Тамашимаэ

Мадара

(февраль–июнь, 50 лдрН)

Гоняться за призраками непросто. А Шинпи — самые настоящие призраки. Даже удивительно, как с одной из них Изуна мало того, что завёл знакомство, так ещё и несколько лет умудрялся тщательно скрывать это от брата. Клан Икимоно никогда не интересовал Мадару — главными врагами были Сенджу, а призыватели ящеров не совались в разборки, здраво понимая, что им не выстоять ни против Сенджу, ни против Учих. Да и зачем сражаться за господство тем, кто не стремится стать во главе? Это Хьюги вот не против выпячивать груди колесом и орать о своей чуть ли не божественной уникальности. Но на территориях клана Икимоно, оказывается, скрывался другой, куда более интересный. Для планов Мадары, по крайней мере. Жаль, всё-таки, что брат раньше не рассказал о своей… подружке. Кеккей-генкай, способный преображать чакру, вливать в неодушевлённые предметы, и кто знает на что ещё способна девица. Это — то, чего Мадаре не хватает, чтобы закончить работу над артефактом, могущем изменить мир. А он всё голову ломал как бы его активировать. Ещё, конечно, предстоит отловить хотя бы одного хвостатого демона, но с шаринганом он справится. В себя Мадара верит как ни в кого другого. Неудобно, что соорудить храм пришлось на территории Ю, но что поделать — в стране Огня какой угодно клан может случайно наткнуться и занять территорию, потом ещё обратно отбивать бы пришлось. Хранить артефакт в клановых землях тоже не вариант — не всем своим соплеменникам Мадара доверяет, а Часы — его уникальное детище, и доступ к нему он планирует ограничить. Желательно, только собой, сразу после того, как сможет активировать. К тому же, он и так понимает, что старейшины клана не придут в восторг от того, что кто-то решил взять контроль над временем. Суеверия — глубоко укоренившаяся зараза, и если старики готовы на многое, чтобы победить, то далеко не на всё. Не на то, чтобы бросать вызов самому мирозданию уж точно. — Тебе не надоело торчать тут? — Изуна фыркает и чихает, заглядывая в архив. — Не надоело. Должно же хоть что-то про них быть, чёрт. — Я уже жалею, что рассказал тебе про Сайко. — А я жалею, что вы больше не общаетесь. Ну вот что тебе мешало… — Не начинай снова, — в спокойном голосе младшего брата прорезаются столь непривычные железные нотки. — И пообещай мне, что не станешь её втягивать в… ну, что бы ты там ни задумывал. — Ничего обещать не могу, — Мадара оборачивается, отмечает, как тонкие брови Изуны сводятся к переносице, и вздыхает. — Я не собираюсь делать с ней ничего страшного. Предложу… взаимовыгодное сотрудничество. Или шантажом уговорит, найдёт способ. Сначала её саму найти надо. Штурмовать поместья Икимоно — не вариант, не один же он туда пойдёт, а у остального клана сейчас одна забота: Сенджу. Кроме того, у Сайко ещё есть старшая сестра, одна из тех, что выжила. Иронично на самом деле: и Шинпи, и Учих в одной из главных ветвей было по пятеро, а осталось по два. Насколько знает от Изуны Мадара — Шинпи вообще можно теперь пересчитать по пальцам одной руки. Но две уже есть, и, возможно, ему повезёт, и Мадара наткнётся на самую талантливую с хенка. И, конечно, всё выходит не так, как надеялся Мадара. Хотя Сайко он всё-таки заполучает. Для этого всего лишь пришлось на время обезвредить вредную Икимоно Изэнэми, с которой Шинпи связана. Ничего, та и не вспомнит пару неделек о подружке, а Мадара за это время надеется успеть. Он ведь уже придумал и как коварного лиса заманить в ловушку и подчинить. А Изуне незачем знать, что его подружка у брата. Возможно, позже расскажет. Потому что отпустить Сайко придётся — на то, чтобы работать вместе ей пришлось согласиться, а вот с артефактом выходит проблема. Активировать и управлять им могут лишь они вдвоём, точнее, только представители Учиха и Шинпи вместе. Мадаре это не нравится, но выбора нет. Либо так, либо никак. Лучше сделать и потом пытаться разобраться может ли он обойти систему, чем ничего не сделать вообще. Мадара — человек действия, а не глубоких и по сто раз взвешенных решений. — Ты можешь работать быстрее? — Не могу, — огрызается девушка. Сколько ей, двадцать два? Хотя выглядит старше: видимо побочный эффект использования кеккей-генкай в больших количествах. Пусть она и тянет чакру из лиса, наверняка такое даётся непросто. — Я никогда ничего подобного не делала, а ты просишь меня почти полностью мало того, что преобразовать тип чакры, так ещё и настроить артефакт. — Ты же настраивала свою связь с Изэнэми. — Одно дело связать себя с человеком. Другое дело попытаться связать всех, ещё и во времени и пространстве. Зачем это нужно вообще? — Не задавай вопросов, на которые я не отвечу. Естественно, связывать людей просто так, для потехи, Мадаре не нужно. Мадаре нужно потом перенастроить артефакт так, чтобы можно было, ухватываясь за эту связь, с помощью шарингана менять реальность. Для его клана — и для Мадары в частности — это откроет великие возможности. И всё же, что-то идёт не по плану. Он отвлекается, Кьюби сбегает, Сайко выжата до предела без подпитки Икимоно. Артефакт они оставляют в храме, под присмотром послушников, которых Мадара отбирал самостоятельно. Такие не предадут, а, если вдруг Мадаре не удастся воспользоваться артефактом, то будут хранить до тех пор, пока не воспользуется его потомок. Или Изуна, на худой конец. Мадара отпускает Сайко, предварительно обмениваясь с ней печатями тайны. Собственная разрешает открыться только Изуне — это было, как ни странно, условие Шинпи, а не его. Только Изуна не сможет воспользоваться артефактом — он погибает в схватке с Сенджу Тобирамой. Нет, нет, нет. Этого не может быть, Мадара не может остаться один. Только не без Изуны. Брат был слишком мягок для Учих, но он был его братом. Любимым. Это он должен был жить, продолжать род, а не Мадара. Да и сам Мадара теперь уже сомневается, если сможет иметь детей. Что ж, клан многочисленен, а искать себе невесту в его планы в принципе не входило. Сайко появляется на пороге поместья как самый настоящий призрак: сотканная из тумана. Её болотного цвета глаза с золотистым ободком у зрачка сейчас светятся болотными же огоньками на глади ночного озера: призвала проводника, инка, и только Мадаре позволила себя увидеть. — Как так вышло? — бледными губами спрашивает девушка. — Как так? — горько усмехается Мадара, сидя перед гробом, в котором лежит тело брата. — Мы на вечной войне, девчонка. Хорошо, что ты тут. Мы можем… можем изменить его судьбу. Да, вернуть Изуну. — Что ты… — Артефакт. Я могу его перенастроить, — сообщать ей свои планы глупо, но Мадара в отчаянье. И почти уверен, что её помощь не будет лишней. — Могу сделать так, чтобы повернуть время вспять. Если он… если Изуна ещё не ушёл в Джодо навсегда. И Сайко соглашается участвовать в его очередном безумном плане. Сама же признаётся, что у Икимоно ей больше нет места. Там осталась её сестра, на хрупких плечах которой теперь лежит обязанность продолжить род. Сайко думает — потому, что так будет лучше. Мадара знает — потому что Сайко он больше уже не отпустит. Перед тем, как покинуть поместье, в котором лишь тело его брата, — но не душа, — Мадара смотрит на медальон, который качается у Сайко на груди. Он уже знает кто ей его подарил. — Оставь здесь. Девушка смотрит вопросительно, но, прослеживая за взглядом тёмных глаз, послушно и без единого вопроса снимает подвеску. Кладёт прямо в гроб — в руку мертвеца. Вернуть Изуну не получается. Даже когда Мадара отдаёт почти всю свою чакру. А вот его имя золотом вспыхивает на коже Сайко — аккурат в том месте, где он крепко, пусть и из последних сил, держит её за запястье. — Какого чёрта? — воет Мадара, не пытаясь утереть кровь, которая льётся у него и из глаз, и изо рта, и из носа. — Почему… — Потому что, — тяжело дыша, медленно говорит Сайко. Сама выжата до предела. — Подобных артефактов не должно существовать. Она хотела его убить. Но в итоге умирает сама, потому что Мадара не готов покинуть этот свет. К чёрту всё, он заберёт глаза брата и будет жить за них двоих. Возвращаясь в поместье, Мадара выдёргивает из мёртвых бледных рук Изуны медальон и зашвыривает в дальний угол — печально звенит какая-то дурацкая вычурная глиняная ваза, подаренная клану прошлым даймё, которую бесполезная бижутерия не расшибла вдребезги, к его глубокому сожалению. Столько планов, столько надежд — и всё зря. Из-за тупой девчонки, которая назло ему в последний момент решила сыграть в свою нелепую геройскую игру, за что и поплатилась. Что ж. Пусть будет так. Мадара смотрит на собственную правую руку в отвращении: там, на плече, тошнотворным чёрным пятном и тонкими паутинными шрамами выведено имя. Сайко. Метку-клеймо он будет видеть на коже до конца своей жизни. Как и тонкий силуэт девушки в облаке пышных золотистых волос: каждую ночь, закрывая веки и про себя молясь о том, чтобы хоть раз уснуть без кошмаров.

Тсунаде

(20 лдрН — 19 лпрН)

Тсунаде отправляет Джирайю в полет точным ударом в нос. Она не чувствует ни капли угрызений совести — на самом деле чувствует, не монстр же она какой — из-за этого. Джирайя, в конце концов, сам виноват. Кто его просит постоянно пошлить и клеиться к ней? Ее это бесит, да и, к тому же, она не хочет быть с кем-то насильно связана. То, что у нее на лодыжке черным росчерком красуется его имя, не играет никакой роли. Тсунаде знает Джирайю с детства, знает, что тот из себя представляет, и отказывается накидывать себе на шею эту петлю. Да она с ума с ним сойдет; он ее доведет своими выходками, и ничего хорошего из этих отношений не выйдет. Она в этом уверена, поэтому упорно отказывает ему, не желая слушать нелепые признания в любви. Про парную связь Тсунаде тоже молчит, отмахиваясь от Джирайи всякий раз, как он спрашивает, где именно находится его имя на ее теле. Откуда у него такая непоколебимая уверенность, что они связаны, она не знает. С другой стороны, Джирайя всегда отличался богатой фантазией: сам придумал, сам же и поверил. Джирайя ей не подходит, что бы там ни было на их телах. Вот это Тсунаде точно знает, потому что понимает себя, понимает его и прекрасно видит свое будущее. У нее есть планы и цели, а ветреный товарищ по команде никак не может стать ей ни поддержкой, ни опорой во всех планируемых начинаниях. Вот Дан — совершенно другое дело. Тсунаде впервые в жизни влюбляется и не находит в своем избраннике ни единого изъяна. Он становится ее утешением и после гибели брата: они понимают друг друга с полуслова, у них одна беда на двоих, так разве они не идеальная пара? Словно чувствуя, что Тсунаде находится в шаге от счастья, Джирайя отступает. Поначалу это даже обидно, потому что она привыкла получать от него внимание, да и приятно было видеть в его глазах обожание, но Тсунаде быстро давит странное чувство в груди. Это ведь хорошо, что Джирайя успокоился, правда? Он не докучает ей, не зудит под ухом и не достает идиотскими приставаниями. И, все же, ее сердце пропускает удар, когда на годовщину гибели Наваки Тсунаде видит его у могилы. Дан на миссии, поэтому он не может составить ей компанию в этот тоскливый день. Она была полна решимости посидеть перед надгробием одна, но Джирайя уже тут, и Тсунаде соврет, если скажет, что ей не становится чуть легче. Джирайя, словно чувствуя ее, оборачивается и широко улыбается, хотя взгляд у него и не сказать, что особо веселый. Он рад ее видеть, но не рад ситуации. Тсунаде нервирует, что она так хорошо его читает, а метка на ноге начинает ныть и пульсировать. — Я решил навестить мальца, — говорит Джирайя так, словно он тут именно ради Наваки, а не потому что Тсунаде позорно разрыдается, если останется наедине с младшим братом. — Не знала, что ты вернулся в Коноху. Надолго? — Тсунаде приседает на колени перед могильной плитой и ставит цветы в пустую вазочку. Видимо, Джирайя успел выбросить прежний, успевший завять, букетик. — Посмотрим, — уклончиво отвечает Джирайя тем самым тоном, который нервирует Тсунаде. У него, понимает она, появились от нее секреты, хотя прежде он ничего не скрывал. Тсунаде молчит, просто смотрит несколько долгих минут на высеченное на плите имя брата. Наваки нравился Джирайя, а вот Дан, наверное, показался бы ему скучным. Она не знает этого точно и только предполагает, и мысль о том, что самый близкий и дорогой ей человек не одобрил бы ее отношения, больно колет в сердце. — Я собираюсь выйти за него замуж, — говорит Тсунаде, чтобы задеть Джирайю. Она знает, что это его как минимум расстроит. Как иначе, когда он все еще любит ее? Ей не нравится быть жестокой, но сейчас, когда она недовольна собой, то ищет причину быть недовольной кем-то еще. Раз Джирайя рядом, почему бы не перевести стрелки на него? — Знаю. Позовешь на свадьбу? — Тсунаде поднимает голову и видит, что он улыбается. Джирайя подает ей руку, хотя в помощи подняться на ноги она не нуждается. Тсунаде все равно вкладывает свою ладонь в его, позволяет ему притянуть ее к себе и коротко обнять. Он пахнет дымом костра и грушами, домом и детством. В уголках глаз почему-то щиплет. — Я надеюсь, что ты счастлива, но я все равно люблю тебя больше всех на свете. Тсунаде ничего не отвечает и заводит разговор об Орочимару. Она не хочет звать Джирайю на свою свадьбу, потому что не сможет не думать о нем, даже несмотря на любовь к Дану. Тупая метка на ноге будет бесить ее все то время, что Джирайя будет рядом. Она что-нибудь придумает, чтобы его не было. Может, запланирует торжество тогда, когда он точно не сможет сорваться с миссии в Коноху. Планы, как оказывается, Тсунаде строит зря. Вскоре она снова стоит на кладбище, но на этот раз перед свежевырытой могилой Дана, и в этот раз с ней не Джирайя, а Орочимару. Он молчит, стоя за ее спиной, не предлагает слов утешения, не сжимает ее плечо. — Когда ты уйдешь? — тихо интересуется у нее сокомандник. Тсунаде неопределенно пожимает плечами: может, завтра, а, может, через неделю. В Конохе ей нечем дышать, все напоминает о гибели близких и друзей. Родная деревня становится могильником, в котором ей страшно находиться. — Я сообщу Джирайе, он… — Не нужно никому сообщать. Особенно ему, — резко обрывает Тсунаде. — Хочу побыть одна. — Хочешь быть одна, — поправляет Орочимару. — Мне всегда казалось, что ты его не заслуживаешь. — Может и так. Какая теперь разница? Какая разница, если она уже вдова? Какая разница, если Тсунаде замыкается в себе и в своем горе? Она покидает Коноху, взяв с собой лишь племянницу Дана, которую берется обучать. Практиковать-то она все равно уже не может: один вид крови вызывает у нее приступ паники. Тсунаде знает, что должна перебороть это, но не хочет. Все в ее жизни идет не так, как она хотела, поэтому она не желает сражаться. Она могла бы строить жизнь дальше. Могла бы обратиться к Джирайе, позволив ему собрать ее обратно по кусочкам. У него бы получилось, знает Тсунаде, но отказывается подпускать к себе кого-то слишком близко. Встреч с ним она избегает, хотя и знает, что Джирайя следит за ее передвижениями. Он всегда готов быть рядом, но она — нет. Он теряет своих учеников, хоронит самого любимого, Минато, чей сын должен был бы стать ему внуком. Тсунаде вспоминает улыбчивого светловолосого мальчишку. Джирайя всегда любил детей, старался помочь каждому сироте, и в итоге не сберег тех, кто был ему дороже всего. И что же теперь? Он так же улыбается, как и раньше? Тсунаде вот не может. Она даже поддержать его не может, хоть и понимает, что Джирайе тоже должно быть тяжело. Он остался один, покинутый и ею, и Орочимару. Все-таки, она действительно не заслуживает его. Что только он видит в ней? — Ты лучше, чем думаешь, старушка Тсу, — с усмешкой говорит ей Джирайя в день инаугурации. Тсунаде сама не понимает, как соглашается вернуться в Коноху. Она столько лет ходила потерянной, а тут вдруг увидела в высокой траве правильную дорогу. — Коноха будет процветать, учитель бы тобой гордился. — И тобой, — Тсунаде хочет потянуться к руке Джирайи, но вовремя ловит себя. Время для нежностей давным-давно прошло. Она действительно уже старушка, хоть и молодится, не давая морщинам появиться на лице и на теле. — Мной? Не смеши, это вы с Орочимару были его любимчиками, а я — сплошным разочарованием. Джирайя хохочет, а у Тсунаде ком становится посреди горла. Он не разочарование, это неправда, это совсем не так. Метка жжется, но Тсунаде уже привыкла ее игнорировать. Она обещает себе поговорить с Джирайей позже, еще не зная, что возможности сделать это ей так и не представится. Они договариваются о свидании, на которое Тсунаде непременно согласится. Она даже делает ставку на проигрыш Джирайи, потому что никогда не выигрывает. Ей не везет ни в картах, ни в костях, — но не везет и в любви, вот ведь гадство! — поэтому она почти уверена, что все будет хорошо. Почти уверена и потому не спит ночами, обещая себе, что все изменится, когда Джирайя вернется. Он же всегда возвращается, как может быть иначе! Может. Слезы стекают по ее щекам, обжигая кожу так, словно они кислотные. Не вернется. Умер. Все. У Джирайи нет могилы, потому что тела его не возвращают в Коноху. Она велит выгравировать его имя на памятнике героям деревни, и пьет. Пьет, пьет, пьет, чтобы заглушить боль и тоску. Пьет, чтобы не чувствовать тоски и злости, потому что Джирайя даже во сне к ней не приходит. Глупо, но на войне она надеялась увидеть его. Вместо него появляется Дан, дарит ей возможность выжить и свое благословение, но это не то, и Тсунаде слишком поздно понимает, какой же дурой она была. — Знаешь, мы оба его не заслуживали, — говорит она Орочимару. Метка на ее ноге горит золотом — поначалу в ее душе вспыхивает надежда, что Джирайя жив, но нет. Это аномалия, это издевательство, это очередное напоминание о том, что она потеряла по своей же глупости. — Если хочешь поговорить об этом, то я могу позвать Суйгетсу, — сухо предлагает Орочимару, но Тсунаде видит, как дергаются уголки его губ, на мгновение опускаясь в горечи. Тоже скучает, даже если и не признается в этом никогда в жизни. — Не хочу. Хочу, чтобы это пропало. — Тсунаде кривит душой, когда кивает на свою ногу. Это последнее, что осталось у нее от Джирайи, и на самом деле она хочет, чтобы эта частичка и дальше была у нее. Ночью ей снится его заливистый смех, а подушка, как ей кажется, пахнет грушами, но это все — плод ее воображения. Несбыточный, но такой желанный сон.

Карин

(20 июня, 19 лпрН)

Как ни удивительно, Карин скучает по Сакуре. Они не подруги, нет, у Карин вообще нет друзей, но… может она просто бежит от собственных желаний? Она аккуратно, так чтобы никто не заметил, кидает взгляд вправо, на развалившегося на красном диване Суйгетсу. Он дремлет, — или делает вид, что дремлет, с ним иногда не угадать, — и его расслабленное лицо её умиляет до такой степени, что губы чуть не складываются в улыбку. Позорище. Карин вздыхает и возвращается к своим записям, но в лабораторном журнале видит не собственноручно написанные буквы, а проклятое лицо, обрамлённое белоснежными локонами. Удивительно, но даже метка её почти не беспокоит больше. Она всё ещё есть, всё ещё бесит Карин своим местоположением, но треклятая рыбина уже давно вытеснила из её головы все мысли о Саске. Саске ей по-своему жаль, но помогать она ему больше не планирует. Допомогалась в своё время — мало того, что едва не умерла, от его же рук, так ещё и в тюрьму загремела. Не то чтобы себя Карин считает хорошим человеком, но… А вот Суйгетсу — тот ещё герой, чтоб его. Поразительно просто, как такое кровожадное скользкое существо из Кири умудряется при этом быть верным, находчивым, сострадательным… — Рыбка моя, у меня что-то на носу? Или ты так мечтательно на него смотришь, планируя откусить? Или ты не про нос думаешь, а… — Заткнись! — рявкает Карин, тут же покрываясь красными пятнами. Почему она смотрит на его нос? Она же в журнал глядела! — Значит, ты опять балду гоняешь. Лучше бы помог Джуго. — Джуго сам разберётся с заданием Змея. — Суйгетсу лениво приподнимает руку и вяло машет в неопределённом жесте. — Давай я лучше помогу тебе. — С чем это? — Выпустить пар, — ухмыляется Хозуки с куда большим энтузиазмом. — Ты же знаешь, я умею. Без меня ты бы тут плесенью давно покрылась. Карин закатывает глаза и не отвечает. Он ей не устаёт напоминать об её «тухлости» чуть ли не каждый день. Даже признался недавно, что его любимое хобби — её доставать. Ну, для клоуна по призванию самое то. Почему только ей этот клоун так запал в душу — секрет, покрытый мраком. Не потому ли, что прекрасно Карин осознает причины, по которым Суйгетсу торчит в логове столько ненавистного Змея? Сейчас он внезапно подбирается, становится серьёзным и смотрит пронизывающе — так, что у Карин мурашки по спине бегут. А взгляд невольно возвращается… нет, не к лицу, а к крепким мускулам, которые не скрывают короткие рукава его майки. Поэтому начало предложения Карин умудряется прослушать. — … может, это и не так плохо? — Что? — Селёдка, я с удовольствием помогу тебе отвлечься от дел, — вздыхает мечник. — Совсем себя загнала со своей наукой. Тебе стоит почитать более развлекательную литературу. — Есть дневник какого-то родственника Саске, — рассеянно отзывается Карин. Точнее, копия, того самого дневника, который она так и не расшифровала полностью. Зачем ей чужие семейные тайны? Тем более, связанные с Учихами. Но, судя по виду Суйгетсу, речь он завёл как раз об их общем «товарище». — Ты ведь понимаешь, что он задумал? — оправдывает догадки Суйгетсу, повторяя то, что она упустила, любуясь им, как идиотка. — Мне для этого и дневник не нужен. — А ты вообще откуда знаешь о том, что там? — Карин, — Суйгетсу редко зовёт её по имени, и почему-то это страшно. Как будто Хозуки чувствует беду. — Ты, может, и считаешь, что я тупой и слепой, но я за один сеанс нашего с Мстителем общения прекрасно понял, что у него на уме. Саске, знаешь ли, никогда не умел и не хотел особо скрывать своё отвратительно правдивое отношение ко всему вокруг. О словах Суйгетсу Карин думает весь вечер, даже решает больше не возвращаться к работе, учитывая, что Орочимару-сама она не нужна, а в лабораториях не происходит ничего из ряда вон выходящего. Долгие два часа, уже лёжа в кровати, Карин вертится, то отбрасывая тяжёлое пуховое одеяло, то снова натягивая чуть ли не до макушки. В подземелье всегда прохладно, но сейчас ей зябко не из-за температуры, а из-за поселившегося теперь уже в ней недоброго предчувствия. Карин активирует свои сенсорные способности: Орочимару-сама у себя, Джуго тоже, и только Суйгетсу, тунец этот неугомонный, почему-то в стороне кухни. Карин откидывает в очередной раз одеяло, тянется за очками, суёт ноги в мягкие тёплые тапочки и шлёпает посмотреть чем занимается этот поборник вкусной и здоровой пищи. Неужели попёрся на ночной дожор? Суйгетсу разговаривает с парнем в маске анбу. Это не Выдра, которого Карин мельком заметила пару раз возле схрона, видимо, какой-то подчинённый. Либо самого Выдры, либо Хокаге. Она покорно ждёт, не приближаясь сильно, пока они закончат разговор, затем подходит к Суйгетсу и требовательно хватает за локоть. — Что ему нужно? — Да так, поделился последними сплетнями, — беспечно бросает парень, но лицо у него хмурое. Карин хочется протянуть палец и разгладить морщинку у него на лбу, провести по светлой белесой брови… — Ночью? — вместо этого спрашивает она. И получает хитрый, быстрый взгляд необыкновенных фиолетовых глаз. — Ну, беднягам, которые за нами тут следят, больше нечем заняться интересным ночью. А вот я бы мог скрасить твою, селёдочка. — Скрась. Лица синхронно вытягиваются у обоих. Суйгетсу даже роняет на пол то, что у него было в руке — Карин и не заметила, но он всё это время держал небольшой свиток. Она наклоняется за ним, пытаясь скрыть шок от собственного согласия и одновременно подсмотреть, кто же там пишет Хозуки в обход неё. В свитке только почеркушки, написанные рукой Накику — её почерк Карин запомнила, ей не понадобилось много времени, ведь, в отличие от многих знакомых Карин, у неё он очень аккуратный и красивый. — Это что? — Это… — Суйгетсу аж краснеет, потом тяжело вздыхает и протягивает руку. — Ничего особенного. Попросил Тосакин оставить пару слов о хенка. — Зачем? У Орочимару-сама есть записи, если тебе надо, могу попросить его. — Тут личное. — Насколько личное? — прищуривается Карин, но отдаёт свиток. И не даёт Суйгетсу съехать с неприятной темы в попытке вернуться к предыдущей. — Личное не того рода, о котором ты подумала. — Да ну? — Ну да. Это… для нас. — Для вас? — Селёдка, — стонет Суйгетсу. — Там сюрприз, понимаешь? Для тебя. От меня. А теперь давай оставим эту тему. Карин даже не представляет, что может быть за сюрприз для неё, связанный с хенка, но покорно затыкается. У неё нет желания сейчас собачиться, да и она устала на самом деле, хоть и сна ни в одном глазу. Они неловко замолкают посреди коридора у кухни и, кажется, оба не знают куда себя деть. И как так выходит, что секундой спустя Суйгетсу уже прижимает её к стене, подхватывая под ягодицы, а Карин с энтузиазмом цепляется ногами за его талию, она даже не смогла бы объяснить. Поцелуй выходит отчаянный — она о таких никогда не мечтала, даже с Саске, в её воздушных замках всё было нежно и невинно, а не так, словно может закончиться в любой момент, а она вот-вот помрёт от нехватки воздуха. Зачем воздух, когда у неё есть вода? Человек, который может в любой момент стать лужей, и Карин совсем уже не против в ней утонуть. Пока он, конечно, челокек: с удивительно тёплой и гладкой кожей; такой любая девушка позавидует, а тем более Карин с её бесчисленными шрамами. Вспоминая о них, она на секунду теряется и застывает, но глупые страхи и смущение почти сразу вылетают из головы, потому что большим пальцем Суйгетсу невесомо как раз поглаживает один у неё под коленкой, и волна удовольствия и щекотки электрическим всполохом прошивает её всю. Как и когда они оказываются в его комнате, Карин тоже не отображает. Ей почему-то так невыносимо хорошо, что хочется плакать, и чувствуя мягкие губы Суйгетсу на животе, Карин задаётся вопросом: если так ощущается желание с тем, с кем она не связана, что могло бы у неё получиться с Саске? Ничего, конечно, она всегда это знала, и давно уже не хочет ничего такого. Лишь бы проклятое имя на лбу пропало, было бы и вовсе прекрасно. — Я сделал тебе больно? — пугается Суйгетсу, замечая, что она всё-таки плачет. Карин усмехается и отрицательно мотает головой — нет, больно она только сама себе делала. А тунец, наоборот, никогда ей не сделает больно. Несмотря на то, сколько она сама над ним в своё время издевалась по приказу Орочимару-сама, и это даже не считая всех тех моментов, когда его лупила по собственной воле. И ещё будет лупить. А он будет ей позволять. — Не знаю, что там у тебя за сюрприз, — говорит Карин, устраивая голову на его на удивление загорелой груди. — Но уверена, он мне понравится. — Не зарекайся, — хмыкает парень, мигом успокаиваясь. Карин засыпает, теперь уже без тревоги, и думает о том, что надо бы пригласить Сакуру в схрон. Не для дел, а просто… ей тоже хочется с кем-нибудь посплетничать.

Хината

(20 июня, 19 лпрН)

— У меня появилось имя, — убийственно спокойным голосом сообщает Ханаби во время обеда. Они, как и договаривались, встретились в кафе, открывшемся в Конохе относительно недавно. Хината здесь впервые сегодня, а вот ее младшая сестра со своими друзьями уже успела облюбовать это место. Ханаби вообще стала очень самостоятельной. Хината даже не поняла, когда это случилось, хотя все метаморфозы младшей сестры проходили как-то незаметно и неожиданно для нее. Из ласковой малышки Ханаби сначала превратилась в целеустремленную и замкнутую девочку, которая теперь стала спокойной и уверенной в себе девушкой. Она больше не прячется в клановом поместье, занятая только тренировками. Хината рада, что у сестры появились друзья и какие-то увлечения. Только почему она так быстро выросла? — В самом деле? И чье же? — осторожно спрашивает Хината, подкладывая Ханаби в тарелку овощей и шиитаке. Она никогда не любила морковь, но вот грибы ела охотно. — Это неважно. Просто хотела поделиться, вот и все. — И… ты ничего не планируешь с этим делать? Хината вспоминает, как сама ждала появления имени, представляя, как будет обводить его пальцами, мечтательно вздыхая. Она надеялась оказаться связанной с Наруто, строила планы и мечтала о том дне, когда сможет рассказать ему о своих чувствах и узнает о взаимности. Этого не произошло: у Наруто другая пара, с которой он счастлив, у нее самой на теле другое имя, да и не сложились бы у них отношения. Хината смотрит на Наруто с Ино и понимает, насколько же, по правде говоря, не подходит ему. Интересно, у Ханаби та же ситуация, раз она не хочет называть имя того, кто является ее парой? — Планирую. Но не сейчас, — туманно отвечает Ханаби, пережевывая кусочек гриба. — Он старше. — Намного? — Нет, но для него я пока ребенок. — Я его знаю? — Знаешь. — Это… — Мы не будем играть в угадайку. Ты не поймешь, кто это, а я пока не хочу говорить. У Ханаби взгляд Неджи. Твердый и уверенный, спокойный и прохладный. Как же они похожи! У Хинаты привычно ноет сердце, как случается с ней всякий раз, когда она вспоминает покойного двоюродного брата. Сколько бы она отдала, чтобы вернуть его! Без Неджи тяжело, но только потеряв его, она осознала, как же без него ей порой одиноко. — Я просто беспокоюсь о тебе. — Знаю, но лучше тебе беспокоиться о самой себе. — О чем ты? — Когда ты поговоришь с отцом? — Он что-то тебе сказал? — Ты же сама знаешь, что он ничего не говорит, он многозначительно молчит и грустно вздыхает. Хината опускает взгляд на свою тарелку и давит в груди вздох. У нее нет никакого желания разговаривать с отцом после их ссоры, но она прекрасно понимает, что избегать его до скончания веков не сможет. Они обсудят случившееся между ними, просто не сейчас. Потом, когда она обретет душевное равновесие и сможет мыслить трезво, потому что в их ссоре и она по-своему была неправа. Хината выросла и не хочет следовать всем заповедям древнего и уважаемого клана Хьюга. Им нужно меняться, и куда быстрее, чем хотят старейшины. Хината не станет послушно следовать их указаниям, она тоже человек со своими мыслями и убеждениями, и если ей что-то и стало ясно за ее недолгую жизнь, так это то, что себе изменять нельзя. — Я обещаю, что мы поговорим с ним. — Не торопись. — Ханаби касается пальцами ее руки. — Я больше за тебя переживаю, чем за него. Когда будешь готова, не раньше. — Спасибо. — Хината благодарно улыбается. Остаток обеда они проводят обмениваясь новостями и не затрагивая больше никаких грустных и тяжелых тем. Вечером Хината решает заглянуть к Куренай-сенсей, потому что ей действительно нужно с кем-то поговорить. Ее мысли возвращаются к Саске и проведенной с ним ночи. Вроде ничего необычного не произошло, ей не за что стыдиться — они ведь взрослые люди, отдававшие себе отчет в происходящем, пускай их разум и был несколько затуманен алкоголем — и не о чем волноваться. И, все же, какой-то странный осадок на ее душе остался и никуда не уходит. Жалеет ли она о близости с Саске? Нет. Хотела бы она повторить? Может быть. Думает ли о чем-то больше? Она не знает. Хинате неприятно это признавать, но она запуталась в себе и в происходящем, и ей нужна помощь кого-то более опытного. С кем еще ей говорить, как не с любимой наставницей, которая всегда и во всем ее поддерживала? Куренай-сенсей встречает ее тепло. Она всегда рада видеть что своих учеников, что учеников покойного Асумы-сенсея. Двери ее дома всегда открыты для них, они желанные гости, и Хината чувствует себя в уютной квартире Куренай-сенсей куда свободнее, чем в огромном поместье клана Хьюга. — Я очень рада тебя видеть. Чиву забрал Мираи, так что мы можем спокойно посидеть. — Куренай-сенсей разливает фруктовый чай по стаканам. Хината помнит, как переживала ее наставница после смерти супруга. Хорошо, что она двигается вперед и строит новые отношения: Чиву-сенсей — прекрасный человек, и Мираи он искренне любит. Хината поворачивает голову и находит взглядом комод с фотографиями: на одной их команда, на другой Асума-сенсей, на третьей Мираи в очаровательной вязаной шапочке. Рамок все больше и больше, какие-то стоят здесь, другие висят на стене, и все они рассказывают историю жизни Куренай-сенсей и ее семьи. — Отдыхаете? — Хината снова смотрит на Куренай-сенсей. — Хотя вы никогда не выглядите уставшей. — Тебе так кажется. Но мне правда везет, что Мираи спокойная. Она совсем на меня не похожа, мои родители жаловались, что в первый год моей жизни спали урывками. — Мираи любит поспать. — Асума тоже любил. В этом они с Шикамару были удивительно похожи. — Поэтому и Мираи с ним ладит. — Верно. — Куренай-сенсей улыбается шире, обхватывая обеими ладонями чашку. — Тебя что-то тревожит, Хината. По глазам вижу. Давай воспользуемся случаем и поговорим, потому что я не знаю, когда нам в следующий раз так повезет. Хината делает глубокий вдох и начинает рассказывать. Ей неловко делиться чем-то настолько личным, но это Куренай-сенсей, которая и так знает о ней все. Она одна и может помочь ей разобраться в этом хитросплетении чувств и желаний. Да и, честно говоря, все свои секреты Хината никому больше не желает доверять. Она рассказывает об имени, которое наконец-то появилось на ее теле, об Ино с Наруто, на которых была обижена, — особенно на Ино, с которой теперь делиться чем-то сложно, ведь она не доверилась ей, когда могла, — о Саске, к которому даже не симпатией прониклась, а каким-то пониманием, что ли. Особенно много она говорит как раз об Учихе, с которым сблизилась еще до того, как увидела на себе его имя. Куренай-сенсей внимательно слушает и не перебивает, только время от времени что-то уточняет и переспрашивает, чтобы ничего не упустить. Под конец рассказа Хината чувствует себя уставшей, опустошенной даже, но это такое невероятное облегчение, что словами не передать! У нее словно гора с плеч падает, настолько легко ей становится. Она и не думала, что ее так много всего тяготит. — Ты больше не думаешь о Наруто? — Куренай-сенсей подливает им чай и придвигает к Хинате тарелку с печеньем. — Думаю, но не так, как раньше. Не знаю, как объяснить: мне казалось, что мы будем вместе, я мечтала об этом, а теперь… — Теперь ты скучаешь по старым мечтам и простоте, но понимаешь, что это не то, что тебе нужно. — Да, как-то так. — Когда я думаю об Асуме, то испытываю нечто подобное, — после небольшой паузы признается Куренай-сенсей. — Я любила его, всегда буду любить, мы были вместе столько лет, у нас прекрасная дочь, но я не уверена, что мы смогли бы продержаться как семья. Не все отношения выдерживают проверку временем. Хината представляет себя с Наруто и кивает. Ему бы стало скучно, а ей тяжело. Наруто нужно не просто внимание, ему необходимо сиять, и Ино прекрасно подходит ему, потому что она и сама такая же яркая и бесстрашная. Хината бы так не могла, она не сумела бы стать ему подспорьем. Но вот с Саске у нее может что-то выйти. Дело не в имени, не в их связи, а в неком сходстве. Они оба — выходцы двух старых кланов с богатой историей. От них многого ждали и ждут, и они оба не оправдали ожиданий окружающих. Им нравятся одни и те же книги, им уютно молчать в компании друг друга. И Хинате понравились его прикосновения и поцелуи, даже если все и вышло неловко и поспешно. — Ты можешь решать что-то только за себя, не давай именам влиять на твое решение, — советует ей напоследок Куренай-сенсей. — Только ты лучше всего знаешь, что тебе нужно. Связь — это хорошо, но и без нее можно прекрасно прожить долгую и счастливую жизнь. Хината кивает и думает о том, что она действительно хочет прекрасно жить. Она хочет быть счастливой рядом с человеком, способным ее видеть. Если им окажется Саске, то это будет хорошо. Если нет, то ничего страшного. Она дождется его, и они обязательно поговорят, а пока лучше не забивать голову всякими глупостями. Хватит и того, что она столько лет провела в погоне за несбыточной мечтой.