Отголоски стеклянных звезд

Удар, наскок, удар. Чарр сражается осторожно, экономно почти. Не похож на типичного крогана в бою, не вкладывает всю мощь тела в атаку. Да и нет у него массы, которая сделала бы его вождем в каком-нибудь клане. Только умение чувствовать ритм. Для него битва — как стихи слагать. Смотрит, рассчитывает увороты-строки. Тейну, конечно, не ровня, но способен учиться. Иногда. Не сегодня. Когда кроган в который раз совершает ошибку — слишком далеко вытягивается в сильном, но неточном выпаде — дрелл проскальзывает под его рукой. Два быстрых точечных удара — в основание шеи, под колено — и Чарр падает на мягкое покрытие пола. Пока Тейн позволяет противнику подняться, Шепард вытягивает спину, разминая позвонки. Точка обзора у нее самая лучшая — сверху, а сам грузовой отсек Анабасиса — отличное место для живых спаррингов. Достаточно пространства. Хорошая изоляция. Стены обиты мягким синтетическим материалом — исследовательские перевозки часто предполагают не только хрупкие объекты, но и живые образцы, которые любят сбегать, а потом ненароком ломать хребты при случайной тряске. Сейчас грузов нет, и с верхнего яруса можно смотреть как с балкона. У Чарра меньше всего боевой практики, и с некоторых пор Тейн взялся за его подготовку. «Делюсь тем, что храню», — отвечает на вопросы Шепард о том, зачем ему обучать крогана. «Беру, что даровано», — на другой вопрос уже о его спаррингах с Моринт. Они все здесь чему-то учатся. Учат. Да и в простой борьбе порой можно узнать друг о друге больше, чем в долгих разговорах. В том, как движется тело, как работают суставы, куда больше обнаженного. Истинного. В этот раз Тейн бьет более яростно, заставляет крогана уйти в оборону. Трудно сравнивать дрелла с хищными ящерами, движениями он походит скорее на леопарда: те же плотные мышцы, та же стремительность броска. Предугадывает каждый ответный выпад, пригибается, перетекает жидким песком, используя инерцию тела. Свет разбегается по ярко-зеленой чешуе, затухает на одежде и темных полосах. По ним вниз от шеи хочется провести ладонями, пальцами обогнуть наросты от предплечий до запястий — маленькие чешуйчатые шипы, будто драконьи. Ну вот опять! Кажется, она знатно прохлопала момент, когда вдруг стала думать о Тейне в ином ключе. Разглядывать его гибкое тело, то неуловимо скользящее, то натянутое для прыжка. Она обнимала его под дождем, прижималась открытой кожей, но в тот день хотелось лишь впитать его боль, разделить на двоих, так почему теперь что-то внутри вспыхивает, стоит подумать об этом? Ну же, Шепард, называй вещи своими именами. Это зовется… хм… влечением. Да, именно так. Она бьет себя по щекам. Хлестко и отрезвляюще. Нет времени на ненужные мысли, пора слезать отсюда, скоро придет Моринт, и лучше убраться подальше, пока ненароком не зацепило биотикой. — Ого! Узнаю этот взгляд, — а вот и она, легка на помине, встает рядом, близко-близко. — Так ты смотришь на тех, кем восхищаешься. — Значит, и на тебя, — Шепард отворачивается от импровизированной арены, делая вид, что не испытывает никакого интереса, опирается спиной на перила. Талант Моринт по-настоящему завораживает. Огромная сила и столько контроля. Справилась бы Шепард, будь у нее такая мощь? Или размазывала бы союзников неосторожными ударами? — Да-а, — тянет азари. — На меня ты так тоже смотрела. Я твой взгляд из толпы всегда могла вычислить. Опасная тема. Скользкая промерзшая поверхность. В третий раз за неделю Моринт заводит разговор об их совместном прошлом. И Андерсон, увы, ничем не помогает, только пожимает плечами на все вопросы, будто действительно не знает, где они познакомились. И правда, где? В ночном клубе? — Совсем забыла, — Шепард резко отталкивается от перил, собираясь скрыться как можно быстрее, — нужно еще отчеты инженеров принять. — Ага. И проверить список закупок. И выстроить новый график. И пирог в термодуховке вот-вот пригорит. Миллион дел. Как и всегда, когда я начинаю говорить о чем-то, о чем ты… не помнишь? Шепард останавливается на полушаге. Молчит, поскольку любое слово тут же выдаст ее, и вместо оборванных дурацких фраз — а именно такими они получаются, когда речь об утраченных воспоминаниях — выдает вполне дружелюбную улыбку. — Мне действительно пора. — Зря ты бегаешь от моих неудобных вопросов, — Моринт мягко перехватывает ее руку. — Я уже давно догадалась, что ты… как сказала бы овечка Эшли, «ни черта не помнишь». И не делай вид, что не знаешь, о чем я. Ты-то соврать можешь, но не записи Мордина. Вот она — смотрит безупречно аквамариновыми глазами. Оплетает запястье. Ни сбежать, ни спрятаться. И есть ли смысл? — Ты рылась в записях доктора Солуса? — Одним глазком, честное азарийское. Но твои фразочки невпопад никак не выходили из головы. Вначале я грешила на дурное настроение: случайные нестыковки, неловкости в разговорах. А бедняжка Уильямс? Ты ведь едва не шарахалась от нее при каждой встрече в коридоре. Прежняя Шепард просто не могла так себя вести, не могла перечеркнуть те важные вещи, которые связывали тебя с нами. По отдельности и вместе. Она не давит. Не осуждает. Только ставит перед фактом. — И давно ты знаешь? — теперь волнует вопрос, знает ли кто-то еще. — Два месяца. В заметках сказано, что память должна вернуться, но, видимо, пока этого не произошло. И я никому не сказала. Субординация на корабле важна. Но я скучаю по той Шепард, которую знала раньше. Все скучают. Волна странных чувств проходит насквозь. Настороженности? Облегчения? Тяжесть не исчезает, но будто делится. Моринт молчала ради нее? — Я ведь тоже немного знаю, каково быть в чуждом окружении. Ни ориентиров, ни друзей. Никого вокруг. Ты стала первой, за кого хотелось зацепиться. Для начала взглядом. Там, на арене. Восхищалась так искренне, как и я тобой позже. К счастью, познакомились мы не как соперницы. Хватило мозгов организаторам подпольного клуба никогда не сталкивать нас вместе. Все-таки клуб. Только бойцовский. Звучит одновременно дико, но отчего-то правдоподобно. Как будто в характере прежней Шепард. Андерсон упоминал, что после ухода из армии у нее был «сложный период». В досье не отображен, и Эшли о тех нескольких месяцах никогда не вспоминала. Но стоит ли так безоговорочно верить Моринт? — Кем мы были друг для друга? — спрашивает Шепард на очередной жест азари: та проводит по ее щеке двумя пальцами, мягко но в своей обычной манере. Разве есть повод беспокоиться? Она ведь со всеми такая — тактильная, почти нежная: целует Чарра в шершавую щеку, обнимает Мордина, а порой и вовсе кладет ладонь на плечо самого капитана. Ее голос, ее энергия, ее мимолетная ласка будто созданы, чтобы обволакивать, проникать под кожу. Опасный дар, затуманивающий разум. И все же Шепард впускает это в себя. Без отторжения. Давно поняла, что такова сама природа Моринт. — Расслабься, Шепард. Наше общение всегда было выше низменных желаний. Это разрушило бы нечто большее. И я благодарна, что ты всегда понимала меня правильно, — она улыбается напоследок, отпускает от себя. — А теперь мне тоже пора. Заходи после тренировки. Примеришь платье.

***

Запах благовоний пьянит, а подаренные Моринт светильники заставляют видеть в зеркале вовсе не ту Шепард, к которой она привыкла. Ткань струится под пальцами: прохладная, переливающаяся темно-бордовым. — Это слишком… — Слишком шикарно? — Моринт одергивает ее руки от платья, отвлекая от бесполезных попыток найти в нем больше материала, чем было задумано дизайнером, цокает языком, тщательно «упаковывая» податливую плоть под нужным углом. Вот только округлости так и норовят выскользнуть куда-то вниз из-под тонких полосок ткани. И как тут не дергаться, когда Моринт собирается выставить ее в этом в ночной клуб, или где они собираются справлять день рождения Андерсона? Чрезвычайно узкое, длинное и невероятно откровенное платье кажется Шепард верхом неприличия. Впрочем, кажется оно таковым лишь на ней. Экстранет полнится рекламой куда более недвусмысленных нарядов на вечер. И не стесняются ведь ходить в них даже на официальные мероприятия. Люди и азари, даже саларианки, на которых все смотрится в разы угловато. — Слишком открыто, — заканчивает Шепард. — Ну и что? Что тебе прятать? Сильные ноги, упругая грудь… — И слишком широкие плечи. И спина военной. И походка как у истинного солдафона, — она отлично знает свои слабости, не слепая же, в зеркале все видно. — Глупости! — Моринт отступает, окидывая Шепард оценивающим взглядом. — Сильное тело — это преимущество, а не недостаток. И разве тебе не плевать? Та Шепард, которую я знала, дралась на арене несмотря ни на что. Билась за право быть той, кто она есть. Вот, что меня восхищало. — А за что дралась ты? — Шепард встречается с ее взглядом в отражении, впервые можно настолько прямо задать вопрос. — Почему была в каком-то подпольном клубе, хотя могла быть… Такая, как ты, могла быть где угодно. Тайным агентом, передовой боевой единицей азари, дипломатом даже. — Может именно поэтому. Я могла. Но не хотела. Бежала всю жизнь от ожиданий матери. От серых примеров своих сестер. Смешно сказать, но я так плохо все помню. Почему мы никак не могли поладить? Будто мне всегда было тесно среди них. Среди всех азари. Я протестовала. Предпочитала непостоянство, хаос вокруг. Вкус крови на губах, рев толпы, биты клубов по венам. Шепард вспоминает поверхностное досье, подмечает необычную паузу. — Мать и сестры… они остались далеко, — она делает странный жест рукой, собирая невидимые осколки из воздуха. — Я не помню их лиц, только клетку. Да, мне было тесно с ними. Но и без них я не могла насытиться своей свободой. Мне не хватало. Ни признания, ни эмоций. Я заедала голод халлексом и случайными связями, заглатывала победы на десерт. И только ты заставила меня остановиться. Не сразу, конечно. Но сквозь тебя я поняла, что мне действительно нужно. Шепард и сейчас знает, что ей нужно. Не мимолетные ласки, которых в ее жизни наверняка было много. Не восхищение даже. Принятие. Ее выбора. Ее самой. Целиком. — Тебе нужно что-то настоящее, — Шепард оборачивается. — Как и всем нам. — Ты сказала мне почти то же самое в день, когда позвала на Анабасис, — Моринт замирает на мгновение, кончиками пальцев касаясь ее плеча, словно убеждаясь в реальности момента. — Но хватит о прошлом, — отступает на шаг, возвращаясь к своей игривой манере. — К этому великолепию еще полагаются аксессуары и туфли. И если мы продолжим нашу философскую беседу, мне будет уже не до них.

***

Отражение переливается, переплавляется в другую форму, и вот уже вместо себя Шепард видит изящную скульптуру изо льда и жидкого хрома, а платье в новом освещении вдруг становится серебристо-прозрачным. Световая иллюзия, голограмма поверх реального образа — особенность этого клуба. Шепард знает об этом, но все равно чувствует себя почти обнаженной. Среди теней, среди прочих гостей она ищет хоть кого-то из членов команды. Перестраиваются панели, рябят неоновыми частицами, и за кристалльными столбами она видит Мордина — саларианец оживленно жестикулирует, беседуя с капитаном, его худощавая фигура окутана пульсирующим свечением. Андерсон слушает с той особой полуулыбкой, которую Шепард научилась распознавать — смесь искреннего интереса и сдержанного терпения. Здесь, вне корабля, выглядит моложе, словно не он только что праздновал свои полвека. Вот Легион — он… танцует? Странные движения выглядят по-своему интересно, механические и в то же время ритмичные. Металлический корпус отражает голографические проекции, превращая гета в причудливую призму света. Шепард хочет рассмотреть поближе, но снова что-то меняется, и вот уже вместо синтетика она видит Эшли и Чарра. Выхватывает посреди битов смех крогана, его пылкие строки и… неожиданный смех Уильямс: звонкий, расслабленный. Эшли сегодня не в привычной форме — её силуэт смягчен тёмно-синим платьем, подчеркивающим фигуру и добавляющим неожиданную женственность. Чарр в своем праздничном облачении — странная смесь кроганских традиционных элементов и современного стиля выглядит… почти величественно? Чтобы не мешать, Шепард скользит куда-то влево, дотрагивается ладонью до холодных обсидиановых панелей с переливами металла, цепляется за них, двигаясь вдоль, и наконец добирается до бара. Столешница — в тон панелям — течет серебристыми крупицами, подсвечивая снизу напитки. — Ты долго, — Моринт находит ее сама, присаживается рядом, жестом подзывая бармена. — Здесь легко заблудиться, — почти виновато улыбается Шепард. — Может, в том и смысл этого клуба? — азари соблазнительно закидывает ногу на ногу. — Раствориться среди голограмм, потеряться меж переливчатых снов. Разве не прекрасно? — Главное, чтобы оценил виновник торжества, — на стойке появляется очень узкий бокал с чем-то фиолетовым, и Шепард надеется, что Моринт ничего не напутала и заказала то, что можно пить людям. — О, наш капитан умеет ценить прекрасное больше, чем ты думаешь. Взять хотя бы ту коллекцию пластинок, что он мне отдал. Так это правда? Может, она еще многого не знает о нем? Шепард смотрит в зал, мгновенно выхватывая фигуру Андерсона. В полутьме ночного клуба, в безупречном костюме среди туманных голограмм он кажется вполне довольным. И будто нет больше изъянов, не слишком умело замененных протезами, нет вечной усталости в его теле. Смеется вслед уходящему доктору, машет им с Моринт рукой. — Пойду к нему, — Моринт поднимается одним изящным движением. — Не стоит надолго оставлять именинника одного. Шепард залпом пьет содержимое своего бокала — вкус вязко-сладкий, шипуче-покалывающий — и думает, насколько сможет повторить элегантный подъем азари. Едва не соскальзывает с барного стула, зацепившись каблуком за ножку. Нет, грации явно учатся не одно столетие. Нужно отдать Моринт должное — и впрямь выбрала удивительное место. Похожий на богемный клуб для элиты, но собирающий самую разную публику. Атмосфера явно располагает к расслаблению: начиная от музыки, и заканчивая визуальными эффектами, в которых действительно теряешь себя. В приятном смысле. Ненавязчиво растворяешься в ритме и световых потоках. Эшли и Чарр давно перешли к Легиону на танцпол, даже странно, как эти двое, вечно спорящие из-за стихов и прочей ерунды, вдруг взаимодействуют вместе. Не менее удивительно, что Мордин нашел себе собеседника возле соседней барной стойки, а Моринт… снова кладет руку на капитанское плечо, кажется, собираясь показать ему инсталляции в другом корпусе. Шепард отходит от бара, подумывая присоединиться к остальным, но что-то снова меняется, искажается, и вот уже она посреди зеркал, снова смотрит на незнакомку в весьма откровенном платье. Обнаженная и растерянная. В этот раз меняются не стены, а пол, сначала становится прозрачным, на миг отображая ночной город под ними, затем вдруг собирается крупицами, разлетается, кружится. Превращается в бесконечность космоса: завораживающе прекрасную, страшно притягательную, зовущую вниз. С трудом Шепард находит устойчивую панель, прислоняется к холодной поверхности виском, пытаясь сохранить равновесие. Застывает, в страхе снова заблудиться. Совсем не похоже на вечеринку из видения. Та казалась болезненно-реальной, эта — ярким фантомом. Неизвестная туманность растекается под ногами полупрозрачной взвесью. Мерцает далекими звездами, обволакивает со всех сторон… Чья-то рука почти бережно отодвигает ее от холода стен, но иллюзии вновь сменяются матово-обсидиановой темнотой, в этот раз без зеркал, и Шепард не может разглядеть отражение Тейна позади себя. Да и зачем? Она знает, что это он. По его запаху, по его дыханию. Он укрывает плечи шарфом, будто чувствует, как неуютно ей в этом откровенном платье. — Где ты взял его? — она позволяет тонкой газовой ткани коснуться плеч. — Там же, где ты взяла этот наряд. У Моринт. Что-то случилось, или тебе не по вкусу веселье? — А тебе? — эхом возвращает его вопрос. Тейн был сдержан весь вечер, едва ли Шепард видела его с остальными. Почти по-деловому поздравил Андерсона, с не менее деловым видом вручил небольшой сверток. И исчез. Растворился среди теней и голограмм. Как сейчас пытается раствориться она. — Кажется, с годами я утратил навык веселиться. — А раньше умел? — Шепард приподнимает уголки губ: Тейна невозможно представить посреди шумных вечеринок. Или в барах, или просто на праздниках. — Сын умел, — его тело напрягается позади нее. — «Душно. Играет старая навязчивая мелодия. Простая, задорная. Он вбегает в комнату, хватает за руки. «Покружи! Покружи!» Детский голос звенит. Смех звенит. Он смеется, и я смеюсь вместе с ним». Шепард прикрывает глаза. На что похож смех дреллов? На улыбку для них природа не расщедрилась, идентичные человеческим губы не могут растянуться даже в подобии — нет нужных мышц. Она хочет улыбнуться — за них обоих — но что-то колет внутри. Провалы в эйдетическую память у Тейна почти не случаются, ведь они избегают разговоров о прошлом, а сейчас она будто нарочно напомнила ему о потерях. — Прости. — Не извиняйся. Наверняка по ту сторону Монолитов у тебя тоже есть тот, о ком больно говорить. Ведь и ты любила кого-то. Вовсе не фраза, брошенная невзначай. Опасно-болезненная, но важная. Значимая для Тейна. Он не спрашивает прямо, но хочет знать. И Шепард хотела бы рассказать. Про вечеринку в ее честь, где она точно так же пряталась ото всех. Про пустоту в сердце, которую она несет до сих пор, словно то, что случилось в видении — ее реальность. — Тот, кого я любила в том мире, мертв, — выпускает на волю печаль вместе с дыханием. — Но я не помню ни его имени, ни голоса, ни даже как выглядел. Только чувство утраты. — А хотела бы вспомнить? — Нет, — Шепард говорит это поспешно, но твердо, а перед глазами искаженное испугом лицо Ирики. А потом еще одно — уже Тейна. Почти беззвучное отчаяние в ее шею, треснувший голос и дрожь, дрожь. И холод. И отрицание. Нет, она не хочет повторять этот опыт. Смешивать «там» и «здесь». Но Тейну говорит другими словами: — Было бы нечестно убеждать тебя верить лишь в настоящее, но при этом самой жить «за гранью». Я не хочу знать его имени. И не стану искать, даже если узнаю. До последнего камня даже не знала, что этот кто-то вообще был. — Мне жаль, — произносит с грустью, но и с частицей облегчения. — Мне жаль, что Монолиты показывают тебе лишь смерть. — Никаких смертей в этот раз. Только вечеринка среди друзей, соратников. Музыка, звон бокалов, платье… Пожалуй, лучше не говорить о видениях вовсе. Слишком много горечи. В крови, в мыслях, льются по венам щелочью. Тейн молчит какое-то время, словно ступил на тонкий лед, разошедшийся трещинами. — Тебе бы пошло другое платье, — мастерски переводит тему. — Открыть ключицы, спрятать спину, не слишком коротко, но и не длинно. Яркого, сложного цвета, — едва заметно приспускает шарф, и Шепард давит в себе внезапный порыв податься назад, прижаться к нему спиной. — Звучит так, будто ты каждый вечер представляешь меня в чем-то подобном. — А если и так? Не жди объяснений, я не могу их дать, — говорит это так спокойно, без стеснения, и ровные выдохи отпечатываются на оголенном плече. — Иногда кажется, что ты слишком хорошо меня знаешь. Да и я обычно не успеваю понять, как оказываюсь возле твоей каюты, стучу в твою дверь, и вот уже снова говорю с тобой. Неважно о чем. Будто бы тоже знаю тебя давно, — в отличие от него она шепчет сбивчиво, словно боится, что воздух — или больше смелость? — кончится раньше. — Но хотела бы знать еще больше. Закрывая веки и думая о нем, легко представлять разные, всегда теплые картины: безграничное море, лижущее кожу, золотые лучи. Пахнет чуть пряно, имбирем, белым перцем, нагретым песком, переливчатой пылью. Каплями жемчуга, рассыпанными на берегу. Этими же каплями ощущались бы поцелуи Тейна. Вкраплениями перламутра растекались бы по телу… — Настолько? — голос осторожно касается уха. Шепард резко открывает глаза, наконец понимая, что его губы — настоящие, чуть влажные — и впрямь исследуют шею, скользят по неприкрытым позвонкам, изучают ее запах там, где волосы соприкасаются с кожей. Осторожно, но уверенно. И кажется, что она вот-вот упадет вперед, в объятия звезд, сделает шаг прочь, но ладони, теплые ладони, которые однажды удержали ее от падения в алый кошмар, удерживают и в этот раз, оплетают плечо пальцами, стягиваются вокруг ребер. — Еще больше, — уже не запинается, оборачивается, упираясь грудью в дорогую ткань костюма. Он близко. Очень близко. Будто в бесконечности космоса всегда был именно на таком расстоянии. И она сама тянется, мягко прикасается к его губам, скользит языком меж них. Сквозь полузакрытые веки пробиваются вспыхнувшие хромом частицы, стучит в ушах кровь, смешивая сердечный ритм с басами клубной музыки. Шелком его пальцы по обнаженной коже, атласом, переливчатым муаром, лепестками от ребер до живота. Глотками долгожданного воздуха… — Си’ха… Шепард еще несколько мгновений не может понять, почему он отстраняется, и только когда настойчивое кхеканье Уильямс достигает слуха, оборачивается, упираясь взглядом в смущенную Эшли. — Я… не хотела… — она неловко отводит глаза, старательно избегая смотреть на обоих. — Капитан срочно желает тебя видеть, — наконец берет себя в руки. Тепло от прикосновений еще не успело растаять, а мысли путаются, не желая возвращаться к реальности. Получаса не прошло с тех пор, как Шепард видела Андерсона. Что-то настолько важное? Несомненно, иначе капитан ни за что не пустил бы по ветру все их труды по подготовке праздника. — Срочно? — Шепард нехотя поправляет шарф, возвращая его на плечи. — Да. Надеюсь, ненадолго. И мы вернемся, — Эшли бросает короткий, но выразительный взгляд на Тейна. — Я буду здесь, — тихо произносит дрелл, отступая на шаг. Шепард кивает, следуя за Эшли через хаос голограмм и ритмы музыки. Каблуками наступает на пустоту и фантомные звезды. Вип-комната встречает их неожиданной тишиной — звукоизоляция отсекает клубный шум лезвием. Спиной к двери стоит Андерсон, его силуэт напряжен до предела. Оборачивается, протягивая Шепард омнитул. — Личный вызов. Узкий канал через квантовое шифрование. Настаивал на разговоре только с тобой. Он закрывает за ней дверь, оставляя в одиночестве. Голограмма разворачивается в полном объеме: человек в безупречном костюме. Сидит в кресле, закинув ногу на ногу. Неестественно-голубые глаза впиваются в неё — слишком яркие, слишком искусственные. Она знает его. Точно знает. Его манеру подносить сигарету к губам, постукивать по бокалу и пускать дым ей в лицо. Но обрывки-жесты-слова снова никак не складываются в полноценное воспоминание. Только в имя. Иллюзорное как и все, что с ним связано. — Призрак, — выдыхает она с бессилием. Кем бы он ни был, она, кажется, его ненавидела. — Ну здравствуй… Шепард.