Серебро и кармин

Утро неумолимо катилось к полудню, но Драко все еще находился в своем кабинете, напрочь забыв о срочных делах и плотном расписании. Напротив него сидела Гермиона, и их разговор затягивался, увлекая его сильнее, чем он ожидал. В этом было что-то странно умиротворяющее — будто небрежно раскрытая старая книга, на страницах которой вдруг обнаруживаешь что-то важное, что-то, что заставляет перечитывать снова и снова. Но идиллию прервал легкий, но настойчивый стук в дверь. Драко слегка поморщился, но всё же позволил войти. В кабинет шагнула молодая ведьма в тёмной мантии — одна из медсестер Святого Мунго. Её лицо было напряжено, а в глазах плескалась тревога. — Простите за вторжение, мистер Малфой, — её голос был ровным, но в глазах читалась спешка. — У нас срочный пациент. Очень сложный случай, вас ждут в главном крыле. Драко коротко кивнул, мгновенно собравшись. Он перевёл взгляд на Гермиону, и в его серых глазах мелькнула тень сожаления. — Похоже, долг зовёт, — с лёгкой усмешкой произнёс он, вставая. — Но, Грейнджер, если вдруг что-то пойдёт не так, или если тебя начнёт беспокоить хоть малейшее недомогание, сразу приходи. Без глупого упрямства, хорошо? Её губы тронула лёгкая улыбка. — Хорошо, Малфой. Он ещё раз взглянул на неё, будто запоминая, а затем вышел, исчезая за дверью быстрым, уверенным шагом.

***

Покинув Святого Мунго, Гермиона вдохнула свежий, чуть влажный воздух Лондона и отправилась к площади Гримо. Ей хотелось как можно скорее вернуться домой, но одно обстоятельство заставило её немного задержаться. Во время их утреннего разговора Драко упомянул о новой чайной лавке, которая недавно открылась в магической части города. Он говорил об этом мимоходом, но с редкой заинтересованностью, что само по себе было удивительно. Драко Малфой и восточные чаи — кто бы мог подумать? Теперь, когда Гермиона стояла перед маленьким магазинчиком, украшенным резными драконами, её любопытство только усилилось. Вывеска с тонкими золотыми иероглифами слегка раскачивалась на ветру. Название лавки — «Лунный Нефрит» — звучало таинственно, и что-то в этом месте притягивало её, как притягивают старинные вещи с историей. Гермиона шагнула внутрь — и будто очутилась в другом мире. Магазин был настоящим уголком таинственного Востока. Воздух был наполнен не только ароматами жасмина и свежих чайных листьев, но и множеством экзотических благовоний, которые, казалось, навевали успокоение и умиротворение. Пахло корицей, кардамоном, имбирём и чем-то сладким, загадочным, что невозможно было точно определить, но от чего сердце радостно трепетало. Полки вдоль стен были заставлены коробочками и баночками, расписанными тонкими замысловатыми узорами, напоминающими древние мандалы и витиеватые рисунки, что-то отголосок давно ушедших времён. Каждая коробочка, как будто, скрывала в себе не только чай, но и целую историю, пережитую в странах, где чай был не просто напитком, а настоящим ритуалом. Бумажные фонари мягко мерцали таинственным светом, будто сами звезды нашли себе приют в этом уютном пространстве. Их свет окутывал свитки, развешанные вдоль стен — длинные, изысканно написанные каллиграфией свитки. Посетители, словно попавшие в иной мир, могли провести здесь часы, наслаждаясь не только чаями, но и атмосферой, которая словно вела их в волшебные путешествия. Далеко от шума Лондона, в этом маленьком оазисе, каждый мог найти своё место для уединения и размышлений, погрузившись в магию чаепития. Магазин буквально гудел от посетителей. Кто-то рассматривал необычные чайники, кто-то дегустировал свежезаваренный улун, а у кассы уже выстроилась очередь. Несмотря на то, что лавка открылась всего неделю назад, она уже стала безумно популярной. Гермиона медленно двинулась вдоль стеллажей, внимательно разглядывая упаковки. Многие из них были подписаны на китайском, но рядом аккуратным почерком были сделаны переводы: «Золотой Пуэр», «Вечерний Жасмин», «Императорский Лунцзин». Внезапно её взгляд упал на небольшую, но изысканно оформленную коробочку с надписью «Чай Семи Лун». По описанию, этот сорт был привезён из самой глубины провинции Сычуань, а его листья собирались лишь раз в году, в ночь, когда на небе сияли сразу семь лун. Гермиона невольно улыбнулась — это напоминало что-то из волшебных сказок. — Если хотите, могу вам рассказать о нём подробнее, — раздался у неё за спиной мягкий голос. Она обернулась и встретилась взглядом с высоким мужчиной в тёмном халате, подпоясанном алым шёлковым поясом. Его длинные тёмные волосы были аккуратно убраны, а в руках он держал небольшую деревянную лопаточку. — Это один из наших самых редких чаёв, — продолжил он с лёгкой улыбкой. — Заваренный правильно, он раскрывает тонкий сливочный вкус с оттенками меда и персика. И, конечно, дарит тому, кто его пьёт, самые необычные сны. Гермиона слегка нахмурилась, заинтересованно разглядывая коробочку. — Необычные сны? — О, да, — мужчина кивнул. — Говорят, он помогает увидеть прошлое или… даже заглянуть в будущее. Гермиона колебалась лишь мгновение, прежде чем протянуть руку. — Думаю, я возьму его. Гермиона стояла у кассы, рассеянно разглядывая ряды аккуратно упакованных коробочек с чаем, когда её внимание привлёк знакомый голос. Слишком звонкий, слишком эмоциональный, слишком живой. Лаванда. Она стояла чуть в стороне, за высоким стеллажом с глиняными чайниками, вместе с какой-то девушкой, чьё лицо Гермиона не могла рассмотреть. Они оживлённо беседовали, и хотя лавка была полна посетителей, слова Лаванды отчётливо донеслись до её слуха. — Представляешь? — с нарочитым ужасом, но с плохо скрываемым восторгом в голосе протянула она. — Она довела его до того, что он ударил её по щеке! Так ещё и в больницу пошла, представляешь? Как мой симпампусик настрадался… Гермиона застыла, пальцы крепче сжали маленькую коробочку с чаем. — Он теперь боится что-либо ей сказать, а то вдруг эта ненормальная сделает ему что-нибудь! — продолжала Лаванда с преувеличенной интонацией, словно рассказывая драматичную историю подругам в спальне Гриффиндора. — У нас с ним сегодня свидание, я всё получше узнаю об этой зазнайке. Кровь застучала в висках. Симпампусик. Этот жалкий, приторный лепет — как яд, капля за каплей просачивающийся в воспоминания. Когда-то, давным-давно, Лаванда уже называла так Рона, у всех на глазах цепляясь за его руку, нашёптывая что-то на ухо, смеялась так звонко и мило, что сердце юной Гермионы тогда болезненно сжалось. Но сейчас было не больно. Сейчас было холодно. Где-то в глубине сознания её разум пытался нашёптывать, что это смешно, нелепо, что она не должна принимать всерьёз слова Лаванды Браун. Но тёмная, липкая тяжесть, поселившаяся в груди, тянула её вниз. На глаза навернулись слёзы. Как же так? Как легко перевернулась реальность. Она, та, что терпела, та, что простила ему сломанные рёбра, та, что загоняла себя в угол, теперь внезапно стала чудовищем. И он, её мучитель, теперь — жертва. А что, если Лаванда права? Что, если это она всё разрушила? Что, если её вина в том, что Рон так страдает? Разве он сам не говорил ей об этом? Разве не убеждал раз за разом, что если бы она вела себя иначе, он бы… он бы не… Гермиона сжала губы и быстро поставила чайную коробку обратно на полку, словно её обожгло. Она не могла больше здесь находиться. Гул голосов, аромат жасмина, мерцающий свет бумажных фонариков — всё это внезапно стало удушающим. Она отвернулась, сделала несколько быстрых шагов к выходу и вышла на улицу, жадно хватая прохладный воздух. Мир вокруг не изменился. Люди всё так же спешили по своим делам, снег на мостовой мягко похрустывал под ногами прохожих, а над крышами витало тихое предрождественское волшебство. Но внутри неё всё рушилось. Она пошла домой.

***

Вечер выдался тягучим, как расплавленный воск свечи. Гермиона укладывала детей, поправляя тёплые одеяла, в которых они выглядели совсем крошечными. Они чувствовали её напряжение, но не задавали вопросов — слишком хорошо знали, что ответы могут быть страшными. Когда она спустилась вниз, дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. Рон. От него несло оглушающей смесью алкоголя и холода. Глаза были мутными, походка — шаткой. Гермиона сжала пальцы, заставляя себя дышать ровно. — Ты… — он покачнулся, ухмыляясь. — Ты никому не нужна, слышишь? Ни мне, ни детям, никому — резко заявил он с порога. Она сжала кулаки, чувствуя, как в груди поднимается глухая волна боли. — Рон, ты пьян. Давай ты просто ляжешь спать… — Не учи меня! — рявкнул он, и в следующий миг комната заполнилась хлопающим эхом удара. Голова дёрнулась в сторону, на щеке вспыхнуло пылающее пятно. Она моргнула. Глухо звенело в ушах. — Всё, — тихо сказала она. — Я забираю детей и ухожу. Он замер, глаза сощурились. — Что? — Я ухожу, Рон. Ты будешь счастлив с Лавандой. Разве не этого ты хочешь? Рон ухмыльнулся — скривившись, с каким-то кривым, оскаленным весельем. — Дети остаются со мной. Она почувствовала, как внутри сжался живот от липкого страха. — Нет. — Дети принадлежат мне! Он шагнул вперёд, замахиваясь, и Гермиона едва успела отклониться, но удар всё же скользнул по её щеке, обжигая кожу. Она отшатнулась, спиной упираясь в шкаф. Рон тяжело выдохнул, покачнулся и буквально осел на диван. Вскоре его дыхание стало глубоким и ровным. Он уснул. Гермиона не двинулась с места. Её руки дрожали, в груди всё переворачивалось. Побег. Мысль была пугающей, но неизбежной. Она вытащила палочку, шепча в воздухе защитные заклинания, и на негнущихся ногах пошла к лестнице. Дети не спали. Они смотрели на неё, их глаза блестели в полумраке. — Мы уходим, — тихо сказала Гермиона. Рози сжала губы и кивнула, Хьюго всхлипнул. Они собирали вещи в тишине, лишь изредка всхлипывая. Каждый сложенный свитер, каждая любимая игрушка — всё превращалось в незримый шаг в неизвестность. Гермиона крепко обняла их, словно пытаясь передать силу, которой так не хватало самой. Она связалась с Луной, и пока ждала ответа каждую минуту смотрела в окно, ожидая сову. Она замирала от каждого звука в доме. Когда послание пришло, сердце сжалось от новой волны отчаяния. Луна уезжает на похороны отца. Она не могла остаться с ней, но разрешила ей остаться у них дома. Оставаться одной в чужом доме было страшно. Убегать в неизвестность — ещё страшнее. Она закрыла глаза. Рон мог найти их. Украсть детей. А её… Она сглотнула. Но другого выбора у неё не было. Гермиона глубоко вдохнула, с трудом поднимая дрожащие пальцы к вискам. Мысли путались, страх грыз сердце изнутри, но больше всего её мучило одно — что делать дальше? Она опустилась на корточки, тяжело привалилась к стене. В груди горела тупая, глухая боль, каждый вдох отдавался резким уколом в рёбра. Возможно, ушиб, а может, что-то серьёзнее. С каждой секундой боль становилась сильнее. Но сейчас она не могла себе позволить ослабеть. Дети. Она посмотрела на них. Рози прижимала к груди плюшевого кота, который еле уместился в её небольшом рюкзачке. Хьюго кутается в шарф, хотя в комнате не было холодно. Оба — испуганные, растерянные, потерявшие чувство защищённости. — Нам надо в больницу, маме стало немного больно, — сказала она, с трудом выпрямляясь. — Всё будет хорошо.

***

Драко Малфой был погружён в бумаги, когда в приёмное отделение Святого Мунго ворвалась она. Он сразу заметил, что что-то не так. Бледная кожа, болезненно плотно сжатые губы, скованный шаг. Рядом — двое детей, цепляющихся за её руки. — Гермиона? — он тут же поднялся. — Мне… внезапно стало больно, — быстро сказала она, но он уловил, как она чуть напряглась, словно не была до конца честна. Прежде чем он успел задать вопрос, Хьюго потянул её за руку, беспокойно ёрзая на месте. — Мама, мне надо в туалет… Сходишь со мной? Мне страшно... Гермиона кивнула. — Драко, ты… присмотришь за Розой? — Конечно. Она с благодарностью кивнула и, взяв Хьюго за руку, поспешила к коридору. Малфой посмотрел на Рози и слегка улыбнулся. Девочка молчала, сжимая в руках игрушку. — Ты не против, если мы немного пройдёмся? Она посмотрела на него снизу вверх, потом кивнула. Он провёл её в свой кабинет, где было куда тише и уютнее. Маленькие пальцы нерешительно скользнули по краю стола, касаясь бумаг. — У тебя тут много всего… — Да, — кивнул он и протянул ей перо и пустой пергамент. — Солнце, что случилось с мамой? Если не хочешь говорить, можешь нарисовать — мягко произнёс Драко, чуть наклонив голову Она прикусила губу, опустив взгляд, и в комнате повисло напряжённое молчание, тяжёлое, вязкое, как густой туман перед грозой. А потом оно рухнуло — разом, словно прорвавшаяся плотина, и слова хлынули из неё потоком. О том, как папа кричал, как бил маму. О том, как они плакали, прячась друг у друга в темноте. О том, как тётя Луна помогла им выбраться, но теперь уезжает, и мама не знает, куда бежать. О том, как страшно. Драко слушал. Каждое слово разрывалось внутри ледяными осколками. Он знал, что у Гермионы не всё гладко. Догадывался. Но не думал, что до такой степени. Когда она вернулась, он уже принял решение. — Гермиона. Она посмотрела на него. Он не дал ей времени на сомнения. — Ты остаёшься в Мэноре. Она моргнула. — Что? — Ты и дети. Я знаю, что произошло. Так не может продолжаться. Он видел, как она хотела отказаться. Гордость? Боязнь? Но он не собирался оставлять её один на один с этим кошмаром. — Гермиона, — его голос звучал мягко, но твёрдо. — Не отказывайся.