шел дождь. Он неуверенным движением протянул руку, коснулся кнопки вызова лифта. Подождал пару секунд, пока та загорится красным. Лифт приехал быстро — все же не особо много жителей дома соберутся куда-то в семь утра, а уж тем более — в воскресенье. Что Глеб делал на улице в это время? Сам он не смог бы дать точный и правдивый ответ. Викторов изо всех сил пытался убедить себя, что ему просто захотелось пройтись. Но если бы… На самом деле Глеб просто хотел быть где угодно, но не дома. Слишком уж он тонул в своих мыслях, находясь там. Много воспоминаний его накрывало. Очень много воспоминаний. Слишком много. Поэтому за последний месяц, прожитый как в аду, Глеб обошел пешком весь город вдоль и поперек и, по ощущениям, половину леса рядом с его домом. В собственной квартире старался времени проводить по минимуму — приходил, спал, через силу запихивал в себя что-то съедобное, а после снова уходил. Обычно гулял он примерно с пяти утра, когда просыпался сам не зная от чего, а возвращался поздним вечером. Но сегодня не выдержал — на улице шел дикий ливень, парень промок насквозь уже через минут пятнадцать нахождения вне дома. Думал ничего — потерпит — но через полтора часа ноги сами повели его домой. Тела он почти не чувствовал, ледяные пальцы онемели и не слушались, посиневшие от холода губы дрожали, а зубы безостановочно отбивали неизвестный ритм. В квартиру возвращаться категорически не хотелось, но выбора не было — больше попросту некуда было идти. Зайдя в лифт, Глеб вдруг вспомнил, как, казалось, еще вчера затаскивал сюда пьяного в стельку Серафима, который совсем ничего не понимал и лишь бесконечно повторял, как он рад тому, что Глеб рядом, и что очень его любит. И ведь это было всего до… Нет! Глеб помотал головой, чтобы выгнать из нее страшную мысль. Нет. Лучше не вспоминать. Начинающими оттаивать пальцами Викторов достал связку ключей, выбрал нужный, вставил в замочную скважину. Все это как в тумане. Зайдя в холодную квартиру, по привычке крикнул в пустоту: — Сима, привет! Я дома… Тишина. Ни звука в ответ. «Наверное, он в наушниках… Вот и не услышал…» — пронеслась в голове абсолютно придуманная мысль, за которую, однако, Глеб тут же ухватился, так, как хватается утопающий за протянутую для помощи руку. Постарался этой мыслью заглушить все остальные, даже правдивые — и, стоит отдать должное, у него получилось. Глеб помнил, как, раньше, когда он возвращался домой безумно уставший, в прихожей его встречал Серафим. Помнил, как прижимался щекой к груди Сидорина, и тот мягко целовал его в макушку, запутывая длинные пальцы в по обыкновению спутавшихся кудряшках. А потом они вместе выходили на балкон и долго-долго стояли там, обнимаясь, смотрели на медленно опускающееся за горизонт солнце. Перед глазами вдруг всплыло воспоминание. Глеб стоит на балконе, опершись локтями о подоконник, между пальцами правой руки зажата сигарета. Неожиданно со спины его обнимает Серафим. Глеб сперва вздрагивает, но уже через секунду расплывается в счастливой улыбке. Сидорин кладет голову ему на плечо, мягко касается потрескавшимися губами шеи Викторова, оставляя влажный след. Запуская пальцы в мягкие длинные кудри, шепчет: — Что бы ни случилось… Я всегда буду рядом с тобой, малыш, всегда. Помни это. Я всегда рядом. Тогда Глеб думал, что это Серафима просто накрыло осознание того, что ничто не вечно, пока тот пребывал в потоке в процессе написания нового альбома. Поэтому спросил, больше в шутку: — Прям рядом? Прям всегда? Что, за ручку ходить будем, что ли? А Серафим вдруг посерьезнел, вздохнул, устремив взгляд вдаль и провожая глазами небольшую стайку птиц, летящих в сторону садящегося солнца. Помолчал. Видно, сказанное как шутку не воспринял. Спустя еще несколько секунд, медленно произнес: — Нет. Не за ручку. — А как же тогда? — шутя надул губы Глеб. А Сидорин вновь ответил серьезно: — Я буду… — взял руку Глеба в свою, поднес к его же груди, чуть левее. Коснулся там, где находится сердце. — Вот здесь. Они долго еще так стояли, молча, оба думая о чем-то своем. Викторов никак не мог понять, что это нашло на Серафима, что именно заставило его такое сказать… О чем думал Сидорин, Глеб не знал. Тогда не знал. А через неделю Серафима не стало. Сердце защемило от столь недавнего и в то же время далекого воспоминания, и Глеб вдруг понял, что ноги сами привели его на балкон. На тот самый балкон. Парень медленно вытащил из кармана зажигалку и сигарету; зажег ее, поднес к холодным губам. Оперся о подоконник, выдохнул — в небо поднялось маленькое облачко белого дыма. Провожая его глазами, Глеб случайно разжал пальцы, роняя дымящийся окурок. С досадой вздохнув — в пачке оставалось всего две сигареты, а в магазин сейчас идти не хотелось совсем — Викторов бросил взгляд вслед упавшему окурку, как вдруг его словно током ударило. Глеб тут же отпрянул от окна. Только что увиденная картина словно вернула его в тот день… Глеб вспомнил, как стоял тут же всего несколько недель назад… Да. Тот день он не забудет никогда. В тот вечер Глеб, как обычно безумно уставший, вернулся домой, ожидая увидеть встречающего его Серафима. Однако в коридоре было тихо, а в самой квартире очень холодно. Кстати говоря, с того дня этот холод так квартиру и не покидал, словно без Сидорина тепла в этом мире больше не осталось. Глеб тогда сразу понял: что-то не так. Холодом тянуло с кухни — поэтому Викторов сразу же направился туда. То, что было дальше… Глеб отдал бы все, чтобы забыть все увиденное в тот проклятый вечер. Зайдя на кухню, он сразу же увидел распахнутую дверь на балкон. Глеб до сих пор помнил, что тогда у него чуть не остановилось сердце. А потом думал — уж лучше бы остановилось. Переступив порог балкона, увидел Сидорина, стоящего на подоконнике, одной рукой держась за пластиковую оконную раму. Глеб тут же окликнул его — хоть и получилось это почти шепотом, Серафим его услышал. Он повернулся. Стоял теперь лицом к вошедшему, все еще держась лишь одной рукой за скользкую раму. Серафима было не узнать. Усталое выражение лица, посеревшая кожа. Голубые глаза словно утратили бывалый блеск, во взгляде теперь читалась боль. Викторов не понимал, как он мог не заметить того, как плохо ему было… — Сима… — упав на колени, Глеб, казалось, несколько часов плакал, умолял спуститься, бился в истерике. Страшное зрелище. Ни дай Бог кому-то такое увидеть. Хоть Глебу и казалось, что истерика его длилась очень долго, в реальности это продолжалось в общем минут двадцать. Даже если Викторова, возможно, хватило бы на дольшее время, сам Серафим такого бы уже не выдержал. Все это время, пока Глеб убивался, рыдая, Сидорин чувствовал себя все хуже и хуже, ему становилось все больнее и больнее. Наконец он прошептал: — Глеб… — замолчал на несколько секунд, прикрыв глаза, пытаясь сдержать слезы, которые он не хотел Глебу показывать. После, заглянув в заплаканные карие глаза, сказал: — Малыш, ты не виноват, правда. Не вини себя. И… Прости меня. Глеб, жадно всматриваясь в удивительной красоты голубые глаза, думал, что Серафим скажет что-то еще, но тот медленно разжимал пальцы, держащиеся за оконную раму, теперь лишь слегка касаясь ее ладонью. Осознав наконец, чтó происходит, Глеб кинулся вперед, надеясь удержать Сидорина — но было поздно. Он не успел. Грустно улыбнувшись, Серафим, продолжая смотреть в глаза Викторова, отпустил руку. Во всхлипах потонул тихий шепот «Нет…», который уже ничего не изменит. Из окна, смотря вниз, Глеб видел бездыханное тело любимого человека, стремительно приобретающий темно-бордовый цвет снег рядом с головой. Навсегда закрытые голубые глаза. Голубые… Видел прохожих, закрывающих глаза детям и уводящих их куда-то. Ноги подкосились, Викторов сполз по стене вниз. Он не знал, сколько в тот вечер там просидел. Слышал сирену «скорой помощи», неразборчивые издалека голоса. Потом все затихло. И в, казалось, звенящей, почти материальной тишине, в ушах вновь и вновь звучали услышанные слова «Малыш, не вини себя. Прости…». А опуская веки, он все время видел этот взгляд светло-голубых глаз не выражающих никакого страха — лишь ужасную усталость, беспомощность и… Облегчение, что ли… Как Глеб не пытался забыть его, все равно не мог — его взгляд словно выжгли на обратной стороне век. Викторов помотал головой, пытаясь прогнать флэшбэк, но не получилось. Сейчас его по-настоящему накрыли эмоции. С того самого дня он не давал себе нормально пройти все, что чувствовал, держал эмоции в себе. А сейчас психика не выдержала. Буквально забившись в угол, Глеб плакал, по-детски утирая глаза, шмыгая носом, рвано всхлипывая. Медленно приходило осознание: Серафима больше нет. Эта мысль вытеснила все остальные. Волна страха накрыла Викторова, сердце бешено стучало, словно норовя выпрыгнуть из груди. Его затрясло. В голове эхом разносилось только что осмысленная до конца информация. Серафима. Больше. Нет. *** Вдруг его слух уловил тихие шаги. Глеб сперва подумал, что ему кажется, но глаза все же открыл. У окна стоял человек устремив взгляд вдаль. Нет, не просто человек. Это Серафим. Глеб быстро вскочил на ноги, не веря собственным глазам. — С-сима?.. — дрожащим голосом спросил он. Тот обернулся, и Викторов окончательно его узнал. Эти мягкие кудряшки, широкие плечи, голубые глаза… Заглянув в которые Глеб едва не вздрогнул — столь холодным казался их взгляд. Что-то было не так. Но Викторов не обратил никакого внимания — ему сейчас было все равно. Главное — Сидорин тут. Больше его ничего не волновало. — Привет, малыш. От столь родного низкого, слегка хриплого голоса по спине побежали мурашки, а на глаза навернулись слезы: Глеб ведь уже и не надеялся его хоть раз услышать. — Сима! — Глеб кинулся к Сидорину, обнял его. Улыбнулся, — впервые за последний месяц, — вдыхая запах до боли знакомого мужского парфюма, ощущая холодные пальцы, перебирающие длинные кудри. Как же давно он не чувствовал этого… Да уже и не надеялся когда-нибудь почувствовать. Поэтому сейчас сам не до конца верил в происходящее. Викторов был готов стоять так целую вечность, но через некоторое время Серафим мягко отстранился. Прежде чем Глеб начал возражать, тот хрипло произнес: — Глеб, у меня мало времени… — Сидорин закашлялся. — Я… Я не могу тут долго… Кх… Находиться… — видно было, что каждое слово Серафиму дается все тяжелее и тяжелее. — Тогда зачем ты… — Я хотел позвать тебя с собой. — в холодном взгляде голубых глаз блеснул недобрый огонь. Однако Викторов, будучи ослепленным счастьем, этого не заметил. — В каком смысле? — Пойдем сейчас… Кх… Со мной? — предложил Сидорин, сдерживая кашель и устанавливая зрительный контакт с парнем. Возможно, когда Викторов только услышал предложение у него были сомнения, но сейчас, смотря в глаза Серафиму, отказать он не смог. — Да, да! Конечно, Сима, конечно! — без замедлений воскликнул Глеб. В его голове моментально сложилась неосуществимая уже картина счастливой жизни, и он вряд ли понимал, что все это невозможно. Уже невозможно. — Ну, ты сам согласился, — усмехнувшись, Сидорин легко, в одно движение оказался на подоконнике и протянул Викторову руку. Тот, совсем без задней мысли вложил в его ладонь свою, и с помощью Серафима тоже залез на скользкую белую поверхность. Свободной рукой Сидорин толкнул окно, распахивая его. Теперь они оба стояли там, где Серафим стоял один всего какой-то месяц назад. Глеб не боялся — ведь рядом Серафим. Ну а что было на уме у Сидорина — неизвестно. — Малыш, готов? — он специально не переспрашивал, уверен ли Викторов в своем решении: все еще был шанс, что тот очнется и откажется. Своеобразный психологический прием, который, как Серафим давно заметил, с Глебом всегда срабатывает — Я… — Викторов все же на секунду замялся, быстро посмотрев вниз. Однако, одного взгляда в, кажетсяя, честные голубые глаза хватило, чтобы он уверенно кивнул: — Да. — Вот и молодец, — уголки его губ дрогнули, сдерживая довольную ухмылку: — Ты, главное, не бойся. И, не дожидаясь ответа Глеба, Сидорин уверенно шагнул вперед, в пустоту, держа Викторова за руку. Тот тоже, в ту же секунду, сделал шаг (не такой смелый, но все же) за Серафимом. В этот момент скорость происходящего замедлилась, будто кто-то поставил все на 0,1х. В моменте доброе еще минуту назад лицо Сидорина исказилось, рот расплылся в злобной усмешке, Глеб его не узнавал. — Глеб, ты слишком глуп, мой хороший. — Сима… Но договорить он не смог. Попросту не успел. Скорость происходящего вновь вернулась к обычной, и парень полетел вниз. А Сидорин… За его спиной вдруг выросли два огромных крыла, и одним их движением он завис в воздухе, наблюдая за стремительно падающим некогда любимым человеком. В небо взметнулись вороны, на улице раздалось угрюмое карканье. Глеб разбился насмерть, упав с шестнадцатого этажа. Смерть наступила мгновенно. Убедившись в том, что миссия выполнена, злой ангел, еще раз криво усмехнувшись растворился в медленно падающих крупных хлопьях снега. Последним, что Викторов увидел, стал взгляд самых дорогих ему голубых глаз. Такой странный, безразличный и злой взгляд, что лучше бы он его никогда и не видел. А ведь ему тоже казалось, что он все правильно делает…