Тамашимаэ

Саске

(20-21 июня, 19 лпрН)

Любые чувства, испытываемые одним человеком к другому,

Оставляют некий след на обоих.

Совсем не обязательно видеть этот след,

Чтобы понимать:

Он на них повлиял, влияет и всегда так или иначе будет влиять.

Пусть никто из нас этого не осознаёт,

Но все мы связаны незримыми нитями.

Они протягиваются до того, как мы узнаём чужие имена.

Они завязываются в узелки до того, как мы раскрываем — даже на самую малость — чужие души.

А насколько хорошо мы знаем свои собственные?..

+++

«— Учиха-сан. Если вы хотите что-то узнать, идите за мной. Второго шанса не будет» Саске кажется, что он всю жизнь ходит туда-сюда по бесконечному коридору. Есть прямой путь, но вместо того, чтобы идти по нему, Саске заглядывает в каждую встречающуюся на пути дверь, и цели его постоянно меняются. А, может, он дошёл до конца коридора, но за ним оказался поворот в следующий — бесконечный лабиринт коридоров и целей. Какая цель правильная? Достойная? Та, что приведёт его наконец к спокойствию и миру с самим собой? Существует ли она вообще? Или ему на роду написано блуждать в коридорах памяти и сожалений? Саске, всё-таки, был прав. Всё опять связано с Мадарой, всё опять тянется корнями из их семьи и от конкретного представителя. Саске не жалеет о том, что у него было с Хинатой. Саске жалеет Хинату, потому что он совсем не уверен в том, что он её достоин. У наследницы клана Хьюга оказывается слишком большое, нежное и понимающее сердце, прямо как у Наруто, в котором нет места той ненависти, что нет-нет, а бурлит в венах Саске, несмотря на внешнее хладнокровие. Кто он, Саске? Зачем он пришёл в этот мир? Быть свободным? Но от чего и как? Какой смысл самого себя убеждать в желаниях, которые он до конца и не понимает даже? Саске, действительно, хочет всё знать, но эти знания каждый раз оборачиваются против него: они, вместо того, чтобы объяснять жизнь и её ценность, только больше запутывают. Храм, возведённый Мадарой, не похож ни на один из тех, что в стране Огня; при этом, каждый орнамент, каждый барельеф чем-то неуловимо напоминает тот или иной элемент, который можно найти в любом из них. Повествующий о солнце, о длинном дне и короткой ночи. О воле Огня, горящей в душе. О тех, кто её способен прочитать. Даже зашифрованную. Даже на другом языке. И Саске шагает по уже знакомому коридору в уже знакомое, скрытое от чужих глаз, помещение. К уже знакомому артефакту. Он не похож на Часы: ни на обычные, ни на песочные; он похож на круглый шар с песком внутри, который и не песок вовсе. Артефакт стоит на обсидианово-чёрном пьедестале, куда Саске поднимается, прислоняя руку к стеклянной поверхности. Песок, словно в обычном, игрушечном снежном шаре, поднимается в воздух и льнёт к пальцам, натыкаясь на прозрачную преграду. Саске уже знает, что «послушники» храма пробовали подготовить артефакт к появлению Саске, но вместо этого сделали только хуже. Эпидемия — следствие их экспериментов, тех самых, которыми занималась вторая группа в Щимо, и которую покрывала первая, с мелкой контрабандой. А третья всё это время была в тени: практически не покидала храм. Почему они выбрали именно Щимо? Мороз и холод? Наверное потому, что никто в здравом уме не сунется в эту страну, которая тем не менее является переходной между теми же Кумо и Хи. И именно поэтому там было больше всего схронов Акацки. Обито. Всё самое очевидное обычно лежит прямо перед носом, но найти спрятанное таким образом зачастую сложнее всего. — Как вы намерены им… — начинает сопровождающий послушник, но Саске кратко цыкает, и тот убирается с глаз долой. Да, Мадара прекрасно вышколил тех, кого оставил следить за этим местом, раз даже их потомки продолжают беспрекословно слушаться Учих. Почему Обито не попробовал повлиять на артефакт? Не нашёл подходящую Шинпи? Скорее всего так и есть. О бабке Накику Саске так и не узнал ничего конкретного, как и о её ребёнке. Кем он приходился Накику: отцом или матерью? Где они родились и жили? Жив ли ещё кто-либо из её родственников, помимо брата, которому хенка не достался? Единственная надежда Саске сейчас — что Ритсуми-младшая согласится на его предложение. Но её здесь нет. Есть только Саске, который закрывает глаза и слушает песню шелестящего песка-не-песка за стеклом огромного шара. Она поёт о том, что все в этом мире связаны так или иначе. И что один-единственный человек способен повлиять на судьбы многих. Два человека — на судьбы всех. А ведь они даже не хотели этого. Точнее, они хотели. Но не этого. Время неуклонно движется вперёд; двадцатое июня скоро станет двадцать первым. Вечер неумолимо готов стать ночью, и Саске понимает, что Накику вряд ли явится. Ему стоит вернуться в Коноху, пока Наруто не явился за ним сюда. Или Какаши. Или, чем ёкаи не шутят, Сакура или Хината. А то и вовсе Карин или Орочимару. Но Саске знает, что никто за ним не явится. Чувствует, словно у него теперь связь не только с тремя девушками, которым он никогда по-настоящему не был нужен, но и со всеми остальными знакомыми и не очень. Возможно, так и есть. Возможно, через прикосновение к артефакту он смог, наконец-то, почувствовать их эмоции в отношении себя: боль, сожаление, гнев, отрицание. Но ведь и хорошее там есть. Принятие. Прощение. Любовь — какой бы она ни была. Даже болезненной. Даже нежеланной. Любовь к другу, который потерялся, но которого почему-то в глубине души они хотят отыскать и вернуть. Здесь, в этой пустой комнате, где нет ничего помимо Человека и Часов, Саске особенно остро чувствует необратимое течение времени. И впервые за долгие, долгие годы он позволяет себе заплакать. Разрыдаться, подобно тому ребёнку, который потерял всю семью, не понимавшего, почему его любимый старший брат лишил его всего самого хорошего и светлого. Даже если бы в этот момент кто-то из послушников решил зайти в помещение, Саске не было бы стыдно за эти слёзы. Именно они ему дарят ту свободу, которую он так отчаянно жаждал всё это время. Саске отпускает прошлое. Он позволяет себе страдать не по семье, не по клану, не по деревне, не по своей личной трагедии даже. Не по несправедливости этого мира. Саске оплакивает ребёнка, который застрял в том кошмарном, нескончаемом дне, и который, несмотря на все попытки из него выбраться, до сих пор так и не смог. После того, как поток слёз иссякает, ему становится так легко, как не было, наверное, никогда. Саске всё ещё может попытаться активировать артефакт, да хоть бы и с помощью риннегана, но он сидит и ждёт, посматривая на песчинки, в каждой из которых мог быть альтернативный мир, столь желанный Мадарой. Вместо того, чтобы как-то влиять на шар, Саске зачем-то подсматривает за теми, кого он знает, за теми, кто ему в той или иной степени небезразличен. Наруто с Ино: они давно спят, в квартире Узумаки, обнявшись так, словно боятся в любой момент друг друга потерять. Какаши, который ждёт Сакуру с дежурства, на лавочке перед госпиталем, с почти завядшим букетом полевых цветов. Сакурой, которая торопится побыстрее заполнить отчёты. Карин с Суйгетсу… так, на это лучше не смотреть. Саске даже подлядывает за противной Икимоно, но та не со своей любимой подружкой, а со старшим Ритсуми и марионетчиком: сидят в горячем онсене и перекидываются, очевидно, шутками, судя по ленивым улыбкам. Саске украдкой ворует самые тривиальные и обыденные моменты других поверхностных знакомых, вроде Абураме, Инузуки и Ли, но среди них он никак не найдёт Ритсуми — Шинпи — которая ему нужна. Её словно не существует в этом мире. В его мире. Чуть дольше, чем на остальных, Саске задерживает взгляд на Хинате. Девушка с идеально ровной спиной сидит на татами в пустой, явно не её, комнате, и печально смотрит на яркую полную луну через приоткрытые сёдзи. Перламутровые глаза без зрачков красиво блестят в серебристом свете ночного светила. О ком она думает? Саске почему-то хочется надеяться, что о нём. Он некрасиво с ней поступил, оставив одну, но он не собирается бежать от ответственности: как только вернётся в Коноху, то поговорит с ней. Подарит ей цветы. И если она ими его отхлестает, то он примет это как данность. Заслужил. Ещё ему нужно поговорить с Сакурой. С Карин. С Суйгетсу. С Наруто. Саске много чего нужно сделать, но в первую очередь решить, что именно нужно сделать с артефактом. И как. Полночь давно пробила. Самый длинный день. Самая короткая ночь. Саске не может этого видеть по часам или по солнцу: тут нет ни окон, ни обычных часов. Он может это чувствовать сквозь свою связь с Часами. — Я думала, ты давно ушёл, — разрезает тишину острый, отрывистый, резкий голос. — Нет. Я ждал тебя. — И откуда ты знал, что я приду? — Я не знал. Я надеялся. Силуэт Накику нечёткий. Она стоит по ту сторону стеклянного шара, а между ними — неторопливо текущий по воздуху «песок» внутри. Интересно, похожа ли песчаница на Сайко? Или они совершенно разные? Саске вот, как и большинство Учих, очень похож на Мадару. И не только внешне. Он тоже почти всю свою жизнь до этого момента гнался за силой. За могуществом. За… призраками. Прошлого. Сколько именно историй связывает их семьи? Неужели только одна? Та, что выгравирована на подвеске, которую Саске до боли сжимает в новоприобретённой руке. «…С любовью…» — Ну вот, я тут. — Ты тут. Что ты решила? Накику колеблется, прямо, как её нечёткий силуэт по ту сторону. Плавной походкой, как у любого ниндзя — тем паче анбу — огибает артефакт и останавливается в паре метров от него. Саске пытается вспомнить сколько ей лет: наверное, примерно столько же, сколько было Сайко, когда… — Давай сделаем это. Вместе. — Теперь в её голосе лишь бесконечная усталость. Ни тени презрения или осуждения. Саске медленно кивает. Поднимается. Протягивает руку, с зажатым в ней амулетом Изуны и Сайко. И, чувствуя в своей широкой ладони чужую, — узкую и прохладную, — на мгновение в страхе закрывает глаза. В их руках теперь будущее если не всего этого мира, то значительной его части. И, конечно, их собственное будущее. У каждого своё. У каждого связанное с кем-то ещё. В том числе с теми, кого они любят.