Эрика

      Чонгук просыпается рано.       Он ощущает себя разбитым. Не потому, что устал физически, а потому что устал от чувств, с которыми ему каждый день приходится разбираться у себя в голове. Которые мучают его и не поддаются объяснению, которые подталкивают к действиям, на которые Чонгук еще не готов.       Окатив себя ледяной водой в душе, он немного бодрится и выпивает кружку кофе, прежде чем отправиться на работу. К его удивлению, салон уже открыт, а за прилавком он видит Черин.       — Ты чего тут? — спрашивает Чонгук, когда видит начальницу, которой там быть не должно.       Отрывая уставшие глаза от бумаг, Черин поднимает их на альфочку, который уже много лет трудится на благо ее любимого дела. С которым, к сожалению, ей, возможно, скоро придется расстаться.       — Чонгук, присядь, — просит она, указывая на один из высоких табуретов.       Чонгук хмурится, подходя к рабочему месту, но садиться не торопится. Он оглядывает Черин, и понимает, что ему заведомо не нравится ни ее настрой, ни этот разговор.       — Что случилось?       — У моего отца случился инсульт, — со вздохом говорит она, морща слегка подведенные помадой губы. — Родителям уже за семьдесят и маме тяжело за ним ухаживать. Я хочу взять отпуск и провести с ними какое-то время. Но если я пойму, что без меня они не будут справляться, мне придется переехать насовсем. Мне жаль, Чонгук.       Чонгук оседает, запуская ладонь в волосы. Зачесывая их назад, он глубоко выдыхает, пытаясь переварить то, что услышал.       В животе ворочается неприятное чувство, и как бы Чонгук ни хотел возразить, он понимает, что от него почти ничего не зависит.       — Ты… Поезжай, конечно, — хрипло выдавливает он сквозь спазм. — Я присмотрю тут за всем. Здоровья твоему старику.       — Спасибо, дорогой, — женщина тоскливо улыбается, подходя к нему ближе и по-матерински сжимая плечо аккуратными пальцами. — Ты знаешь, как я люблю наш магазин. Это дело моей жизни, Чонгук. Но моя дочь вряд ли бросит работу в Сингапуре, чтобы помочь, а больше у нас никого нет. На всякий случай присмотри себе новое место работы.       Чонгук по-детски хочет встать и топнуть ногой. Хочет закапризничать и сказать, что все это ерунда, и вместе они справятся, но, к сожалению, ему не пять лет, да и капризами у него никогда не получалось ничего добиться.       Реалии, в которые его загнала жизнь, настолько суровые, что ему остается лишь в очередной раз прогнуться под них и найти новый способ для выживания. К сожалению, уже не в этом месте.       Чонгук знает, что это конец. Если Черин уже заговорила о закрытии, она придет к этому. Через месяц или больше — не важно.       Важно то, что человек, которого он полюбил еще в детстве, уходит от него. Впрочем, как это было всегда.       Время забирает свое. А ему принадлежит лишь собственная жизнь, никчемная и серая, прямо как сегодняшняя погода.       Он поднимается с места и неловко топчется рядом.       — Отпуск, говоришь?       — Да, дорогой. На месяц или больше, я не знаю. Буду смотреть по обстоятельствам. Но если мне все-таки придется переехать, ты получишь хорошее выходное пособие и мою рекомендацию. Я всегда буду благодарна за то, что ты помогал мне все эти годы.       — Да ладно, — отмахивается Чонгук, переключая фокус внимания женщины. — А с магазином что? Продашь?       — В худшем раскладе — да, — грустно говорит она, любовно оглаживая взглядом родные стены. — Может, сможешь работать у нового владельца? Не факт, что помещение выкупят для другого дела, я буду стараться продать сам бизнес.       — Ладно, — кивает Чонгук, направляясь к двери. — Я покурю.       Промозглый ветер никак не помогает ситуации. Чонгук, чиркнув зажигалкой, тут же глубоко затягивается и закрывает глаза, привалившись к стене здания. Он затягивается снова и снова, пока сигарета не тлеет в считанные секунды, а в легких не начинает гореть от смолы и никотина. Швырнув бычок в урну, Чонгук закуривает снова. А потом еще раз.       Потому что то, что он испытывает внутри, намного больнее, чем обожженное дымом горло. Больнее, чем холодный ветер и стертый о колесико зажигалки палец.       Сколько он себя помнит, он всегда работал здесь. Помогал в детстве, когда мать где-то шлялась, а дома скучно было сидеть с больным отцом. Помогал, когда прогуливал школу, и после уроков. Помогал, когда учился в идиотском университете, понятия не имея зачем. И работал все то время, пока мог работать, потому что это… Его дом?       Место, в которое он всегда хотел вернуться. Место, где он обрел людей, которых он полюбил, и они его тоже. Черин, Хан… Чимин.       Хоть тот его и не любит, но… Именно тут они познакомились. Именно этот цветочный магазинчик помог им сблизиться.       А теперь у Чонгука нет ничего. Ни работы, ни Чимина.       Во что превращается его жизнь? Что за очередной рубеж, который он должен преодолеть?       — Милый, — Черин, у которой разрывается сердце от вида угнетенного альфы, выходит следом. — Я понимаю, как больно тебе это слышать, но такова жизнь. Я уверена, что следующий этап у тебя будет лучше, чем этот, понимаешь? Конец — это всегда новое начало. Будь сильным, мальчик мой, и все снова образуется.       — Все нормально, — отмахивается Чонгук, качая головой. Не хватало еще того, чтобы Черин переживала и за него. У нее сейчас куда больше забот, чем его душевные метания. — Зачем вышла? Тут холодно, иди обратно.       — За тебя переживаю, — честно отвечает она, кивая подбородком в сторону сигареты. — Не найдется и для меня одной?       Чонгук протягивает ей открытую пачку, а когда женщина достает сигарету, подкуривает ей.       — Нечего за меня переживать. Отпереживала уже свое, хватит. И так сколько в детстве носилась.       — Ты мне как сын, — она ласково треплет его по темной шевелюре, поднимая глаза на ясное небо. — Моя дочка любила учебу намного больше, чем меня, Чонгук. И ни разу не изъявила желание помочь с магазином. Ты — совсем другое дело. Скрашивал мои серые будни. Из тебя вырос хороший альфа, я горжусь тобой.       — Ну все, хватит, — усмехается он, тряхнув головой. — До слез меня довести вздумала?       Чонгук бы заплакал. Упал бы Черин в ноги, обнял за колени и разрыдался, как малолетнее дитя, если б мог.       Но он не может. Вместо этого снова крепко затягивается и пытается проглотить вставший в горле ком, который мешает дышать.       — Иди-ка ты домой, — с улыбкой произносит она, от души затягиваясь. — Хочу поработать как в старые добрые. Поезд через пять дней. Отдохни сегодня, а завтра приходи. Подменю Чимина.       — Ты уверена? — Чонгук косится на женщину, туша бычок о кирпичную стену.       — Да, дорогой. Меня долго не будет, тебе придется много работать. Разберись с другими делами, чтобы было легче. Все поставки, вся бухгалтерия, все будет на тебе. За хорошую премию, конечно же, — смеется она, кося глазами на открывающего ресторанчик Хана. — Да и давно я нашему соседу нервы не мотала, нужно наверстать упущенное. Что за страшная вывеска у него?       Чонгук смеется и стреляет бычком в урну, приветствуя Хана кивком головы и поднятой рукой.       — Смотри, сильно не приставай к нему, а то подсыплет в еду гору перца, — Чонгук поправляет куртку, а затем приобнимает женщину за плечи. — Спасибо.       И уходит, чтобы лишний раз не устраивать поводов для драмы.       И так на душе кошки скребут.       Вот только он еще не знает, что самая настоящая драма уже ждет его дома.       Чимин, заявившийся в квартиру сразу после ухода Чонгука, собирает чемоданы, насвистывая веселую песенку себе под нос. Джин подарил ему на выписку чудесный твидовый костюм Шанель, стоящий больше, чем годовая зарплата в цветочном. А после посадил в такси, веля собирать вещи.       Сам же он отправился на сделку по новой квартире, которую они вместе выбрали по интернету. Чимину уже не терпится туда заехать и побыстрее забыть об этом мрачном периоде жизни.       Чего он не ожидает, так это того, что Чонгук появится на пороге так рано. Чимин-то собирался эффектно объявится на пороге цветочного, кинув заявление на стол. А в итоге оказался застукан альфой попой кверху, пока укомплектовывал нижнее белье в чемодане.       Чонгук, видя эту картинку, выгибает бровь. Увидеть Чимина дома он явно не ожидал, но то, что его предупредили заранее о переезде, сохраняет большую часть оставшихся у него нервов.       — Выздоровел? — вместо приветствия спрашивает Чонгук, проходя на кухню.       — Ты что тут забыл? — пыхтит Чимин, даже не оборачиваясь. Вместо этого он становится на чемодан коленями, пытаясь его закрыть.       — Я живу здесь, если ты вдруг забыл. Это мой дом.       — А кто работает? — удивленно выгибает бровь Чимин, наконец разворачиваясь к нему. — Я же еще не уволился.       — А ты собрался увольняться?       — Ах, да, — Чимин наигранно всплескивает руками, поспешив в коридор, где оставил сумку. Вытаскивая оттуда уже заполненное заявление, он изящно кладет его на столешницу прямо перед Чонгуком. — Джини устроил меня в СМП, так что можете искать себе нового холопа.       Чонгук медленно вдыхает воздух, после чего берет бумажку в руки. Перечитывая строчки, он чувствует, как голова начинает пульсировать из-за резкой боли в висках. Кажется, все вены сейчас в его теле взорвутся, и на стенах останутся брызги вмиг вскипятившейся крови.       Чонгук не думал, что Джин зайдет так далеко.       Напрягая желваки, Чонгук рвет заявление, а затем комкает и бросает прямо на пол, не сводя пристального сурового взгляда с Чимина.       — Ты что, сдурел?! — вопит Чимин, с ужасом глядя на бумажку, на которую он потратил добрых полчаса. — Как ты смеешь! Ты кто такой вообще?       — Я — Чон Чонгук, — грозно произносит Чонгук, медленно поднимаясь из-за стола, с противным звуком скребя ножками стула по голым доскам на полу. — И я не позволю тебе так выражаться о людях, которые приходят к нам работать.       — Мне плевать на них, — выплевывает Чимин, скрещивая руки на груди, из-за чего водолазка под пиджаком натягивается на пышных сиськах. — Я увольняюсь, Чонгук. Ноги моей в этом дешевом клоповнике больше не будет.       Чонгук на мгновение прикрывает глаза, но тут же распахивает их, чтобы не забывать, кто стоит перед ним.       Чтобы не забывать о том, что он не бьет омег. Чтобы сдержать импульсы праведного гнева, которые раздирают виски.       Чтобы успокоиться, он начинает ходить по кругу в небольшом пространстве, а затем срывается и с рыком хватает так и не застегнувшийся чемодан, швыряя его в стену. Он слышит какой-то треск, видит, как тряпки валятся на пол, но ему так плевать, что он, выдохнув, подлетает к Чимину и впивается пальцами в его челюсть, чудом не выдрав ее с корнем прямо из черепа.       — Ты пойдешь к Черин и напишешь новое заявление. Поблагодаришь ее за то, что она дала тебе работу, когда ты в этом нуждался, а потом вали на все четыре стороны. Чтобы я тебя больше никогда не видел.       Каждое слово бурлит и сочится ядом.       Чонгуку так больно, что он почти ничего не видит из-за перекрывших сознание эмоций и чувств. Древесный феромон так сильно потяжелел, что ему самому нечем дышать, из-за чего он хватает носом воздух, будто разъяренный бык посреди арены, готовый разорвать тореадора в клочья.       Чимин вырывается, а после толкает альфу в грудь с диким криком.       — Ты с ума сошел?! — вопит Чимин, с ужасом глядя на рассыпавшиеся по полу вещи, тут же отвешивая альфе хлесткую пощечину. — Немедленно извинись, ты, животное!       Чонгук скалится, сверкнув глазами, и улыбается, точно умалишенный, а затем хватает Чимина за руку, которой он его ударил, едва не переламывая тонкую кость.       — О нет, это ты извинишься, — Чонгук наступает на омегу, притесняя его к стене, а затем, точно повторяя сценарий, берет свободной рукой золотистые локоны, накручивая их на кулак. — Извинишься за каждое грубое слово, сорвавшееся с твоих губ, в сторону дорогих мне людей, — захват становится крепче, когда Чонгук оттягивает головешку Чимина назад, заставив смотреть на себя, точно загнанная в паутину муха: ни дернуться, ни вырваться. — Извинишься за то, с каким пренебрежением смотришь на людей. Извинишься за то, что смеешь относиться к ним, как к второсортным после того, как каждый из них был добр к тебе, — Чонгук рычит и давит на омегу феромоном не сдерживаясь, все сильнее и сильнее натягивая золотистые локоны в кулаке. А взгляд, переполненный болью и яростью, не отрывает от наглого и перепуганного.       — Т-ты… — Чимин начинает дрожать, по-настоящему пугаясь, когда вспоминает, как с ним точно так же обращался Тэхен. И чем это закончилось тоже. Инстинктивно он прикрывает свободной ладошкой затылок, жмурясь в ожидании удара, пока из глаз начинает просачиваться соленая влага, а барбарисовый феромон горчит так сильно, будто его собираются убить.       Рыкнув, Чонгук отбрасывает в сторону чужую ладонь, а затем сам накрывает затылок омеги рукой, притягивая к себе для жадного, полного боли и отчаянья поцелуя.       Чонгук вгрызается в его рот, точно животное, не сдерживая рыка, и с напором целует, будто имеет на это хоть какое-то право.       Чимин, ожидающий удара, ошарашенно замирает, когда вместо него получает… поцелуй? Полный разрушительной страсти, отчаяния, желания присвоить себе. Все это он чувствует не только в жадных движениях сухих губ, но и в стремительно меняющемся феромоне. Чонгук больше не угрожает. Он подавляет. Так, как этого никогда не делает Джин, не делает никто другой.       И Чимин хочет ему подчиниться, за секунду забыв и о собственном альфе, и обо всем мире за пределами этой маленькой квартирки, где они провели друг с другом так много прекрасных, полных удовольствия мгновений. Чимин бы хотел испытать все эти моменты снова. И снова. И еще раз. Столько, сколько потребуется, чтобы насытиться этим альфой. Альфой, которому он хочет принадлежать, но боится признаться в этом даже самому себе.       Маленькие пальчики зарываются в жесткие темные волосы, пока он встает на носочки и рукой, что все еще горит от хлесткой пощечины, обнимает Чонгука за шею. И целует. Так же жадно. Так же чувственно. С тем же диким напором и отчаянным желанием обладать.       Чонгук рычит. Громко, утробно, как зверь, и ни на секунду не прекращает напирать. Руки, больно стискивающие до синяков, впиваются в мягкие бока, в сиськи и задницу омеги, тиская все, что попадается по пути.       Чонгуку мало. Катастрофически мало. Он хочет этого омегу целиком себе. Хочет вытрахать ее грязный рот и выдолбить из головы весь мусор, что туда натолкал Джин и ему подобные.       Но он не может. Все, что ему дозволено: точно псу, сорвавшемуся с цепи, кусать нежную кожу шеи до болючих отметин, которые обязательно проявятся кровоподтеками.       Чимин позволяет ему оставлять отметины на нежной коже, совершенно забывая о существовании Джина. Запрокинув голову, он развязно стонет, а сам тянется цепкими пальчиками к чужим брюкам, засовывая ладошки под свободные спортивки и нагло обхватывая горячий ствол. Водя по нему сквозь белье, он скулит, начиная течь, как последняя сучка, желающая, чтобы ее повязали. Чимин так давно не чувствовал этого. Джин его совсем не трогает, не дает тех ощущений, что давал Чонгук. А ему так хочется, так сильно это надо.       — Ч-чонгук, — хнычет он, порывисто надрачивая венистый член. — Чонгук, пожалуйста…       — Пожалуйста что? — рычит альфа на ушко Чимину, остановившись. Он тяжело дышит, порыкивая, когда омега касается его члена, и думает о том, стоит ли снова переходить эту грань. Стоит ли ему вознести Чимина к небесам, чтобы затем он рухнул с них и вдребезги разбился?       Рыкнув, Чонгук кусает его еще раз в шею, а затем опускается на колени и резкими движениями задирает юбку, едва не порвав ткань. Сдергивая с ног мокрые трусики, Чонгук облизывается и не дает омеге и шанса привыкнуть, тут же всасываясь ртом в горячую мокрую пизду, рыча в сладкие складки, пока сосет их и лижет.       — О боже. Боже-боже-боже! — Чимин цепляется пальцами за стену, пытаясь не рухнуть на резко подкосившихся ногах, пока альфа так жадно ест его киску. — Чонгук-Чонгук, — он лепечет чужое имя, закатывая глаза и шире разводя пухлые бедра, мечтая о большем. О длинных пальцах. О крупном члене. О Чонгуке целиком. Хотя конкретно в этот момент ему и так очень много.       Чимина давно никто не касался так. А сам он так и не научился себя трогать, элементарно стесняясь делать это в одиночку. Но сейчас… Чонгук так хорошо его ест, так правильно, что Чимину остается только громко хныкать и подставляться, толкаясь навстречу и плача от пронизывающего его тела удовольствия.       Чонгук не сбавляет темпа. Впившись в жирные ляжки пальцами, Чонгук продолжает уничтожать омегу, обрушиваясь на клитор бесперебойной чередой стимуляции.       Он сосет его, лижет, прикусывает, дразнит языком, но когда слышит и чувствует, что омега совсем теряет связь с реальностью, добавляет ко рту пальцы, которые раздвигают вспухшие складочки и начинают трахать Чимина до сорванных стонов. Цель Чонгука — довести до оргазма. И он идет к этой цели упрямо, чувствуя, что близок, как никогда.       — Господь всемогущий, — Чимин держится на черные волосы, как за поводья, пока его ноги трясутся, а сам он грозится вот-вот свалиться на пол. — Чонгук, альфа, я скоро… скоро… — Чимин закатывает глаза, кусает пухлые губы, не замечая, как в их уголках образуются струйки слюны. Он готовится кончить.       Чонгук лишь сильнее напирает на мокрую киску, все быстрее и быстрее вгоняя в нее пальцы, не забывая тереть клитор. Когда дрожь в омежьих ногах становится ощутимой настолько, что Чимину приходится опереться ему на плечи, чтобы не упасть, Чонгук утирает лицо рукавом от влаги, поднимаясь на ноги.       Чимин, продолжая цепляться за его плечи, приникает к нему всем телом, прижимаясь головой к груди и пытаясь устоять на трясущихся ослабших ногах.       — Чонгук… — тихо шепчет он, вдыхая полной грудью родной запах и слизывая языком испарину с чужой шеи. — Альфа…       — Что? — тяжело дышит Чонгук, будто это он прошел сквозь сокрушительный оргазм. Он просто стоит, жмурясь от рези в висках, больше не прикасаясь к Чимину. Постепенно и к нему возвращается здравый рассудок.       — Ты не кончил, — заполошно шепчет Чимин и целует его прямо в железу, выпуская соблазняющее облако сладкого феромона. — Хочешь потолкаться между моих ножек, м? Или я могу тебе пососать…       — Нет, — Чонгук мягко отстраняет от себя омегу, поправляя его юбку на место. — Собирай вещи, Чимин. Тебя ждет Джин.       — Но как же… — все еще затуманенный желанием Чимин совсем не понимает, что происходит. — Но ты же… А как же ты… — он тянется к резинке чужих брюк, цепляясь за нее пальцами. — Давай я хотя бы так…       — Не трогай меня, — Чонгук добавляет немного рыка в голос, но не так, как раньше.       Он больше не злится.       Он опустошен. Отцепив от себя чужие руки, Чонгук хватает со стула кожанку, чтобы выйти на улицу и покурить. Дать Чимину время прийти в себя и понять, что это — точно такая же огромная ошибка, как и все, что между ними успело случиться.       Чимин тоскливо смотрит ему в след, но принимает чужое решение. В конце концов, это ведь далеко не первый раз, когда Чонгук на него накидывается, а потом дает заднюю.       Жалкий трус.       Джин всем своим видом показывает, что хочет быть с Чимином. Старается ради него. Ради них! А Чонгук… Чонгук не делает ничего.       Значит и Чимин не будет.       Выбросив из головы все произошедшее, он быстро протирает между ног салфеткой для интимной гигиены, натягивает новые трусики, а промокшие безжалостно выкидывает в мусорное ведро. Раз Чонгук не хочет иметь с ним ничего общего, то и Чимин не будет забирать в свою новую квартиру воспоминания об альфе.       Побросав остальные вещи в чемоданы, он наспех их застегивает, а после вызывает такси, вбивая адрес своей новой квартирки. Джин как раз написал ему, что можно приезжать. А после, он не глядя покидает эту, по очереди выкатывая чемоданы на улицу.       Чонгук сидит около двери на корточках, дымя сигаретой. Впрочем, он уже потерял счет времени, сколько он тут сидит. Оглядывая Чимина и его вещи, Чонгук выгибает бровь.       — А мебель?       — Пусть остается, в квартире все есть, — равнодушно пожимает плечами Чимин, притоптывая ножкой в ожидании такси.       — Зачем мне твоя мебель?       — Не нужна? — удивленно вскидывает бровь Чимин. — Хочешь снова спать на полу?       — Хочу избежать лишних встреч. Забирай сразу, чтобы больше не возвращаться.       — Завтра вызову грузовик, — устало выдыхает Чимин. — Когда ты будешь на работе.       — Ключи оставь на столе.       — Как скажешь, — цедит сквозь зубы Чимин, наконец завидев выворачивающую из-за угла машину. — Напиши мне электронную почту Черин или дай номер. Скину ей заявление онлайн. А то опять порвешь.       — Я сказал, что ты придешь к ней лично и напишешь заявление, поблагодарив за работу. Не явишься — каждая секунда зачтется, как прогул, — рыкает Чонгук вместо прощания, громко хлопнув входной дверью.       Он оглядывается по сторонам. Отсутствие побрякушек Чимина вгоняет его в еще большую дереализацию, и Чонгук, снимая кожанку, с силой пинает ни в чем неповинную (теперь уже пустую) подставку под зонтики, что с грохотом падает на пол.       Отвратительный день.