нитью красного свитера

Тающий с ботинок снег, остающийся незамысловатыми дорожками на кафеле, напоминает о коллапсе белых хлопьев за окном. Декабрьский снегопад для Нью-Йорка не такое частое явление, поэтому толпы людей, искрящих детской радостью, оседающей в промокших капюшонах, заполоняют центральные улицы в попытке выхватить кусочек пирога рождественского настроения. Если честно, иногда Минхо кажется, что он один не рад зимним осадкам: до работы добираться по утрам сложно, тротуары не чистят, подтаявшие под дневным солнцем сугробы замерзают под ночными фонарями и улицы превращаются в сплошной травмоопасный каток – в Центральный парк ходить не надо. Впрочем, праздничную атмосферу Минхо тоже не особо жалует – в магазинах не протолкнуться по вечерам. Торговый центр пестрит гирляндами и красными бантами. Где-то из глубины фудкорта слышно Санту с накладной бородой (у которого вне праздников Ли обычно покупает самые вкусные тако по выходным), а у детского магазина с огромным окном в самый пол толпятся дети. Игрушечный поезд выныривает из пластмассового тоннеля, минует пушистые крошечные ели, браво сражается с подъёмом криво уложенных рельсов и прибывает на станцию к маленьким человечкам, которые всегда ждут, но никогда не садятся. Ли хмыкает: наверное, не измотай его этот город так сильно, он бы тоже вскрикивал вместе с кучей дошкольников каждый раз, когда вагоны делают полный круг. Но он лишь провожает взглядом вновь скрывающийся в тоннеле поезд, разглядывая его за следами от детских ладоней на стекле, и сворачивает в магазинчик. Однотонность праздничных полок весьма надоедает за месяц праздников – в глазах рябит от тысячи оттенков красного, зелёного и белого. Хорошо, если без пресловутых снежинок и блёсток. Им Минхо радуется меньше, чем постоянным штрафам на работе. Однако пустота зала с редкими и тихими посетителями немного расслабляет и возвращает спокойствие обратно в тело несчастного мужчины, позволяя забыть небольшое посттравматическое расстройство от прошлогодней праздничной толпы на Тайм-Сквер. Мэрайя Кэри из колонок в очередной раз твердит, что хочет на Рождество только неизвестного «тебя». Минхо задумывается на секунду, тупя взгляд в полосатые носки под кассой, что знал слова песни наизусть даже до того, как перебрался в штаты и выучил английский. Красно-белые полосы на ткани начинают пускать волны, выплёскивая взгляд мужчины на позолоченную бижутерию с красивыми и пустыми стекляшками. Рядом покоятся открытки с тысячей разных цветастых шрифтов и способов поздравить с Новым годом, а парочка верхних даже цитирует певицу вслед за мурлыкающей из динамика песней. Как же, она просто никогда не получала на Рождество Роллз-ройз. Хотя с нью-йоркскими пробками… — Вы знаете, что красный свитер в подарок на Рождество – это к любви? — писк скана на кассе почти ставит вопросительный знак после фразы парня, доставшего Минхо из глупых мыслей о глупой песне. — Впервые о таком слышу, — Ли хмурится, пока щёки напротив озаряются улыбкой. Даже неловко как-то. — К тому же, я его себе беру. — В таком случае у Вас хороший вкус на оттенки красного, — ловкие пальцы снимают магнит с шерстяной ткани и аккуратно заворачивают вещь в приятную матовую бумагу. Парень, явно делающий это раз в миллионный только за последний месяц, погружает свитер в пахнущий целлюлозой и складской пылью пакет, коронуя чеком о покупке, и двигает по прилавку ближе к Минхо. — Но Вы не можете знать наверняка, у кого он в конечном итоге окажется. Миловидный кассир с оленьими ушками на ободке и маленькими колокольчиками на их концах подмигивает, а Ли практически выпадает из небольшого и тихого магазинчика в приветственные объятия большого и шумного торгового центра и усмехается. К ромкомовским сюжетам он в этом году не готов.

❄️ ❄️ ❄️

Несмотря на зиму за окном, в кабинете довольно душно. Маленький обогреватель исправно старается, вслед за холодом убивая последнюю влагу и иссушая воздух до трескающихся губ. Проветривание на перерыве помогло лишь на несколько ближайших минут, пока свежий воздух не поглотился носами учебной группы. Не так удивительно, ведь кабинет на двадцать человек вместил в себя все тридцать пять. И откуда столько желающих выучить японский? Минхо приходится делить крошечный стол с привычным соседом. Приятный парень, который если и отвлекается, то никогда не отвлекает. Значок с любимым аниме Минхо на рюкзаке – ещё одна монета доброжелательности в копилку незнакомца. Подружиться у них не вышло по одной простой причине – никому не нужна новая ситуационная дружба. Ли оказался на курсах не случайно, упрямо шагая по серпантину трудностей обучения к своей цели. Даже если на пути постоянные препятствия. Даже если серпантин этот с наклоном под все девяносто градусов. Минхо не хотелось бы отвлекаться от мыслей о языке, когда он занимается японским, иначе совсем из рук всё повалится, а серпантин заледенеет и скатит мужчину с обрыва. Но иногда, вымучивая кандзи раз за разом до слёз от усталости перед глазами, Минхо думает, что было бы классно оказываться в этом душном кабинете не только с мыслями о тяжёлых ближайших пятидесяти минутах, но и в ожидании узнать, как дела у нового знакомого. Ли никогда не испытывал одиночества или нужды в друзьях, потому что его интровертное нутро ценит тех немногих окружающих его людей. Но и временных взаимоотношений он не хотел. Каждый, кто приходит в его жизнь, надёжно сплетается с тем маленьким внутренним Ли Минхо, которого обычно называют чем-то вроде души. Спрятанного под рёбрами, который если и впускает к себе, то отпускать обратно очень уж не хочет. А случайная дружба с курсов японского при всём желании навряд ли могла пройти с ним взлёты, путешествия, падения и двадцать фотографий кота, которыми он делится почти каждый вечер. В общем, страх сближения – явно его проблема. Чих у деревянной доски выводит Минхо из ступора, заставляя осознать, что он снова в своих лабиринтах мыслей прогулял окончание занятия. Источник шума не столько раздражает, сколько интригует – парнишка в толстовке почти до колен и оранжевых спортивных штанах чихает вновь, надышавшись мела с тряпки. Очевидно, вызвался помочь помыть доску после урока. Яркий цвет расплывается пятнами перед глазами и контрастирует с серыми лицами. Признаться честно, парнишка всей своей сущностью выделяется на фоне остальных в классе: поглощённые предпраздничными заботами, переваривающие материал занятия и, вероятно, рабочие проблемы в конце года, они сливаются в однотипную массу, с прототипной точностью повторяют друг за другом одни и те же действия, пока хмурят брови. Но он – другое. Он – взрывная карамель в шоколаде, солнечный луч среди свинцовых осенних туч, цветастый принт на серой футболке и глупые оранжевые штаны. И нужно быть полным дураком, чтобы не признать, что он действительно симпатичный. Осветлённые пряди выпадают из-под чёрной шапки и щекочут пухлые щёки. Парень смахивает их с лица, оставляя на коже белые пыльные разводы от мела всё с той же тряпки-предательницы, он смотрит на растопыренные пальцы испачканных ладоней и осознаёт всю величину проблемы. Тыльной стороной кисти пытается стереть следы с щёк, но делает только хуже. И так до тех пор, пока практически все в спешке не исчезают из кабинета, а он сам не понимает ошибку, вытираясь в итоге рукавом, точно мультяшка какая-то. То, как Минхо тихо хихикает, замечает с первой попытки мужчины заглушить звук кулаком и замаскировать под кашель. …и довольно забавный. Ручки отправляются в небольшой пенал, тетрадь и прописи ныряют в рюкзак, который Ли накидывает на плечо, пока, попутно прощаясь с учителем, выплывает за пределы кабинета, надеясь успеть за основным потоком. Если парнишка расценил его смех за издёвку, то Минхо очень стыдно. Настолько, что обсуждать это с ним не хотелось бы. Тогда бы пришлось признаться в проблеме покрупнее – Минхо отнюдь не издевался. Он умилялся. Так, как умиляется обычно своему коту, который свернулся клубочком и уснул на его свитере, или так, как умиляется обычно глупым тик-токам про забавные моменты с его биасом. Так, как умиляется обычно парнишке в оранжевых штанах с курсов японского, который размазывает мел по щеке или в очередной раз роняет ручку и чуть не летит следом за ней со стула в попытке поднять, чудом удерживая равновесие в последний момент. — Скоро Рождество, — спокойный голос догоняет его уже у гардероба. — А? — Минхо явно не ожидал увидеть перед собой парня, о котором думал всё то время, пока завязывал шарф и надевал куртку. Уши слегка краснеют в приступе непонятно откуда взявшегося смущения. — Скоро Рождество, разве не круто? — одноклассник тычет пальцем в сторону окна и Ли, кажется, впервые замечает крошечную ёлку на подоконнике, украшенную явно всем тем, что было в кабинетах. — Не знаю, не особо люблю этот праздник, — Минхо возвращает взгляд с окна по остановившемуся звуку молнии. Два округлившихся глаза смотрят на него с таким удивлением, будто тот признался в том, что ест котят после работы. Парень застывает в застёгнутой до середины куртке, и кажется, что даже его шапка сползает на брови от изумления. Пухлые губы приоткрываются аккуратной буквой «о» и Минхо хочется верить, что он уделил им не слишком много времени, чтобы это стало подозрительным даже для самого себя. Карусель эмоций делает полный круг, пропуская весь свой спектр по лицу, и то наконец расслабляется. Улыбка снова нежно касается его щёк, прикрывая веки. — Тебе не нравится зима? — молния заползает наверх, выбивая негромкое «ой», когда прищемляет кожу на подбородке. — А кому она вообще нравится? — Ли хмурится, разглядывая снегопад в тёмных окнах. — Мне, — они оказываются уже у выхода, когда парнишка перестаёт потирать покрасневшее место и хватается за ручку, чтобы открыть дверь первым и придержать её для Минхо. — Мне – это, кстати, Хан Джисону. — Ли Минхо, — мужчина немного мнётся, прежде чем протянуть руку. Кажется, последнее его знакомство было слишком давно. Но чужие тёплые пальцы ловят его ладонь и слегка сжимают, чтобы потрясти. Джисон немного кланяется в знак уважения и Минхо подмечает, что он, очевидно, тоже кореец. Удивительно, что только сейчас, а не в тот момент, когда они заговорили между собой на чистом корейском. — А я знаю, — парень точно близко дружит с неловкостью, потому что умудряется запнуться на ровном крыльце и чуть не слететь с лестницы, а затем продолжить разговор, как будто ничего и не было. — Ну, не потому что я сталкер или типа того, ты не подумай. Мы просто представлялись в начале курса и я тебя сразу запомнил. — Потому что у меня имя корейское? — Ли успешно борется с желанием придержать Джисона под локоть, когда тот наступает на скользкие ступени. Хан приостанавливается, оставаясь немного позади. Он бьёт себя по лбу, когда Минхо оборачивается. Снежные хлопья кружатся прямо над его макушкой и бережно укладывают друг друга на шапку и плечи длинной куртки. Странное тепло бьёт Минхо прямо под одежду, пугая этим так невыносимо, что хочется съёжиться, как от холода. Ветер, наверное, направление сменил. — Чёрт, я об этом не подумал, — ладонь отрывается от лица, чтобы позволить Джисону заглянуть в глаза и поделиться искрой из своих. — Не, ты просто красивый. Что? Теперь очередь Минхо и удивляться, и тормозить позади, пока фигура нового знакомого расплывается силуэтом между холодных снежинок. Несколько штук киношно падают прямо в его поднятую ладонь и растекаются влагой от тепла руки по линии жизни. Созерцание явления природы быстро сбивается на ускоренный шаг, чтобы догнать Джисона уже у ворот. — Кстати, а ты зачем японский учишь? — Хан забирается в карман, выуживая из него парочку монет и жвачку в разноцветной фольге, и протягивает находку Минхо. — Будешь? Ли отрицательно машет головой, на что Джисон жмёт плечами и быстро разделывается с обёрткой, затягивая пластинку жвачки между всё тех же аккуратных и пухлых губ. Его щёки практически моментально порозовели, когда они вышли на улицу, а несколько снежинок попало на светлые пряди, запутываясь в них подобно шелкопрядам в шелковице. Должно быть, они наощупь выжженные и пушистые, а может, мягкие и гладкие, как коты у родителей дома. — Ничего необычного, просто хотел устроить себе отпуск на праздник цветения сакуры, — парни оставляют ворота позади, всё ближе подходя к остановке. — Мечта детства, можно сказать. — Правда? Это так круто! Я надеюсь, у тебя обязательно получится, ведь это классная цель, — рука Хана точно сама падает на плечо, сжимая его в приступе радости за другого человека. И это окончательно лишает Минхо дара хоть как-то мыслить. Под чужими прикосновениями кожа самовозгорается и рассыпается в пепел, так что Ли жалеет, что не родился Фениксом. В голове вакуум рассасывается до космических объёмов, где созвездиями пролегает тяга к чужой доброте и искренности. Так не бывает. — А ты? — всё, что способны выдавить из себя всё ещё пересохшие губы и мозг, зажигающий красные сигналы об ошибках. — А это в целях преследования моей секретной идеологии, — рука слетает с плеча и падает на губы указательным пальцем, пока сам Джисон щурится и практически переходит на шёпот к концу предложения, будто скрывая за этим мировые тайны иллюминатов, пирамид, убийства Кеннеди и пропажи второго блютуз-наушника Минхо в прошлом месяце. — Оу, ну ладно, — Минхо заставляет себя оторвать взгляд от спрятанных в тени деревьев щёк и вернуться к разглядыванию сугробов вдоль тротуара. — Ой, хорошо, если так просишь, то я тебе расскажу. — Но я не просил… — Короче, слушай, — Хан выбегает вперёд, опережая на шаг, чтобы развернуться лицом к мужчине и продолжить рассказ, не останавливаясь. Минхо бессознательно передёрнуло от мысли, что неловкому Джисону кто-то бы доверил идти спиной вперёд. — Мне кажется, что если не поддакивать своим хотелкам, даже самым неразумным и бесполезным, то рутина серых будней сведёт их к типичным рутинным потребностям, лишая возможности наслаждаться всякими… возможностями. К примеру, мне нестерпимо захотелось выучить японский, когда я «Волейбол» пересматривал пару месяцев назад, так что я теперь тут, учу японский. Потому что мне просто захотелось. И никто не знает, к чему это меня в итоге приведёт, но, по крайней мере, сейчас я болтаю с тобой и мне очень весело. — Это… имеет смысл, — Минхо определённо не ожидал какой-то особой философии в действиях этого парня. Джисон смотрит через плечо и останавливается около дорожного перехода. Ли понимает, что их маленькая прогулка должна оборваться, но ему впервые за долгое время не хочется заканчивать крошечное путешествие. И дело точно не в Джисоне. Возможно, в стихшем снегопаде, тёплой погоде, отсутствии людей на улице. Может, ему хочется покататься на метро перед сном? Почитать рекламу в подземных переходах или доехать до станции, где живёт его лучший друг, который сейчас ждёт его в кофейне поблизости. Ладно, дело определённо в Джисоне. — Кто знает, может, встретимся под цветущей сакурой, — интересно, Хан хоть немного в курсе, какой милый, когда старается подмигнуть сразу двумя глазами? — Мне в метро надо. Минхо только кивает, осознавая, что прощается уже с исчезающей в переходе спиной. В кармане вибрирует телефон, и мужчина даже пытается всмотреться в его экран, вспоминая о какой-то встрече, пока образ махающего ему Хан Джисона в оранжевых штанах упрямо застревает на сетчатке. Закрой глаза – он прилипнет к векам и будет являться с каждым коротким морганием, заставляя бедную голову думать об одном и том же по кругу, а сердце непонятно сбиваться при воспоминаниях. Снежинки падали прямо на тёмные длинные ресницы, а затем таяли, целуя скулы капельками воды. Совершенно глупые цветастые штаны и значок с котом, наколотый на подворот шапки-бини. Совершенно глупый Джисон, который забрался в голову, как на диван в обуви, наследил в мыслях и своровал их все себе. — Я надеюсь, что ты меня внимательно слушаешь, потому что тут каждая деталь важна! — Феликс щёлкает пальцами перед опущенными в стол глазами. Минхо в очередной раз делает заметку на будущее что-то сделать со своей интровертной привычкой вылетать в свои размышления во время диалога. В кофейне настолько тепло, что снег тает на шарфе, пропитывая его влагой, а тёплый раф со взбитыми сливками восполняет всю нехватку сахара и согревает до костей. Над маленькой доской с меню висит аккуратный венок из искусственных еловых ветвей с небольшими красными шариками. У кассы, где заснеженный оленёнок из пластмассы делит одну коробочку для чаевых с новогодней открыткой, бариста искусно протирает питчеры и выставляет их вдоль раковины. Привычные Минхо свежие сиропы с арбузом, дыней и розовой жвачкой на полке сменились тёплыми вкусами имбирных пряников, коричной булочки и ирландского крема. От последнего мужчина морщится до мурашек под кожей и переводит взгляд на взлохмаченного блондина. — Конечно, слушаю, — Минхо делает глоток из кружки и стирает тыльной стороной ладони сливки с верхней губы. — Ты пришёл в бассейн ради сексуального инструктора по плаванию. — Нет, дело совсем не в этом! — Феликс неопределённо взмахивает рукой в воздухе и мотает головой, будто это способно переубедить Ли сильнее, чем его весомые словесные доказательства. — Я пришёл в бассейн, чтобы поплавать, потому что мой скидочный абонемент в честь дня рождения истекает к концу года, а попробовать надо всё успеть. И уже потом я встретил у воды сексуального инструктора по плаванию. Не будь у Минхо воображаемого красного диплома по феликсознанию, он бы обязательно поверил в случайность событий и судьбу, о которой тот вечно твердит. Но здесь он практически готов развернуть дебаты, утверждая, что парень определённо оказался у воды с дерматитом от хлорки совершенно не просто так. Но Минхо хороший друг, поэтому ему остаётся лишь откусить печенье с шоколадной крошкой и продолжить слушать воодушевлённое щебетание. — Он стоял там в этой своей майке, как будто открывать такие мышцы законно, представляешь! — разгорячённый воспоминаниями Феликс оглядывается по сторонам и снижает громкость голоса, умещая на столик руки вместе с локтями и придвигаясь к другу ближе. — Как будто не в курсе совсем, какую сильную гейскую панику может вызвать своими накачанными плечами. Я тебе клянусь, они больше моего колена. Хочется сжать их, впиться зубами, как в кусок мяса, расцеловать, пока сижу у него на бёдрах и… — Ты делулу. — Ничего подобного, — парень возмущённо скидывает руки, а затем выдыхает, складывая губы в трубочку. — Ладно, я делулу. Но ты бы его видел! Они оба любили это место с тех пор, как открыли его для себя. Уют тишины и крошечный зал с пятью небольшими столиками делали своё дело, отпугивая шумные компании, склоняя их к скромному «на вынос». Украшения сменяются с каждым сезоном, смещая свечи в виде тыковок и ставя на их место те, что похожи на мандарины – маленькое напоминание об оставленном за спиной Чеджу. Милый и закрытый бариста работает здесь, кажется, с самого основания, включая на колонках заведения какую-то старую корейскую попсу. Найти кусочек дома в суматошном и чужом Нью-Йорке оказалось сродни выигрыша в лотерею. Город огромный, так что совершенно случайно повстречать это место среди забитых прочими кофейнями центральных улочек было действительно какой-то рождественской магией прошлого года. А занять единственное свободное место за столиком Феликса, наверняка, точно судьба, о которой последний вещает с научной убеждённостью. — Но ты ведь никогда не уходишь без плана, верно? — Минхо расслабляется, кажется, впервые за неделю. — Ты хорошо меня знаешь, — Феликс подмигивает и в одно моргание оказывается непозволительно близко, так что его длинные пряди практически касаются щёк друга. — Но в этот раз я абсолютно пуст на планы. Минхо отшатывается, чуть не падая со стула под смех блондина. Вероятно, заразился от этого Джисона. — Этот день решил удивлять меня по полной, — руки возвращаются к тёплому стакану, а голова пытается забыть испуганный взгляд бариста, заметившего неудавшееся падение. — Хочешь сказать, что ты не начал тонуть, чтобы он тебя спас, не украл его спортивную сумку, чтобы он тебя догнал и ты соврал, что сделал это случайно, не выследил его до самого дома, чтобы броситься под открывающуюся им дверь? — Не-а, — кажется, во взгляде Феликса с каждым предположением всё больше читалось «неужели я действительно похож на того, кто бы так сделал?», пока распахнутые веки не расслабились вновь, щурясь под настольной лампой. — Я решил, что если в этот раз нашему знакомству суждено случиться, то оно обязательно произойдёт и без моего вмешательства. — Да-да, предназначение и всё такое, — Минхо проследил, как парень сделал глоток и откинулся на спинку, кивая в ответ. — Но я не поверю, что ты действительно вообще ничего не сделал. — Ну, естественно! Я сходил на первую тренировку. Пришлось поуговаривать девочек со стойки ресепшена, чтобы они записали меня именно к нему, — кружка со звоном приземляется на кофейное блюдце, перебивая треск деревянных фитилей и тихой песни из колонки у кассы. — И как прошло первое занятие? — постепенно наливающиеся розовым щёки с веснушками говорят за Феликса лучше, чем он сам бы мог. — Ну, хе-хе, — пальцы стучат по кружке, выдавая смущение. — Неплохо, но пришлось включить всё своё актёрское мастерство и забыть, что шестнадцать лет своей жизни я плавал в океане Сиднея. — По тебе видно, что ты весь час просто разглядывал тренера и тяжело дышал, — губы Минхо растягиваются в кривоватой улыбке, обнажая один клык. — Классный свитер, кстати, — Феликс облизывает губы и тычет пальцем в грудь друга, уводя направление разговора в сторону красных шерстяных нитей. — Могу даже сказать, где ты его купил. Глаза Минхо непроизвольно закатываются, а сам он пронзительно разочарованно стонет на выдохе, растекаясь по стулу из дерева и пластмассы. — Только не говори, что мы снова купили одинаковые. — Просто мы с тобой связаны судьбой, — тихий смех низким басом разлетается по небольшой кофейне и зависает над их столиком. — Или одним вкусом в одежде. Язычок колокольчика над дверью бьёт по его металлическим стенкам. Новый посетитель впускает кусочек уличной свежести и тщательно вытирает ботинки у входного коврика. Он пару раз оборачивается, пытаясь убедиться в том, что за ним не остаётся влажных следов на полу кофейни, а затем ослабляет шарф, уверенно двигаясь к кассе. Изящные пальцы расстёгивают крупные пуговицы длинного пальто, пока вторая рука ставит у ближайшего к бару столика сумку для ноутбука. Улыбка вспарывает его покрасневшие от холода скулы, а длинные ресницы хлопают пару раз, когда бариста неловко откладывает телефон под стойку, заметив гостя. — Добрый вечер, — парень за кассой неловко улыбается и хмурится одновременно. Удивительно. — Латте с кокосом и миндалём? — А как Вы угадали? — незнакомец складывает кисти на стойку и приподнимается на носочках, приближаясь лицом к бариста. — Хёнджин, ты знал, что для полного выведения кофеина из организма требуется около двенадцати часов? — парень быстро нажимает кнопки на сенсорном экране с характерным звуком стука ногтя о пластмассу. — Грубо говоря, ты всё ещё носишь в себе тот латте, который выпил утром. Три доллара и семьдесят пять центов. — Сынмин, ты знал, что капля никотина убивает лошадь? — пара выпрямленных купюр быстро высвобождается из кармана кошелька и оказывается на монетнице. — Может, я хожу сюда ради атмосферы места. Да и работается здесь приятно, спокойно так. Бариста снова хмурится, чем в очередной раз заставляет уголки губ Хёнджина приподняться. Очаровательный. — Да и персонал отличный, — Хван выпускает наружу всю игривость, которую только сумел скопить за день, чтобы смутить неловкого парня за кассой. — Сдачу оставлю самому милому парню, который варит мне кофе. Сынмин практически давится чужими словами и мило краснеет, тупя взгляд в монитор. В абсолютно пустой монитор. Хёнджин усмехается и падает на стул, расстёгивая сумку и выставляя ноутбук на столик. Наконец, пришедший в себя после атаки нежности Ким разворачивается к холодильнику в поисках вскрытой коробки молока. То, что он нравится Сынмину, Хёнджин знает прекрасно. Не трудно было догадаться по мечущемуся взгляду, который каждый раз убегает от столкновения с уверенными хёнджиновыми карими. Ещё проще было осознать, когда однажды, дождавшись чужой готовности к его смелости, Хван пригласил закрывающегося Сынмина прогуляться после работы. Бариста вжимался в ворот своей рубашки, заламывал пальцы, подбирал слова, отчего его обычно беглая речь сводилась к неловкой медлительности, а затем и вовсе чуть не сгорел на месте, когда Хёнджин позволил себе взять его за руку. Сынмин обычно любит рассказывать о том, что учил в институте, как посмотрел очередной фильм, о своём детстве и случайный факт из какой-то статьи, которую по обыкновению своему читал перед сном. Но в тот момент Ким замолчал окончательно, пока румяность его щёк отливала от постепенно холодеющих пальцев к щекам, а робость перекрывала дыхание. Их нельзя назвать близкими друзьями – довольно короткий срок общения и различия интересов не позволили бы. Но пару раз Хёнджину удалось достать козырь в нужный момент и фразой о том, что ему интересно, как Сынмин справился бы с кофе в обыкновенной турке, пригласить парня в гости. Тогда, наблюдая за тем, как Ким покусывал губы и блестел заворожёнными глазами во время заинтересованного просмотра любимого фильма Хвана, он осознал, что лёгкий краш в баристу из кофейни у работы постепенно принимал формы чего-то такого размытого, тёплого и алого в его груди, без чего, кажется, рутина парня теряла всякий смысл. Хёнджин отвлекается от пролистывания сайта галереи, в который вносит правки, кажется, каждый раз, когда открывает, чтобы обернуться в сторону и поймать на себе заинтересованный залюбовавшийся взгляд. Сынмин теряется от такой меткости и, схваченный на своей маленькой слабости, пытается безуспешно скрыться, роняя пинчер на пол. Грохот тонкого металла разносится по кофейне и вгоняет юношу в краску. Он теряется под барной стойкой слишком надолго, поэтому искренне заволновавшийся Хван приподнимается со стула, чтобы проверить, всё ли в порядке. Напугать Кима до потери сознания ему бы точно не хотелось. Но та картина, которую он обнаруживает у самого пола, на уровне нижних полок с дверцами и чистыми полотенцами, вызывает приступ искрящегося зимними свечами и жёлтыми гирляндами тепла. Сынмин, сидящий на корточках, держит поднятый пинчер и прячет голову в коленях, пока свободной рукой оттягивает себя за тёмные волосы. Влюбиться в Сынмина было просто. Сложнее оказалось показать Сынмину, что он влюбился взаимно. Хван давно заметил, что Ким просто-напросто не знаком с этим чувством. Поглощённый работой своей логики, проживший всю жизнь в бесконечной системе образования и научной фантастики из комиксов, на вопрос о том, в каком классе он впервые влюбился, Сынмин смутился и перевёл тему. Разговоры о любви в романах ставили его в тупик, а дорамы, которые пару раз они смотрели вместе с Хёнджином, вызывали сотни вопросов. Любовь – это иррациональная глупость, сбой программы, которую Ким не то что позволить себе не мог, а даже никогда себе не представлял. Теплота под диафрагмой – обыкновенная изжога, а это верный признак гастрита или даже язвы. И Сынмин успел проверить желудок у врача уже дважды за эти пару месяцев со дня их знакомства. Отсутствие диагноза озадачило и окончательно доломало логическую систему, которая всю жизнь по кирпичику нейронных связей выстраивалась в его умной голове. Сейчас эта дженга летела со стола ко всем чертям, а всё из-за того, что Хёнджин работает в двух кварталах от его кофейни. При всей своей странности, Сынмин всегда был искренним. Он не скрывает чувства, выжидая какого-то подходящего момента, не играется с хёнджиновыми, как делали это предыдущие его бойфренды, не пытается исчерпать их за один страстный конфетно-букетный период, чтобы наесться эмоциями и отправиться на поиски нового партнёра. Он просто не знает, что это такое. И это Хёнджина цепляло сильнее всего, заставляя ждать и бороться столько, сколько будет нужно. Чтобы в очередной раз не вводить Сынмина в заблуждение, Хван решает вернуться на стул, оставляя парня с его очередным программным сбоем один на один. Рано или поздно Ким не сможет этому сопротивляться, вызвав объект своих поломок на дискуссию об этих всяких странностях в его голове и груди, и тогда Хёнджин будет готов помочь ему разобраться. И всё равно каждый раз хочется, чтобы это «рано или поздно» наступило как можно скорее. Ведь у Сынмина самое целовательное лицо на свете. Перед носом Хёнджина приятно кружится аромат кофейных зёрен и химозного кокоса. Кружка аккуратно приземляется за крышкой ноутбука, разнося тихий стук и вибрацию по столу. — Как дела в галерее? — Сынмин потирает руки о фартук и привычно прячет пальцы, теребящие кутикулу, в переднем кармане. — С новогодней выставкой творится полный хаос, а одного из постоянных художников так накрыло вдохновение, что пришлось его матери вызывать скорую и службу по борьбе с наркотиками, — улыбка Кима – это естественный антистресс Хвана. — В общем, как обычно. — Надеюсь, вы найдёте ему достойную замену, — парень перекатывается на пятках и, засмотревшись на лицо на три секунды больше, чем рассчитывал, возвращается взглядом к собственному латте-арту. Хёнджина разрывает приливом нежности, но он следует за траекторией зрачков бариста, попадая в кофейно-молочный рисунок. — Может, это твой шанс блистать? — Сынмин непонимающе моргает, а затем снова глупо улыбается. Хёнджина мажет. — Думаю, слишком дорого мне обойдутся столько литров молока, чтобы заполнить ваши большие багеты, — Ким снова перекатывается на пятках и прижимает взгляд к полу, возвращаясь к рабочему месту. С каждым днём Хван всё больше понимает, что Ким Сынмин – это разрушение его вкусов в мужчинах, веры в дружбу с милыми парнями и конец его личности. Длинные пальцы обхватывают ручку чашки, а глаза снова возвращаются к экрану ноутбука. Работа отнимает довольно много сил, но, что хорошо, времени на раздумья о Сынмине у Хёнджина тоже становится меньше. Сейчас, в очередной раз меняя план рождественской выставки, парень и вовсе забывает о том, где и с кем он находится. Однако вечером, когда все звёзды сойдутся на небе в одно единственное имя, а одиночество в постели снова напомнит о нужде к нежности, Хван снова вернётся к раздирающим его нутро чувствам и, схватив подушку, пойдёт к соседу по квартире жужжать в уши. Возможно, сосед уже давно врезал бы замок на дверь или скотч на рот друга, но, к счастью, это квартира Хёнджина, а бедному забавному пареньку больше некуда идти. Правда, в последнее время его угрозы выйти замуж и съехать от Хвана звучат всё более правдоподобно. От бегающих по тачпаду пальцев и мыслей, затянутых бурей по имени Ким Сынмин, отвлекает тихая любимая песня на рингтоне. Хёнджин кидает взгляд в экран и немного нервно улыбается имени звонящему. — Мне что, подойти и сказать ему напрямую, что он, вообще-то, влюблён в меня, если не заметил? — парень говорит в половину громкости, на всякий случай убедившись, что бариста скрылся за складской дверью. Но два парня за соседним столиком всё равно подозрительно косятся, расплываясь в улыбке, когда переводят взгляд друг на друга. — А? — голос в трубке, явно сбитый со своих мыслей, озадаченно замолкает. — А, ты про кофевара своего. — Неважно, — Хёнджин кашляет в кулак. — У тебя что? — Я закончил песню, прикинь! — парень искрится радостью и на том конце провода слышно, как вибрируют гитарные струны, которые он задел, видимо, в доказательство собственных слов. — Поздравляю! Готовимся к весеннему прослушиванию? — Хван и правда рад за друга, который упрямо идёт к своей цели, но только раз от раза пугается его любви к вечной спешке. С другой стороны, в этом нет ничего страшного, когда она всегда беспроигрышно действует ему на руку, вот только для медлительного Хёнджина порой это ощущается настоящей катастрофой. — Я что, перелопатил столько дерьма, чтобы устроиться в энтертеймент и за два месяца так приблизиться к этому красавцу, чтобы ждать весны? Мне точно не нужна конкуренция молодых и красивых идиотов, — высокий голос переливается от слова к слову со скачущей интонацией. — Чонин, ты… — Гений? — Иногда, — голова падает в ладонь, а подушечки пальцев сжимают переносицу. — А иногда упрямый дурак. Весна – настоящий апокалипсис для Bang Entertainment. Тот, который рисуют в трагичных фильмах, со взрывающимися машинами, людьми, бегающими туда-сюда, держась за голову, и горящими дедлайнами. Весной здание компании наводняют десятки свежих голосов, верных своим идеям и надеющихся, что эти самые голоса будут услышаны, а лица – увидены директором компании. И каждый так уверен в своей индивидуальности и уникальности своих песен, что Бану остаётся лишь хвататься за потрёпанное работой и кофеином сердце, пока он выискивает жемчужины в тысячи одинаковых песчинок. Некоторые оседают в его голове с первых нот, некоторым требуется три года и шесть прослушиваний, чтобы наконец оказаться в директорской студии звукозаписи. И совсем единицы попадают в музыкальные чарты или оседают на вечерних радиопрограммах. Большинство, конечно, сдаются уже после первых синглов, не набирая многомиллионную аудиторию, сочную известность, доллары на карте и бросая свою мечту на пепелище затраченных попыток. Музыка – это труд. Иногда веселье, конечно, но в ней важна серьёзность и дисциплинированность. Такой подход закалился в Чане не с первых дней работы, а лишь после сгоревших на его глазах звёзд, так и не успевших увидеть небосвод. Со временем его кожа почерствела, сердце закрылось к миловидным девочкам и мальчикам, пылающих желанием попасть к нему в компанию, формируя установки и железобетонный свод требований к юным артистам. Баловство стало неприемлемым, а глаз наметился с поразительной точностью определять тех, кто не готов жертвовать всем так же, как жертвует он сам. Но это всё только весной. Сейчас Бан Чан занимается вещами попроще, координируя работу сотни сотрудников, записывая одних работающих с ним артистов и создавая песни для других. Ночи он посвящает работе в своё удовольствие, когда, отступая от рамок чужих образов, генерирует собственные текста и биты, и даже крепкому сну иногда. Серьёзность отточена в каждой минуте его расписания, а последние закончившиеся отношения забрали остатки поводов отступать от профессии хоть на шаг. Про таких говорят что-то о жизни работой, хоть сам Чан и готов с этим поспорить. За пределами здания компании у него есть любимая собака, звонки родителям, сестра, недавно перебравшаяся в Нью-Йорк за ним, чтобы открыть маленький музыкальный магазинчик, и даже подоконник с тремя цветочными горшками. В студии темно – единственный источник света, вытянутая настольная лампа с сенсорным переключателем, роняет свой блёклый жёлтый на жилистые кисти, сжимающие компьютерную мышь на большом рабочем ноутбуке. Мистера Бана не принято тревожить после шести часов вечера, когда работа компании приостанавливается. Он обозначил железные границы, запрещая заходить к нему даже в седьмом часу, потому что так у него появляется время для спокойной работы. На самом же деле это играет на руку не только ему: так сотрудники стали меньше перерабатывать, что сняло груз волнения с его плеч. И мало кто знал, что всё равно Бан всегда откроет, если кому-то нужна помощь. Затык в музыке – частое явление в последнее время. Брови сползают к переносице, а кисти ослабляют хватку на технике и заползают под рукава красного свитера – подарок от бывшего парня, но настоящего лучшего друга. Стакан кофе соблазнительно поглядывает за небольшой колонкой и Чан сдаётся. Сегодня после ланча он решил, что серость жизни порой следует разбавлять разнообразием, поэтому в американо добавил немного сиропа. Теперь остывший приторный кофе прокатывается по языку и оседает в горле. Могло быть и лучше, но что имеем. Чан снимает крышечку и размешивает обратной стороной карандаша смесь кофеина и жидкого сахара, надеясь, что хоть так станет немного лучше. Бумажный стаканчик касается губ и единственное, что приходит в голову, чтобы её хоть немного утешить, это то, что сахар в паре с кофеином всё же бодрит лучше. Мужчина делает очередной глоток, надеясь допить этот ужас залпом, как дверь его кабинета распахивается. Взлохмаченный и покрасневший от бега по улице парень в растрепавшемся шарфе оказывается на его пороге, а недопитый кофе – на красном свитере. — Господин Бан! — парнишка чертыхается, понимая, что по невнимательности натворил. — Извините, пожалуйста, я… — Выйди! — Чан откровенно злится. — Хорошо, простите. Парень выбегает в коридор и тихо прикрывает за собой дверь, пока Бан пытается напрасно оттереть пятно с одежды офисной бумагой. Вены на его лбу пухнут, как обычно делают от злости, а ноздри раздуваются, чтобы выпустить несколько выдохов для успокоения. Ещё же, блять, и с сиропом. Мужчина сдаётся после третьего листа, а дыхание практически приводит эмоции к стабильному «ну и ладно», когда в дверь начинают настырно стучать. Нетрудно догадаться. — Можно войти? — пушистая макушка, которую, вероятно, успели причесать пальцами за дверью, вновь оказывается в проёме. — Войдите, Ян Чонин, — Чан выдыхает в очередной раз, прикрывая глаза и готовясь к новой выходке своего сотрудника. Приставка «господин» к его имени приклеилась совершенно недавно – корейский мальчишка был единственным, кто, следуя традициям своей страны, называет его так. Забавно, что ни одна попытка исправить это положение не увенчалась успехом. Чонин обычно просто кивает и клянётся больше так не обзываться, но из раза в раз это слово слетает с его губ. И, на самом деле, Чану стоит себе признаться в том, что в этом что-то есть. — Я тут написал песню, — Ян обычно не имеет привычки мямлить, но в этот раз его навыки самопрезентации потонули в стаканчике пролитого кофе. — Хочешь, чтобы я сказал тебе, что ты молодец? — Чан ведёт бровью, но с забавным пятном на груди выглядит чуть менее устрашающим, чем обычно. — Хочу, чтобы Вы послушали, — Чонин снова набирается смелости и громкости в голосе, приближаясь к столу начальника. Тот факт, что он немного нервничает, выдаёт лишь сжимающие куртку пальцы. — А потом уже сказали, что я молодец. Иногда его бестактность сводит меня с ума. — Хорошо, на прослушивании обязательно уделю ей время. В рядах с остальными, — мужчина отодвигается на стуле подальше от стола и смыкает руки в замок за головой. — Но это только весной, — вспыльчивость Чонина выплёскивается вместе с ударившими по столу ладонями, на которые он облокачивается и, заметив в один момент расширившиеся зрачки начальника, снова снижает громкость голоса. — А мне очень надо, чтобы вы послушали её прямо сейчас. — И что ты предлагаешь? — мужчине приходится прочистить горло, чтобы вернуть себе прежнее спокойствие и сделать вид, будто импульсивность парнишки не вызывает в нём никаких ощущений. — Устройте мне прослушивание сейчас. Да он издевается. — Нет. — А за пожалуйста? — Нет. — А за два пожалуйста? Я сейчас запущу в него степлер. — Я не делаю исключений, — Чан поднимается и упирается руками в стол с другой стороны, отзеркаливая позу Чонина. — Ни для одного человека. — Так Вы не для человека, — Ян замолкает, немного теряясь под свирепым взглядом. — Вы для песни. — Мне завалить тебя работой, чтобы не было времени думать о песнях до весны? — мужчина выглядит практически угрозой на красивых накачанных ножках, и Чонину думается, что если бы у того была шкала гнева, как в глупых браузерных играх из нулевых, она бы точно уже лопнула, превышая допустимые лимиты. — Заманчиво, но я откажусь, — настрой быть настойчивым немного спадает вместе с настырной улыбкой с лица. — Покиньте мой кабинет, пожалуйста, если пришли не по рабочим вопросам, — Чан рывком отпускает стол, заставляя Чонина вздрогнуть. — И не беспокойте меня после выделенных для этого рабочих часов, хорошо? — Хорошо, — парень отлетает от мебели, ошпарившись о чужой холод и непробиваемость железа, которая цепляет его с первого дня знакомства с начальником. — Я подойду к Вам с этим в рабочие часы. Яркая улыбка обнажает глубокие ямочки и заставляет Чана слегка ослабить хватку на степлере. — И извините за свитер, я не хотел, — Чонин аккуратно оставляет эти слова у порога кабинета перед тем, как хлопок двери нарушает тишину пустых вечерних коридоров. Бан сверлит взглядом кусок дерева с ручкой, пока его собственная улыбка упрямо отказывается покидать его лицо. Вместе со степлером, зажатым в правой руке. В его уверенности определённо что-то есть.

❄️ ❄️ ❄️

Ветер закручивает снег в крошечные вихри, раскидывая осадки по крышам и тротуарам. Где-то там, за узкой дорогой с одной полосой, небольшой супермаркет сверкает неисчисляемым количеством золотистых лампочек в гирлянде, а забавный надувной Санта у входа машет своей рукой, полной воздуха и иллюзии сказки. Фонари на фоне ночного неба мажутся блёклыми кругами, затмевая нарастающий жёлтый месяц. Судя по ветру, постанывающему, когда он проходит сквозь маленькие оконные щели, там довольно холодно. В такую погоду бы сидеть в тёплой гостиной, давая второй шанс нелюбимому какао, а не кутаться в шарфы и пинать растущие сугробы. Но это лишь предположение того, что происходит за этим тёмным окном, в котором из-за света потрескивающих ламп Минхо видит только собственное отражение. Хотя, наверное, даже на такой ненавистной ему рождественской улице оказаться хочется чуть больше, чем в кабинете с кучей уставших лиц. Ли нравится учиться, но только не после девятичасового рабочего дня, в окружении малознакомых ему людей и у нудного голоса преподавателя, вещающего на чистом японском. Голос с передней парты выуживает Минхо из омута размышлений, когда, видимо, единственный отвечает всё домашнее задание. Джисон прекрасно справляется с новым языком, так что даже Ли начинает сомневаться в правдивости слов парня о том, что он учит японский впервые, да ещё и просто ради веселья. Какое тут веселье, где от скуки больше повеситься на петле из праздничной гирлянды над доской хочется. За две недели их прогулок от класса языковых курсов до станции метро Минхо осознал, что всё происходящее вокруг Джисон действительно воспринимает как веселье. Не без тени серьёзности и совсем без потери ответственности, просто даже любое обязательство он способен вывернуть так, что оно превратиться в удовольствие. Ли, не умеющий разглядывать ни счастье в мелочах, ни радость в больших шарах на центральной ели, цепляется за это практически с религиозным верованием. Потому что в тот момент, когда эти счастливые мелочи отражаются в больших чёрных глазах, с блеском разглядывающих цветастые лампочки в окнах, Минхо осознаёт, что любит жизнь больше, чем утром, в обед, перед сном и, в общем, в те моменты, когда он не идёт рядом с Джисоном после японского. Громкий, но довольно мягкий голос вещает с красивым акцентом что-то о фестивале сакуры, письмо друзьям и сашими. Минхо и речь Хана на английском языке нравится, потому что британский акцент сводит с ума, разрушая милый и неловкий образ своей сексуальной искрой. И как бы Ли ни пытался оттряхнуть пустеющую от этих мыслей голову, он не способен выгнать ни одного кусочка образа парнишки. Осознать свою влюблённость человеку, который чувства себе обычно запрещает, не так тяжело, как понять, что с этой влюблённостью рано или поздно придётся что-то делать. Джисон и правда выглядит слишком замечательным в его глазах, пусть даже со всей своей неуклюжестью и неловкостью, так и норовящей сбить его с ног на ровном месте. У них много общих интересов, а чувство юмора словно списывали по одинаковому шаблону несмешных шуток. Главное, что они оба с них смеются так, что у Минхо проступают слёзы из глаз. Вся проблема в глупой голове, которая включает размышления и страх сожалений. Джисон достоин того, чтобы в него были влюблены, но это не значит, что готов быть влюблённым в ответ. Кроме несчастного комплимента в первую прогулку, от воспоминаний о котором у Минхо всё ещё сводит скулы, парень никаких намёков ни на что, близкое к симпатии не давал. Наверное, им двоим нужно больше совместного времени, рефлексии своих чувств, затем выбраться за пределы одних прогулок и тогда, быть может, к апрелю или маю… — Идёшь домой? — Джисон практически грохается на пол в попытке присесть на угол парты, поэтому откладывает эту задумку до лучших времён. Сегодня он выглядит необыкновенно. Строгие брюки похитили всё внимание Минхо с первых секунд, как тот оказался в кабинете, а чёрная водолазка с аккуратным серебряным кулоном на горле обтягивает тело, позволяя впервые оценить, как оказалось, довольно крепкие мышцы плеч. Виной его виду приближающееся Рождество или, может, дела после курсов – Ли не знает. Но он очень благодарен этому празднику за существование, если всё дело в нём. — Ага, дай две минуты, — мужчина встаёт, чтобы начать скидывать вещи в гремящий значками рюкзак. — А ты быстрый, — Джисон усмехается собственной шутке и накидывает сумку на плечо. — Только пока делаю это один. Их маленькая традиция выходить из кабинета позже остальных позволяет наслаждаться тишиной в коридорах и пустотой в гардеробе. Это побуждает снизить разговор о всякой ежедневной всячине практически до шёпота, будто за закрытыми дверями кабинетов кто-то может подслушать интимность рассуждений о любимой кофейне или глупостях кота Минхо. Джисон запомнил имя Суни сразу же, как только увидел рыжего толстяка на экране телефона. А затем выучил двух других кошачьих членов семьи, живущих с родителями Ли, и даже дополнил угрозой каждому из них однажды почесать животы. Ли ныряет в сумку, доставая оттуда шапку и натягивая её почти по самые брови – праздник хоть и не самый любимый, но проболеть его совсем не хочется. Толстый вязаный шарф огибает шею и скручивается узлом спереди, когда Минхо заглядывает в длинное зеркало, чтобы убедиться, что тот сидит нормально. Шевеление на заднем фоне отвлекает от вязаного узла у горла, и мужчина засматривается на Джисона, кутающегося в какое-то симпатичное пальто, явно не очень подходящее к декабрьскому ветру. Всего пара секунд на размышления, чтобы шарф с шеи слетел, а собственный свитер оказался в руке, протянутой новому другу. — Надень, пожалуйста, там холодно, — смесь совести и позабытой нежности стучит под горлом, толкая на поступки, не нуждающиеся в объяснениях. Даже себе. — Нет, ты чего! — Хан отшатывается, сшибая бедром сумку, которая в тот же момент оказывается на полу. — Не нужно! Я знал, что делаю, когда надевал красивое пальто своего соседа зимой! — И для чего? Почки застудить или провести новогодние праздники с бронхитом? — Минхо трясёт свитером увереннее и настырнее, убеждая смущённого парня взять вещь. — Быть красивым сегодня! — кажется, Ли впервые видит искру раздражения в горячем шоколаде глаз. — Ты и так самый красивый! И это обезоруживает сразу двоих. Выстрел пронзает сердце Джисона настолько, что вся кровь от него отливает к покрасневшим ушам, а сам парень так теряется, что принимает свитер, потупив взгляд в скамью. И Минхо кажется слишком вульгарным после такого признания подглядывать за тем, как парень, который ему очень нравится, надевает его свитер. Мужчина отворачивается, разглядывая кладку из маленьких отшлифованных камней под носами ботинок. Собственные слова смущают его так сильно, что он вспоминает о том, что ему, между прочим, тоже стоит одеться, лишь когда Джисон в подвязанном пальто уже стоит перед ним. Глупый красный свитер Минхо, не скрывающий высокий ворот водолазки, который определённо великоват парню в плечах, ему идёт. Возможно, даже больше, чем самому Минхо. Они впервые молчат, проходя пост охранника и двери учебного центра. Слышать тишину, разбавляемую стуком о ступени лестницы и хрустом снежной дорожки, от вечно болтающего о чём-то Джисона необычно. И это озадачивает. Неужели Минхо настолько неприятен парню, что слышать из его рта такой комплимент ощущается чем-то постыдным? Или если долить вечно наполовину пустой стакан Ли, то допустить мысль о взаимности, которую Хан сам пытается тщательно скрыть? В любом случае, напугать парнишку он совсем не хотел, даже если и весьма успешно заставил надеть что-то теплее тонкой водолазки под осеннее пальто. Надо же, зачем ему вообще понадобилось сегодня быть особенно красивым на улице? Может, у него свидание на катке в Центральном парке или на Тайм-Сквер? Может, хочет произвести хорошее первое впечатление на кого-то из тиндера или вроде того? Может, он… — Минхо, тебе говорили, что ты слишком громко думаешь? — Джисон стоит напротив, практически уничтожая разницу в росте своей платформой на ботинках и заглядывая прямо в глаза. — А? — веки осоловело моргают. — Да, я вылетаю иногда. Ты что-то говорил? — Сегодня погода тёплая, а я вот как раз так красиво одет, поэтому даже нехорошо было бы как-то по отношению к декабрю идти сейчас домой. А то он такой обидчивый месяц, знаешь, как нагонит метель к Рождеству потом, так что лучше бы его не злить, — Джисон тараторит, разглядывая чужие руки в перчатках. — Короче, не хочешь прогуляться? Ну, там, на ёлку можем сходить или в твоей кофейне посидеть, если голодный. Я бы вот что-нибудь выпил тёплое, но и прогуляться тоже хотелось бы. Свидание? — Это ты меня, типа, на свидание зовёшь? — ухмылка обнажает верхние зубы и блеск огоньков в глазах. — Нет, ты что! Просто на ёлку посмотреть, а то давно там не был. Там круто, вроде как. Ну, по крайней мере, позавчера мне там понравилось. Свидание. И мужчине хотелось бы отказать, сослаться на дела, решить попробовать в следующий раз, сожалея о своём решении ближайшие пару ночей, но язык сам стучит о зубы, выпуская просящиеся наружу слова. — Хм, я ещё не был на ёлке в этом году, — Минхо стучит пальцем в перчатке по подбородку, имитируя задумчивость. — Было бы круто прогуляться. — Не был? — большие глаза округляются в полумраке так же быстро, как и сужаются обратно. — А, точно, ты же не любишь Рождество. Но ради тебя готов попробовать полюбить. Стоп, что? Глубина чьих-то глаз измеряется в количестве лампочек гирлянд, блеске радости от падающих на ресницы снежинок и имбирных пряников, отражающихся в зрачках у витрины каждого кондитерского. Глубина чьих-то чувств измеряется в разливающейся под рёбрами теплоте от крохотного смущённого «спасибо», подаренного в ответ купленному пряничному человечку в глупых цветных штанах из глазури вместе с тихим «на тебя похож». — Хён, скорей! — Джисон оставляет за собой облачко тёплого дыхания и тянет тёплой рукой за остывшие пальцы. Пушистый снег завалил его шапку и плечи так, что пора лепить снеговиков с красными носами-морковками. Румянец щёк и блеск глаз снова и снова лишают Минхо дыхания и, очевидно, сна на ближайшие несколько ночей. Красный свитер сидит на Джисоне замечательно, уютно и по-домашнему, выглядывая длинными рукавами из-под его пальто. Маленькое Рождество под его рёбрами разрастается ветвями огромной ели, украшенной праздничными огнями и большими блестящими игрушками, когда Хан затаскивает его к ограждению. В большом красном шаре, отражающем волшебство момента и их сплетённых на секунду пальцев, которые парень разъединяет, чтобы вцепиться в металл и придвинуться к дереву максимально близко, Минхо видит Джисона. В попытке разглядеть побольше он приближает лицо и плющится в глупом отражении, растягивающем улыбку ещё шире и запечатывая в игрушке искрящиеся большие глаза. — Так красиво! Я влюблён, — Хан моргает своему лицу в красном шаре и оборачивается к растерявшемуся Ли. — Влюблён в Рождество! И Минхо плавится окончательно, когда парнишка берёт его руку в свою. Линия жизни щекочет косточки кисти, когда он переворачивает за запястье ладонью вверх. А затем вкладывает снежок, скатанный из того, что нашёл на перекладинах ограждений и отбегает в сторону, чуть не поскальзываясь на своей же улыбке. Лишь на секунду отставая, Минхо пускается за ним, нагребая снег с каждого сугроба вокруг. Фигура в длинном пальто удаляется и скрывается за другой частью ели, пока Ли, скользя и смеясь, пытается опередить его и появиться с другой стороны. Ошарашенный стратегией Джисон смеётся, когда снег оказывается на его макушке. Спустя пятый круг, несколько неловких почти падений на льду и четыре замёрзшие от снежков ладони, Хан останавливается первым, тормозя мужчину за плечи. Он ещё розовее, радостнее и сверкающе чудеснее, пока пар делает несколько кругов у его лица от попыток парня отдышаться. Растрёпанный, неловкий и слегка смущённый Джисон спускается ладонями по предплечьям, когда Минхо практически теряет равновесие от того, что его руки оказываются в чужих. Но упасть означает отвести взгляд от парня, а Ли бы очень этого не хотел. — Слушай, Минхо-хён, — Джисон разглядывает носы ботинок, прежде чем всё же осмелиться впиться шоколадными глазами-блюдцами в чужое лицо. — Мне очень срочно нужно тебе кое-что сказать. И сейчас, когда Ли чувствует, как его замёрзшие пальцы медленно оттаивают в ладонях, пышущих жаром, он впервые осознаёт, что вокруг них целая толпа людей. Дети, надоедающие ему в обычные дни громким смехом и безудержными играми без правил, внезапно радуют его своей непосредственностью. Болтающие о серых буднях взрослые ни капли его не раздражают, праздничное высокое дерево не вызывает паники, а неизменная Мэрайя Кэри, которую слышно на весь Рокфеллер-центр, даже радует своим пресловутым «всё, что я хочу на Рождество, это ты». Потому что сейчас, когда Джисон не отпускает его руки и смотрит этими глазами, в которых отражаются огоньки и цвета ненавистной нью-йоркской ёлки, Минхо хочется впервые признаться себе в том, что он любит чёртово Рождество. — М? — мужчина не сразу отходит ото сна, в котором любовался побледневшими от холода губами. — Я хотел оставить японский, потому что у нас нудный препод на курсах, а ещё мне нужно пересаживаться на другую ветку метро, чтоб до них добраться, но потом я увязался за тобой после занятия как-то и решил остаться, — кадык нервно дёргается, а взгляд Джисона снова делает забег перед тем, как вернуться обратно «напротив и чуть-чуть вверх». — Потому что ты мне очень нравишься. Снежная лавина с самой вершины ели падает на макушку – метафорически, к сожалению. Чужие, хоть и вполне ожидаемые, чувства прилетают колючим холодным снежком прямо в лицо. Минхо нравится Джисон, даже очень, и он не может не радоваться нарисовавшейся взаимности, но сейчас она ощущается такой сказочной, что мужчина напуган. В его размеренной жизни не было места новым чувствам, которые бы заставили решать его моментально, потому что на это нужно время. Принять нового человека, научиться ему открыться, снова позволить кому-то себя поцеловать и прочие тонкости личностей оверфинкеров. — Это всё как-то слишком форсированно, понимаешь? — Минхо отводит глаза на еловые ветви, но крепче сжимает чужие пальцы, похолодевшие от волнения. — Мы всего пару недель общаемся и… — Подожди! — Джисон практически подпрыгивает на месте. — Можно я тебя сначала поцелую, а потом ты уже ответишь? А то мне страшно, вдруг ты откажешь, а поцеловать тебя очень-очень сильно хочется. Нет. Ни за что. Всё не должно происходить так быстро. Нельзя так скоро влюбиться в кого-то, ещё и в ненавистное Рождество. — Да, — вылетает само. Джисон не медлит ни секунды – Минхо даже не успевает закрыть глаза, когда холод у лица заменяется тёплым дыханием под носом. Покрасневшие скулы забавно расплываются перед взглядом, сжатые со всей силы веки дрожат ресницами от страха, а горячие губы касаются его. И Ли наконец закрывает глаза. Сердце кувыркается в груди, желудок поддевается невесомостью и кажется, что под сомкнутыми веками взрываются звёзды. Радостные крики вокруг смешиваются в одну кучу глухих звуков, чтобы Минхо мог слышать чужое быстрое сердцебиение. Кончик языка Джисона пробегается между его губ, чтобы слегка приоткрыть их и уместить свою пухлую нижнюю. Ли улыбается в поцелуй и медленно отвечает, пока осознание о том, что его белый флаг взмыл вверх из-за кучи чувств к этому парнишке наконец позволяет ему уместить чужие руки на свои плечи, а собственные – на тонкую талию под шерстяным пальто. Джисон льнёт ближе, стукаясь в этом ускоренном движении зубами, но хватается сильнее и впивается грудной клеткой в рёбра Ли. Они целуются под самой большой елью Нью-Йорка, пока мир вокруг застревает в блестящем красном шаре на ветвях. Под кожей разливается тепло, покалывающее кончики пальцев и стоп. Парни улыбаются в поцелуе и нехотя отстраняются, застревая в жалком сантиметре друг от друга, чтобы с трепетом посмотреть в глаза и снова утонуть в поцелуе со вкусом имбирного пряника и какао из кофейного фургончика. Рокфеллер-стрит сжимается в одну крошечную звёздочку размером с родинку на карамельной щеке. Они целуются долго и сладко, зависая где-то на уровне звезды с верхушки ёлки, пока настойчивая вибрация в кармане не разлепляет парней и не вынуждает ответить на упрямый звонок. — Феликс? Что случилось? — Минхо выглядит беспокойным, но всё ещё улыбается, когда смотрит на Джисона, трогающего собственные губы. — Я застрял в закрытом бассейне со своим тренером, — голос из динамика отдаётся звонким эхом кафельного помещения. — Мне приехать и вытащить тебя? — С ума сошёл? Я просто хвастаюсь, — голос Феликса исчезает, уступая место тишине телефона.

❄️ ❄️ ❄️

— Ты немного неправильно держишь плечо, так будешь быстро уставать в воде. Феликс очень благодарен тому биографическому факту о его детстве в Австралии, потому что времяпровождение в океане было его вторым хобби после дегустации чипсов, так что теперь он отлично знает, как правильно плавать, чтобы осознанно плавать неправильно. — Так? — рука выгибается в сторону локтя и громкий крик мужчины эхом разносится по залу. — Ты так вывих заработаешь! — тренер оказывается почти вплотную к Феликсу, стоящему в купальнике и глупой шапке для плаванья посреди кафеля с подогревом, и перехватывает худую руку, выгнувшуюся в странный крюк. — Извините, тренер Со, я совсем бессилен в этом, — Ли плавится в сжатой ладони и придвигается ближе спиной к накачанной груди, прикрытой одной спортивной майкой. — Можно просто Чанбин. Тренер обхватывает свободной рукой второе плечо и слегка потрясывает парня, чтобы тот расслабил мышцы. Феликс улыбается – план сработал. После длительных уговоров по телефону, где захлёбываясь в маленькой лжи, Ли доказывал Чанбину, что хочет тренироваться только у него, а декабрьские дедлайны на работе уничтожают всё его время, свободное для тренировок по расписанию, ему всё же удалось убедить мужчину провести индивидуальное занятие после девяти. Теперь они стоят здесь совершенно одни, потому что последний посетитель ушёл около десяти минут назад, открывая Феликсу путь к его накачанной мечте. Когда дверь в раздевалку за посторонним парнем захлопнулась, Чанбин ненадолго скрылся в комнате для персонала и вернулся обратно уже с колонкой. Поэтому теперь, в окружении пустоты и рождественского плейлиста с песнями exo и twice, кожа Феликса самовоспламеняется под чужими прикосновениями, пока сам он, кажется, готов наброситься с объятиями на тренера прямо сейчас. Со аккуратно раздвигает его руки, чтобы пробраться к ладоням и сложить их в лодочку. — Не забывай, пожалуйста, про пальцы – расслабленными ладошками не получится хорошо работать, — голос над самым ухом побуждает табуны мурашек, зарождающихся в затылке и гибнущих внизу живота. Сильные кисти возвращаются обратно и перехватывают Феликса за локти. Чанбин приподнимает одну его руку, делая замах, а затем аккуратно опускает, параллельно проделывая со второй то же самое. Из-за разницы в росте ему приходится привставать на носки и прижиматься ближе. Ли каждым оголившимся нервом чувствует, как плотные мышцы касаются его груди и перекатываются от напряжения. И то, как это отзывается жаром внутри и пупырышками на коже уже заставляет парня пожалеть о своём глупом плане. Как он вообще мог подумать, что спокойно выдержит прикосновения Чанбина, если от одного взгляда мужчины готов запищать, как девочка-фанатка, и потерять сознание от его радостного «молодец», звучащему у воды. — Вот так, быстрее работай рукой, — клубится где-то около ушной раковины и выстреливает в висок. — Умничка, Феликс. Ли поджимает губы, закатывает глаза и перестаёт существовать как личность. Это был отвратительный план. Лицо холодеет – кровь покидает его окончательно. Ему не стоило так сильно сближаться с тренером и позволять ему касаться себя, будто бы он не знает, насколько слабым к тактильному является. То, что он ещё на первой тренировке не забрался на Чанбина и не растёкся по нему, как скат по песку, очень удивительно даже для него самого. Тренер нравится ему очень сильно, возможно, даже слишком, что начинает переходить любые грани терпения. Поэтому Феликс аккуратно высвобождается от прикосновений не подозревающего ничего тренера и отходит к бассейну, чтобы немного расслабиться и насладиться спокойствием воды и тёмно-синим дном. Ещё полчаса назад здесь кипели крики свистка, скрип шлёпанец о кафельный пол, всплески искусственных волн и бурление пузырьков под вышкой для прыжков. А теперь в помещении удивительно тихо, настолько, что Ли, кажется, слышит собственное разогнавшееся сердце, заполняющее кровью его чувствительное тело. И то, что в отражении воды он видит беспокоящееся лицо Чанбина, подбежавшего к нему сзади, не помогает ситуации с трескающимися рёбрами успокоиться. — Всё в порядке? Тебе плохо? — профессиональное беспокойство подгоняет ком к горлу. — Да, я просто, видимо, себя переоценил, — Феликс искрится улыбкой и неосознанно кладёт руку на плечо, чтобы расслабить. — Устал после работы, хочу немного отдышаться. — Я настаиваю на том, чтобы мы аннулировали эту тренировку и перенесли её на другой день, — Чанбин аккуратно касается запястья на своём плече и невесомо поглаживает, надеясь устранить чужую тревогу. — Не могу позволить тебе заниматься в плохом состоянии. И как профессионал, и как заботливый человек. Феликс только кивает и прикусывает нижнюю губу. Отнекиваться сейчас было бы слишком глупо. Ему остаётся только смириться с мыслью, что в следующую тренировку стоит придумать план получше, попрощаться с мужчиной и, схватив полотенце с перекладины лестницы вышки, скрыться за дверью душевых. Холодные капли бьют по лбу и приводят в чувства. Феликс проходится рукой по светлым волосам, будто это способно помочь ему выжать из головы мысли о симпатичном тренере по плаванию. Это настоящее помешательство – Чанбин приходит к нему во снах, кружится в мыслях на работе и постоянно оказывается перед его глазами в зале для тренировок. Ли готов поспорить с тем собой из прошлого, который утверждал, что его бывший парень – самый красивый мужчина на свете, потому что теперь его точно обходит накачанный тренер с изящной линией подбородка и добрыми глазами. Но кроме приятного тела Феликса не отпускает та нежность, с которой тренер Со приглядывает за ним во время тренировок. Как беспокойно он всегда готов нырнуть в воду прямо в одежде, если какой-то ребёнок в бассейне забалуется и наглотается хлорированных искусственных волн. И то, с какой заботой он однажды говорил с мамой по телефону, которая позвонила ему посреди тренировки, потому что не могла разобраться с кофемашиной. Ли знает, что идеализировать человека – гиблое дело (выучил на прошлом неудачном опыте), но разглядеть в Чанбине что-то плохое просто не представляется возможным. Кажется, будто он весь написан гелиевой ручкой с блёстками ребёнком, которого попросили рассказать о любимом супергерое. Хотя один минус, пожалуй, всё же присутствует. За столько времени он так и не понял, что ещё чуть-чуть и Феликс вгрызётся в его плечи зубами, а потом завернёт в полотенце и унесёт с собой домой, чтобы вечность любить, целовать, баловать и никому не отдавать. Холод воды отрезвляет, отводя мысли о тренере на второй план, поэтому Ли всё же удаётся закончить с душем. В поздних занятиях есть неоспоримое преимущество, ведь душевые совершенно пустые, а в раздевалках нет ни единого человека. Потные или влажные тела не становятся больше преградой для спокойствия и уединения, поэтому парень прикрывает глаза и наслаждается временем, вырванным на одиночество в больших комнатах с кафелем и шкафчиками. Но есть у этого единения и свои недостатки. Только рука поворачивает кран, перекрывая капли из лейки над головой, по двери вибрацией разносится тихий стук. Парень вздрагивает и отшатывается, прежде чем успевает осознать, что сейчас только один человек мог оказаться рядом с ним в пустом спортивном центре. — Ли Феликс? — мягкий голос пробирается через дверную щель и обволакивает влажный воздух. — Да? — Феликс накидывает на бёдра полотенце, жалея, что оставил абсолютно все вещи у шкафчиков, со стороны которых мнётся тренер. — Боюсь, у меня для тебя не самая радостная новость. И сейчас, сидя в одних полотенцах от растерянности на скамейке у пустых ящиков, свалив в общую кучу на скамье все вещи, мужчины нервно выдыхают через раздутые ноздри и думают, что делать дальше. — Уборщица не отвечает, а девочки с ресепшена, которые обычно закрывают дверь, смогут подъехать только через пару часов, — Чанбин откидывает телефон на скамейку и проходится рукой по влажным волосам. Непослушные кудри пружинят и вылетают из-под ладони. Накачанные руки напрягаются до каждой мышцы, обнажая волнение мужчины. Линия нижней челюсти будто становится твёрже, а подбородок жёстче. Феликс бы рад разделить всё его негодование, ведь застрять на несколько часов в пустом спортивном центре, когда за пределами должна была уже вовсю кипеть послерабочая жизнь со всеми её прелестями вроде сытного ужина, встречи с друзьями или сна даже звучит раздражающе неприятно. С другой стороны, застрять на несколько часов в пустом спортивном центре с самым сексуальным мужчиной, рядом с которым Феликсу когда-либо удавалось подышать… — Ты извини, что так вышло. Я не знал, что они не будут делать обход по бассейну перед закрытием, — Чанбин бережно потирает чужое плечо и Ли чувствует, как его обнажённая кожа буквально сгорает под прикосновением, а деревянная скамья под ним скоро расплавится. — Да ничего, Вы же тоже тут застряли, — парень аккуратно поправляет полотенце на бёдрах и тяжело сглатывает, когда большой палец непринуждённо оглаживает его косточку. Лишь единственное правило – не смотреть на оголённые накачанные мышцы. — Чёрт, мне правда неловко. Ладно я, одинокий бездельник, но у тебя же наверняка есть свои дела на этот вечер, — он отрывает ладонь от чужого плеча и, раскрыв грудную клетку, теребит волосы на затылке. Феликс почти стонет. Правило нарушено. — Я… нет, я свободен, — тело само подскакивает, как от хлёсткого удара молнии, пока ладони из последних сил цепляются за край полотенца и пытаются удержать мобильный. — То есть…у меня есть дела, но… мне надо позвонить. Ошпаренный о чанбиновый изучающий взгляд, он теряет самообладание и практически роняет телефон по пути в душевые. Прикрыв дверь, парень облокачивается на неё спиной и практически скатывается вниз, забывая о той кипе микробов, кишащих на каждой поверхности общей ванной. Рука сама вбивает знакомый контакт, чтобы вернуться к единственной здравомыслящей клетке мозга, носящей имя лучшего друга. — Минхо? Не отвлекаю? — охрипший бас отскакивает от кафельной плитки и теряется у ещё влажного пола. — Феликс? Что случилось? — Минхо звучит слишком беспокойным и растерянным, а рождественская музыка на фоне голоса человека, который рождество не любит всеми внутренностями, вводит в тупик. — Я застрял в закрытом бассейне со своим тренером, — паззл в голове Феликса сложился бы быстрее, если бы мысли, забитые одним образом, работали по нужной отлаженной системе. — Мне приехать и вытащить тебя? — всё ещё тревожный, но чуть более расслабленный Минхо пускает родные волны заботы под кожу. — С ума сошёл? Я просто хвастаюсь, — палец дёргается на кнопке сброса вызова. Лишь собирая трезвый разум кусочек за кусочком, словно отрезвляюще кислый лимонный пирог, Феликс понимает, что теряет то драгоценное время, которое мог бы потратить на пускание слюней на симпатичного тренера в одном полотенце и в пустой раздевалке. Если повезёт, то буквально. И лишь сейчас его слова, произнесённые тем о своём одиночестве, бьют в колокола осознания, из-за чего по лицу расползается приятная улыбка. Время действовать. — Если всё-таки однажды захочешь оттуда выбраться, то у меня есть человек на примете, который мог бы заехать в зал и поискать уборщицу, которая откроет ваш бассейн, — Минхо тараторит прямо в трубку, когда наконец дожидается, пока Феликс снова ответит. — Я не буду уточнять подробности, но было бы здорово. Ограниченное время подгоняет действовать решительно и быстро. Осознание того, что Ли придётся ещё несколько занятий изображать новичка в воде и глотать разбавленную хлорку бьёт по самолюбию и само кладёт его ладонь на дверную ручку. Но стоит только парню перешагнуть порог раздевалок, как решимость машет ему ладонью и мигом улетает обратно в Сеул отдельно от Феликса. Посреди пустого помещения, между скамеек и ящиков, Чанбин глухо ругается, пытаясь натянуть красный свитер на голое тело. Вещь явно ему не по размеру, обтягивает мышцы груди и почти трещит в плечах. Её нижний шов едва касается пупка, не прикрывая подтянутый живот и изящную крепкую спину. Ком в горле Феликса с трудом проталкивается и падает вниз, оседая где-то под оборачивающим его бёдра полотенцем. Вот бы он меня… — Ох, Феликс, прости. Видимо, я перепутал наши свитера, — Чанбин неловко смеётся, хватаясь за край вещи, чтобы стянуть её через голову. Искры в глазах Ли затмевают энергосберегающие лампочки, а сам он понимает, что ещё чуть-чуть и произойдёт фатальный взрыв всего его терпения. Он сожрёт каждый кусочек Чанбина, навсегда оставляя внутри желудка наравне с бабочками. — Всё в порядке, бывает, — Феликс перенимает свитер из чужих рук и отворачивается, чтобы надеть на себя. Сквозь накал ламп слышно шуршание джинсовой молнии и звон пряжки. Только когда звуки одежды уступают место шуму застёжки рюкзака, укутанный в растянутый свитер Ли находит в себе силы обернуться. Чанбин усаживается обратно на скамью, а Феликс подмечает, что их кофты действительно различаются лишь размером. И, пожалуй, то, что он бы с удовольствием посмотрел на Со в его свитере ещё разочек. — Мой друг сказал, что его знакомый где-то рядом, так что он может отыскать уборщицу, — парень разглядывает носы завязанных зимних кроссовок. — Оу, хорошо, — Чанбин поглядывает то на стену, то на половые доски и, когда молчание затягивается до неловкости, решает продолжить. — Почему ты решил научиться плавать, если не секрет? — Хм, не знаю, просто пришло такое желание, — Феликс поднимает глаза и тонет в чужом мягком тёпло-шоколадном взгляде. — Интересно, — мужчина хмыкает, впихивая руки в карманы штанов, — обычно ко мне приходят с причинами по типу «лечу на море» или «сказали, что это полезно для спины». И тут же ловит усмешку, падающую к ногам Ли. — Я просто делаю то, что мне нравится, — яркая улыбка обезоруживает хмурого до этого момента тренера. — Вот как? — он немного теряется, лаская взглядом влажные обесцвеченные волосы и спутывая пряди и мысли Феликса без единого прикосновения. — А можно задать вопрос? — Нам тут особо нечем заняться, так что давай, — маленькие пальцы перебирают друг друга и прячутся за кутикулами. — У тебя очень интересное имя, но фамилия будто... Твои родители не отсюда? Чанбин так искренне интересуется, что Феликсу остаётся только растечься расплавленной патокой по дереву скамьи и зарыться в этом моменте с головой. Какая разница, сколько он ещё продлиться, главное, как давно парень не ощущал настолько чистосердечного внимания. — Я и сам только пару лет назад переехал, чтобы поступить в магистратуру. Мои родители из Инчхона и я часто там бывал, но родился и провёл детство в Австралии, — тренер вглядывается в каждое слово, а затем внезапно хмурит брови. И до Феликса медленно доходит смысл вылетевших на автомате слов. Чёртова Австралия. — Странно, — Чанбин вновь оглядывает шкафчики перед ними и возвращается к побледневшему лицу. — Я думал, знаешь, у австралийцев функция плавания по умолчанию имеется. Они молчат. Смотрят в пол, пока бледность Феликса не делает кульбит, заворачиваясь в порозовевшие щёки. Он просто замирает в ожидании того момента, когда Чанбин, точно ударив себя ладонью по лбу, не начнёт расспрашивать о том, почему видел Ли в бассейне не во время тренировок и как тот умудряется так филигранно совершать одни и те же ошибки из раза в раз. И наступает этот момент быстрее, чем он мог бы к нему приготовиться. — Погоди, — тренер снова поворачивается к покрасневшему от неловкости лицу и мило щурится, уловив парня на чём-то скользком. — Ты ведь умеешь плавать, да? Карточный домик рассыпается, прикрывая ложью с его верхушки все шансы пригласить классного парня на свидание. Феликс мысленно хоронит эту идею, прощается со своим декабрьским крашем и набирает лёгкие, полные воздуха, чтобы наконец… — Угу, — всё, на что хватает смущённого парня, когда он поднимает глаза на тренера. — Понравился? — глаза Чанбина становятся двумя чертовски милыми щёлочками, пока он аккуратно толкает плечом залитого краской парня. — Понравился, — это самое странное признание за весь альманах влюблённостей несчастного Ли. Со смеётся, вызывая своей непритворностью улыбку, спадающую на чужие губы. Ситуация и правда довольно забавная, но Феликс никогда не отпускал мысль о том, что рано или поздно этот разговор ворвётся в его безмятежный план. Ложь в любом случае обязана раскрыться, правда, в его голове это должно было наступить в тот момент, когда они бы обнимались под пледом на диване в гостиной Ли или целовались бы на кухне, пока один из них пытался приготовить ужин на двоих. Возможно, некоторые списки планов сгорают даже в бассейне, до краёв наполненном водой. — Сходим на свидание? — глаза Феликса округляются и он неосознанно впивается взглядом в добрую улыбку напротив. Его макушку точно окунают в ведро с самой холодной водой, которая нагревается под солнцем и растекается по всем конечностям необыкновенным теплом. Чанбин смотрит мягко и нежно, так, что сомнений в искренности его намерений или мыслей о шутке не остаётся. Феликс расслабляется в удивлении, позволяя себе пойти в этом чувстве ко дну. И спасательный круг – тёплая и широкая ладонь, приглашающая в свои объятия похолодевшие пальцы Ли. — Я давно начал догадываться, — Со продолжает, когда его кожи касаются чужие руки. — Твоя техника кардинально неверная, абсолютно в каждой мелочи, я такого ещё не видел. Но я боялся, что если скажу об этом, то ты побоишься приходить на тренировки, а я бы очень не хотел лишаться возможности видеть тебя. Пусть и всего на пару часов в неделю. Под пальцами Феликса какие-то цветы запускают корни, обвивая ладонь тренера. Они прорастают под кожей, забираются в вены и с кровью поднимаются к рёбрам, распуская под ними нежные бутоны. Взаимность – это всегда приятно. А внезапная взаимность взрывает фейерверки в голове и оседает каплями света под веками и на щеках. Там, где взгляд Чанбина сейчас нагло и мягко пересчитывает все веснушки. — Прости за маленькую ложь, — Ли хихикает и чувствует, как Со начинает играть с его пальцами в своих руках. — Мне правда хотелось подойти и позвать на свидание первым, но ты выглядишь таким… словно к тебе подходят с подобным несколько раз в день, понимаешь? — Ну, это ты перебарщиваешь, — его тёплые пальцы путают Феликса в линии жизни. — Конечно, было пару раз, но я ещё никогда не соглашался. Тем более, не предлагал пойти на свидание сам. Они тесно сплетаются с окутывающим их теплом красными нитями свитеров. Хихиканье от мягких прикосновений погружает гардеробную в двухголосные мелодии и расслабляют мужчин. Время замирает прямо здесь, под рёбрами, поэтому думать о том, что рано или поздно их заточение закончится не хочет ни один из них. Но звук ключа в замке прерывает планы глупого смеха и диалогов ни о чём, заставляя парней сорваться с места и оказаться у двери молниеносно, пока Чанбин сжимает в ладонях свой рюкзак и чужую спортивную сумку. Женщина средних лет высыпает возмущения о расписании, важности своевременного предупреждения и прочих существенных безделушек, когда озадаченный взгляд двух пар глаз внимательно изучает силуэт высокого парнишки у неё за спиной. — Феликс? — парень смотрит сверху вниз, разглядывая смущённого блондина. — Извините, что прерываю свидание, но мне тут передали, что вы не очень хотите торчать в вонючей раздевалке всю ночь. Юноша язвительно улыбается, поэтому Ли тут же хмурится, осознавая, что мог напеть ехидный Минхо, если был в хорошем настроении. — Спасибо, что помог, — Чанбин встревает между ними, заметив перемену эмоций на лице Феликса. — Могу пробить бесплатный протеиновый коктейль в баре. — О, нет, я совсем не по этой вашей… протеиновой секте, — незнакомец снова улыбается, демонстрируя слабые мышцы рук, и возвращается взглядом к блондинистой влажной чёлке. — Меня зовут Чонин. Я, типа, знакомый знакомого нового парня твоего Минхо. — Нового парня?

❄️ ❄️ ❄️

— Освободил я твоих… кто они тебе там, напомни? — Чонин впинывает в сугроб носок своего ботинка и разглядывает разлетающийся вокруг ворох снега. — Это не так важно, просто спасибо, — голос в трубке спокоен, пока на фоне шепчут персонажи из дорамы и слышно закипающий чайник. — Что сказал твой продюсер? — Во-первых, он мне не продюсер, — парнишка жмёт телефон к покрасневшему без шапки уху и выдыхает тёплым воздухом на замёрзшие пальцы. — Во-вторых, пока ещё не мой. — Но ты идёшь к этому, я понял, понял, — хохот друга прерывается писком и двухминутным молчанием. Вторая линия. Ян медленно волочит ноги по заснеженному тротуару. Снежинки бьются о падающие лучи фонарного света и мягко ложатся на землю, успокаивая мысли на безлюдной улице. Чонину не хочется домой: то ли дело в том, что дом его – четыре стены комнаты с незнакомым соседом, то ли из-за того, что он наконец осуществил то, к чему шёл долгое время, а теперь смысл двигаться дальше исчез. Он поставил всё на зеро, рискнул всеми богатствами и передал душу в руки крупье с самыми очаровательными ямочками на щеках – дальше судьбу Чонина вершить лишь ему. Жалкое трепыхающееся сердце выстучало мелодию по гитарному грифу, сочинило текст, подбирая по сотне слов к тому чувству, что пульсацией колотится под рёбрами, и позволило подарить себя в виде жалкой флешки в подарочной коробочке. Чонин прыгнул с обрыва, но страшна не бьющая толща воды в конце, а неизвестность на пути к ней. Он подарил самое драгоценное, что есть у бедного стажёра, только перебравшегося в большой город в другой стране, — своё доверие. И теперь ему остаётся только покорно ждать. — Прости, звонок на другой линии, — выбирается из динамика слишком тревожно и взволнованно. — Извини, мне нужно бежать. Созвонимся позже, Йени? — Да, коне… — гудок перебивает, больно впиваясь в барабанную перепонку. Ян всегда считал себя упрямым, бескомпромиссным и проворливым — иначе не попал бы в Нью-Йорк сразу после института. И речи о чувствах ему были не чужими, когда раз от раза он завоёвывал и разрешал завоевать. Но теперь сердце падало в пятки от одной мысли о том, что это может стать концом не только его отвергнутых чувств, но и, возможно, его работы, жизни в штатах, уверенности в себе и мечтам о чём-то большем, чем жалкая торговля пусанской рыбой в ларьке у дедушки. Его ноги медленно перетягивают за собой истоптанный снег, боясь, что чем скорее он придёт домой, тем быстрее наступит следующий день. Но ботинки, топчущие коридор в здании компании, звучали куда увереннее, приближаясь к двери студии. — Да, я понял, — из щели в дверном проёме слышно тихий и мягкий мужской голос; видимо, таким Бан общается только с близкими. — Хорошо, заберу. И ты это, прости за свитер, который ты дарил на годовщину в прошлом году. Я его немного испортил. Полоска света ползёт по коридорному полу и намекает Чонину на то, что он становится свидетелем чему-то, что должно было скрыться от посторонних. Но ядовитый ком обиды сжимает кадык под горлом, а короткие ногти впиваются в подарочную упаковку. В груди что-то со звоном трескается и падает в пятки. По ощущениям — хрупкий хрусталь, по пути вниз превращающийся в тяжёлые камни. Если тот, к кому он неизбежно стремился, уже завещал своё сердце другому, то яркой мечте действительно суждено сгореть в один только бесцветный прах. Однако отступать уже поздно. Если на кону что-то большее, что прервёт неразделённые страдания и заставит двигаться вперёд, то это стоит всех рисков. Даже неоправданных. Чан улыбается телефону и сбрасывает вызов после того, как из динамика проскакивает тихое: «Меня ждут, завтра перезвоню». Он откидывается на стуле, заправляя руки за голову, и растворяется в атмосфере студии, ощущающейся первым домом. Здесь уютнее, чем в его одинокой спальне в последнее время. Тёплый свет лампы падает на клавиатуру рабочего ноутбука, в постоянно сменяемых стаканчиках плещется горячий кофе, а смесь тёплых батарей и кондиционера окутывает спокойствием и комфортом. И когда он слышит, что его некогда родного человека, остающегося всё ещё ближе всех остальных, ждут, то это подогревает необычную радость в грудине. Спокойствие прерывается тихим стуком. В приоткрытой двери видно знакомые пушистые волосы и Чан невольно закатывает глаза в ответ на просьбу гостя войти. Он тихо отвечает и хмурится на скрип порога кабинета. Лохматый от ветра парнишка с тающими на плечах куртки снежинками сминает в пальцах странную коробочку с красным подарочным бантом и в один момент тушит все те призрачные искры, за которые Бан окрестил его бойким. — Даже не думай, — Чан знает, к чему приближающийся к столу Чонин клонит. — Я не приемлю подарки от коллег. — Пожалуйста, — покорность парня заставляет потерять всю прежнюю воинственность и послушно разглядывать напряжённое лицо. Он никогда не видел Чонина таким. Упрямым, неугомонным, своенравным, но не таким. Юноша переступает с ноги на ногу и не бросает привычные вызовы одним взглядом. По лицу, прячущему лисий взгляд в тени, смятение и решимость играют в догонялки. Точно огоньки в глазах тухнут и загораются, подобно новогодней гирлянде с жёлтыми лампочками в углу студии. Губы приоткрываются в попытке заглотить больше воздуха, но каждый раз плечи вновь опускаются, когда он не решается произнести задуманное. И бедная рыба, выброшенная на берег, лишь в немых хрипах заглатывает воздух, оставшись без воды. Чан по-настоящему заворожён. Он и раньше замечал в Яне задаток к железным стремлениям, вере в собственную цель (хоть и об этих целях не знал ничего), а теперь цепляется за крючок резких перемен, не догадываясь, что этот парнишка выкинет дальше. А он не выкидывает ничего, кроме покорного пробивающего взгляда, цепляющегося за чужой нос с надеждой. — Это Вам, никому больше. Простите за свитер, — всё, что вырывается вместе с последним выдохом. Бан не успевает отказать во второй раз, потому что, когда поднимает глаза с коробки обратно, парень уже растворяется в темноте коридора. Точно и не было Ян Чонина в этой студии ни сегодня, ни на прошлой неделе, ни два месяца назад. Никогда. Сколько бы Чан ни беспокоился о собственной безопасности, интерес одерживает победу в их небольшой битве, поэтому в следующую же минуту пальцы путаются в красной ленточке банта. Тёмно-синяя коробка с блестящими снежинками теряет свою крышку где-то у подножия стола, а сама оказывается прямо между ноутбуком и удивлённым мужчиной. Улыбка сама вспарывает щёки и давит на ямочки, когда Чан медленно разглядывает содержимое рождественского подарка. Красный свитер, прямо как тот, что теперь лежит в шкафу на полке с испорченными вещами, проминается, когда Бан проводит пальцами по мягкой вязке. Совесть немного колется под нёбом – всё же Чонин никак не виноват в том, что Чан не умеет держать стаканчик с кофе. Но то, как парнишка отыскал точно такую же вещь, которую он потерял, подогревает содержимое лёгких. Поверх свитера – флешка и записка. Мужчина не теряет времени, ловко снимая крышку и вставляя носитель в гнездо компьютера. Если этот бойкий накидает мне вирусов на ноут, я сдеру с него щедрую компенсацию и уши до покраснения. Перед глазами возникает привычное уведомление о проверке, которое Бан, действительно задумавшись о вероятности угроз, впервые решает не игнорировать. Под пальцами шуршит бледно-жёлтая бумага с крошечной ёлочкой в уголке. Мужчина разворачивает послание, погружаясь в каждую выведенную букву, испещрённую закорючками и чужой искренностью. «Здравствуй, хён. Чан немного морщится. Прости за то, что обращаюсь к тебе неофициально. Просто было бы кощунством рассказывать тебе о таком, постоянно «выкая». Уведомление о завершении проверки перебивает внутренний голос, читающий строки с интонацией магически завораживающего тенора Чонина. Мужчина кликает пару кнопок, разглядывая содержимое флешки. Бровь сама ползёт вверх – всего один файл. Зная твоё любопытство, которое я успел выучить за время работы с тобой, могу предположить, что ты уже распечатал флешку. Это забавно – я бы оттягивал этот момент до последнего, балуясь со своим терпением и вчитываясь в письмо. Ой, ты же тоже сейчас читаешь! Усмешка сама вылетает резким выдохом из раздутых ноздрей. Это песня. Нет, не морщись, пожалуйста. Я знаю, что бываю наглым, настырным, что порой не чувствую границ, когда движусь к своей цели. И я понимаю, что ты, наверное, решишь, будто я захотел подмазаться, принеся свою песню, о которой уже прожужжал все уши, вместе с подарком. Однако дело совсем не в том, что я не хочу ждать прослушивания или боюсь, что ты приравняешь меня ко всем остальным, заставляя показывать себя на одинаковых со всеми правах. Дело в том, что на прослушивании ты не один. А эта песня – тебе. Только тебе, хён. Мне не нужно, чтобы она увидела свет. Не нужно, чтобы ты заметил мой талант. Мне не нужна работа исполнителя, потому что я доволен своей должностью в компании, ведь так я могу изучать твои привычки, находить кучу общего между нами и подменять стаканчики со свежим кофе на твоём столе, пока ты занят работой и не видишь того, что происходит прямо под носом. Потому что эта песня – о тебе. Я не хочу тебя обременять, но хочу, чтобы ты знал, как я тебя слышу. Ты самый невообразимый из всех мужчин, что я встречал. Мне не хочется делать тебя своим или того, чтобы ты делал меня твоим, не хочется дружбы, романтики, постели или сближения. Я только лишь хочу, чтобы ты знал, какие чувства способен вызывать в сердцах людей. Спасибо. И прости. P.S. Извини за свитер. Надеюсь, угадал с размером :)» Курсор кружится около несчастного аудиофайла. Мышь царапает дерево стола, прижатая напряжённой рукой. Чану требуется долгих несколько минут, пара тяжёлых выдохов и протяжённые споры с самим собой, прежде чем курсор коснётся строчки с надписью «Hug_me.mp3». Студию наполняет домашняя запись бренчащих по грифу струн и до приятного знакомый мягкий голос, растворяющий душу в нескольких аккордах. И Чан разрешает себе в нём затеряться, закрывая глаза. Чонин наконец доползает до дома, распахивая старую дверь. Она явно повидала больше бедняги, хотя, по ощущениям, сегодня парень измотан сильнее этой жалкой потёртой наклейки над ручкой. Темнота комнаты поглощает и растворяет, позволяет скинуть рюкзак в угол кровати и повалиться на упругие пружины, со скрипом сжимающиеся под одетым в куртку телом. Он мог бы сильнее верить в себя, упрямо шагать до конца, не отклоняясь от курса. Но если тот, кто подарил Чану этот свитер, действительно всё ещё близок настолько, то у парнишки нет абсолютно никаких шансов даже попытаться. Не позволят элементарная совесть и железные принципы. Он почти проваливается в сон, не утруждая себя даже скинуть ботинки с капающим с них растаявшим снегом, когда на тумбе рядом загорается экран мобильного, а кровать начинает вибрировать. Чан-сонбэним (почти хён!), 22:12 Чонин? Можно пригласить тебя на Рождество?

❄️ ❄️ ❄️

Хёнджин ждал этой минуты с тех пор, как покинул объятия тёплой квартиры, пронёс эту мечту через тяжёлый день в галерее среди вечного стресса, протащил за своим такси и наконец выдохнул, плюхаясь на родной диван. Деловые тесные брюки заменили пушистые пижамные штаны, на лице ни капли косметических средств, а на экране телевизора любимая дорама, пока чайник кипятит воду для целого заварника любимого сорта чая. Чонин на громкой связи рассказывает об очередной авантюре, в которые ещё со школы любил вбиваться, точно гвозди в хлипкие деревяшки. И застревал же крепко-накрепко. Пальцы липнут от скользкой жидкости из упаковки маски, пока Хван отрывает конец пакетика. Влажная ткань практически касается лица, когда тихое бормотание Чонина забивается тяжёлыми ботинками противного писка в динамик. Он даже не успевает привычно сбросить вызов на время болталок с другом с обещанием самому себе перезвонить, потому что имя контакта заставляет распахнуть глаза в удивлении. Хёнджин одним мизинцем смахивает вызов Чонина и принимает следующий. — Слушаю, — маска как-то сама отлетает в сторону, когда Хван, точно боясь нарушить что-то тонкое и личное, снимает телефон с громкой связи и прижимает к уху. — Приве-е-т, — привычный голос непривычно надламывается. — Как дела? — Сосед сегодня не торчит дома после десяти, отмечаю вот, — судя по звуку, пространство, в котором находится Сынмин, покрыто кафелем и журчанием труб. — У тебя всё хорошо? — Да, да. Погоди, он что, действительно вышел замуж и съехал от тебя? Хёнджин не успевает посмеяться, как слышит подозрительное тихое чертыхание и шорох. Сынмин словно упрямо ворочается в каком-то тесном помещении, и тревога начинает подкрадываться к горлу. Он снова начинает что-то спрашивать, пока не перебивает сам себя грохотом, высыпающимся вместе с шипящими матами. Очевидно, что-то упало. Очевидно, упал Ким Сынмин. — О, боже, ты точно в порядке? — Хван даже не замечает, как слова беспокойства вырываются сквозь сомкнутые зубы, а сам он подскакивает на диване, усаживаясь у края. — Да… — Сынмин почти шипит, потирая ушибленное место. — Нет. Я немного… — Немного что? — Немного не знаю, где я конкретно нахожусь, — судя по голосу, он лично сдаётся просьбе о помощи. — В смысле? — парень начинает тихо закипать от страха за Сынмина. — Я выпил со вторым бариста в баре, а потом мы поехали в другой… и другой… и, — подступивший ком тошноты успешно погашен. — Мне кажется, я не умею пить. — Конечно, тебя же даже от банки пива спать укладывать можно, — было бы смешно, если бы пальцы сами нервно не сжимали переносицу. — Я попробую узнать название бара, а ты…— снова непростительная пауза, поднимающая волосы Хёнджина у корней. — Ты мог бы забрать меня? — Да, — кажется, Хван только и ждал отмашки, уже натягивая джинсы свободной рукой. — Круто, — Сынмин икает. — И прости. По векам вспыхивают и бьют красные лампочки гирлянды в коридоре. Хёнджин рвать готов был за тех, кого любит: ни один раз он находил своего соседа-шило-в-заднице в самых неожиданных местах города с разряженным телефоном и полным непониманием, как он оказался в шести кварталах от метро, часто вызванивал двоюродного младшего брата из забытых связью заброшек города, готов был лезть в драку за то, чтобы площадь его галереи не сокращали. Сынмина он ещё пока не любил, хоть и был влюблён, но сейчас летит на такси за двойной тариф по скинутой геолокации, порвав поводок предрассудков, которым был скован какое-то время. И если только кто-нибудь попробует прикоснуться к неопытному в алкоголе Сынмину, он изломает тому пальцы. Если это, конечно, будет не сам Сынмин. Хёнджин не мог торопить водителя, он способен был лишь занять себя тем, чтобы подумать о том, как непьющий Сынмин вообще мог оказаться в такой ситуации и насколько плохи должны быть его дела в данный момент. Ведь план по решению любых проблем был не просто при Хёнджине, он был уже при Киме, который родился с логикой вместо всех сенсорных чувств. Поэтому сейчас, когда парень сидит, перевесившись предплечьями через унитазное сидение, Хван натурально озадачен. Музыка эхом бьёт по ушам, отскакивает от стен, пропахших алкоголем и сигаретным дымом прямо под знаком «курение запрещено». Ким жмётся к ледяному полу расползающимися коленями, похожий на неловкого и хрупкого котёнка, и отдаёт последние силы на то, чтобы приподнимать голову, когда Хёнджин говорит с ним. Перед глазами лишь яркие звёзды и смятые пятна, а в руках – влажный ворот испачканной футболки. В пропитанном чужими духами и водкой воздухе витает напряжение и беспокойство, с которыми прибывший парень осматривает Кима. Глаза не слушаются – сами опускаются в колени от стыда. — Прости, — очередное усилие, чтобы удержать остатки внутренностей при себе. — Я больше никогда не буду пить. — Все так говорят, — Хёнджин по-доброму хмыкает и нервозность в туалете бара растворяется вместе со звуком утекающей воды. Он присаживается на корточки, заботливо поглаживая по спине и, кажется, избивая Сынмина непонятным для парнишки током. В груди ворох загадочных логических ошибок, выпавших из собранного мозга и осевших на кончиках рёбер. По вечно думающей голове бьют десятки молний, образуя кратеры вместо разумных мыслей, а в животе всё скручивается в смертоносный ураган тяжёлой лёгкости. Колени подкашиваются, будто по ним колотят битой тёплого кофейного взгляда. И весь этот спектр ощущений лишь от того, что Хёнджин оказывается рядом. Он – ошибка подсознания, поломка вычислительной машины и сгусток в груди. Хван прорастает под черепной коробкой, селится там на уровне чисел и смешивает все задачи, путая их ответы между собой. Но главной проблемой остаётся то, что этот противный глюк не может просто взять и рассказать Сынмину, что с ним, Кимом, творится и почему дыхание спирает, когда Хёнджин проводит по позвонкам, успокаивая согнутого парня. Хван действует медленно, поселяя заботу в каждый взмах кисти. Широкими тёплыми ладонями удерживает за плечи, умывает у раковины и запрещает смотреться в зеркало, зная, как такое отражение обычно разочаровывает. Но Сынмин точно не слышит – он подглядывает в зеркало, потому что так лучше видно нахмуренные брови Хёнджина, пытающегося оттереть его футболку. Покрасневшие от кипятка костяшки мельтешат перед глазами и касаются кожи живота через ткань. Сынмина натурально коротнуло. Провода в голове отрываются и крутятся, раскидывая ток по всему, до чего успевают дотянуться. Хван цокает языком и Ким еле успевает уследить, как тот скидывает куртку прямо на влажные раковины и стягивает красный свитер через голову, вручая его ошарашенному парню. Взгляд невольно путается в обнажённых мышцах, выглядывающих из-под чёрной майки, опоясывает обтянутую тканью талию и совсем теряется на полу от неловкости. — У тебя футболка грязная, — трясёт вязаной кофтой, практически впихивая ту в расслабленный живот. — Надень мой свитер, а я пока заберу твои вещи из гардероба. Сынмин остаётся в абсолютной тишине, перебивающейся лишь на гул в голове и редкий звон в ушах. Он не совсем даёт себе отчёт о том, как оказался в свитере, пахнущем Хёнджином, свернул футболку в пакет и, вздремнув в такси, очутился в собственном коридоре. Но не потому, что слишком пьян, а потому, что слишком много думает. И это чертовски раздражает его самого, даже при всей безграничной любви к этому занятию. — Ты как? — под тёплой ладонью загорается плечо. — Я не знаю, — Сынмин глубоко вдыхает, прежде чем обернуться к стоящему у двери парню. — Снова тошнит? — забота Хёнджина, который одномоментно напрягается и почти подхватывает второй рукой, доводит до колик в лёгких. — Нет, не в этом дело, — серьёзность парня, ещё полчаса назад сидящего на полу в туалете бара, сбивает с толку и выбивает коридорный пол из-под ног. — Я не знаю, что происходит. — А что происходит? — пальцы крепче сжимают обожжённое нежностью тепло. — Что происходит со мной? — Ким окончательно уничтожает своим взглядом академика, готовящегося защищать самый важный проект в его жизни. Хёнджин немного плавится от такого Сынмина. — Я никогда не думал о людях так много, как думаю о тебе. Обычно в моей голове что-то про учёбу, магистерскую диссертацию, граммовки для кофе, факты о космосе. Ты, кстати, знал, что расстояние Плутона по экватору почти как дорога от Денвера до Лондона? Хёнджин неуверенно отрицательно мотает головой, пока Сынмин соскакивает взглядом с его лица и начинает кружить по тесному пространству, вышагивая из угла в угол. — Я подумал, может, у меня какой-то гормональный сбой или типа того. Сходил на обследование, чтобы понять, почему под диафрагмой такое странное ощущение тревожности, когда я с тобой. Но оказалось, что я абсолютно здоров, — Ким деловито заключает руки в замок за спиной и делает очередной виток по орбите мыслей. — Тогда я решил, что в тебе есть что-то интересное, что заставляет меня постоянно задумываться. Может, ты говоришь что-то особенное или загадываешь загадки, которые я не понимаю. Сынмин ускоряется и Хвану начинает казаться, что этот академический волчок скоро сляжет с головокружением. — Но я за всё это время так ничего и не понял. Хёнджин, почему? — парень наконец останавливается и сдаётся под тяжестью собственных мыслей. Его руки падают по бокам от тела, а ноги почти подгибаются. Ещё чуть-чуть и подбородок коснулся бы грудины, если бы налитые влагой от безнадёжности глаза не боялись потерять лицо Хёнджина из виду. — Скажи, почему, а? Я не понимаю, как всё, что ты делаешь и говоришь становится таким особенным. Я не знаю, почему мне постоянно хочется, чтобы ты касался меня и почему у меня колет под рёбрами от твоего смеха. Я не понимаю, как ты смог заполонить мою голову и стал непосильной для меня задачей. Может, я с ума схожу, м? Хван улыбается. Ким давится собственными словами, потому что реакция старшего вновь бьёт под колени и вырывает кадык. В голове количество загадок только множится, когда Хван молча сокращает дистанцию в считанные секунды и хватается за плечи, вжимая в свою грудь. Вечные голоса в голове затихают. Цифры складываются в примеры и сами диктуют ответы. Улыбка трогает бледные щёки, а от уюта в объятиях становится спокойно и тихо. Грудная клетка Хёнджина большая и тёплая, пахнет порошком, кофеином и тихим парфюмом. Его ладони горячие, снова и снова прожигающие дыры на коже, которые разрастаются под самые рёбра и воруют биение сердца. Сынмин машинально обнимает в ответ и зарывается носом в нежную шею. Немного колется о выступающие ключицы и снова посвящает все свои выдохи бьющейся под кожей артерии. Тысячи звёзд разлетаются под веками розовой пылью, а чёрные дыры взрываются и освобождают бедную голову от мыслей. Все задачки находят свои решения, на все вопросы появляются ответы, а мурашки обнаруживают своё место на коже под мягким красным свитером. — Всё просто, — Хёнджин неохотно отрывается, стискивая предплечья, чтобы отклониться и прямо в глаза произнести долгожданное, — потому что ты влюбился в меня, Ким Сынмин. И тут же втискивает в свою шею обратно, не давая задуматься ни на секунду, чтобы весь вечер нашёптывать на ухо слова о том, что влюбился сильнее.

❄️ ❄️ ❄️

— Твой сосед точно не против того, что я иду с тобой? — Минхо шмыгает покрасневшим носом. Ноздри покалывает от морозного воздуха, заставляя шею вжиматься в намотанный шарф. Снежинки петляют в уличном свете и тонут в яркости новогодних фонариков. Пока снег шуршит под ботинками, в тихих колонках пробиваются рождественские мотивы и череда бытовых предпраздничных перешёптываний от пробегающих мимо прохожих. Витрина сменяется одна за другой и будто каждая из них соревнуется в красочности рождественской сказки. Жёлтые лампочки мигают над манекенами в красных колпаках, пока по соседству разворачивается сценка с игрушечным Сантой, поющим Фрэнка Синатру. Яркие вывески пестрят праздничными распродажами, пока со всех сторон слышно болтливые колокольчики. — Нет, — Джисон отрицательно мотает головой так сильно, насколько способен сделать это в тёплом натянутом капюшоне, поверх обмотанном шарфом. — Пусть Хёнджин раскошеливается. И так продал билетов больше, чем запланировал. Минхо тихо смеётся, топя звуки в шерстяной ткани. Взгляд падает к ногам, где тысячи хрустящих снежинок сминаются под торопливыми чужими шагами, кружит немного по заметённому бордюру и поднимается к дороге. В окнах автобуса, проезжающего мимо, видно какое-то представление уличного музыканта с гитарой, обмотанной на вершине грифа мишурой. Цветные огни пляшут по лицам удивлённых взрослых и радостных детей, хлопающих в ладоши, видимо, в ритм песни. Минхо поворачивает голову на резкий звук в сторону магазинчика, где пара девушек с ободками-рожками выбежала, чтобы поджечь бенгальские огни. Но не видит лица ни одной из них, потому что наблюдает за искрящимися палочками, отражающимися в глазах Джисона. Чуть ниже ростом, в глупой зелёной шапке-бини, он разглядывает крошечный фейерверк в чужих ладонях с приоткрытыми в удивлении губами. И на этом румяном лице, исколотом морозом и тканью бабушкиного шарфа, Минхо находит тепло, ухающее под рёбрами. Ему пора признаться себе, что он любит Рождество. — Это ты извини, что вытащил тебя на какую-то выставку прямо в рождественский вечер, — Джисон немного тухнет на фоне цветных вывесок и Минхо невообразимо сильно хочется сцеловать любую грусть с его лица. Но он лишь сильнее стискивает чужую тёплую ладонь, ютящуюся в его кармане. — Мне всё равно было нечем заняться, — в пору было бы отмахнуться от воображаемой мухи, чтобы занять руку и взгляд чем-то ещё, но жаль, что сейчас зима. — Это неправильный ответ, — Хан снова загорается постепенно, точно гирлянда в окне его комнаты, которую он изучал снаружи. — Для меня важно, чтобы ты чувствовал себя счастливым, — мужчина самодовольно улыбается, перебирая джисоновы пальцы. — Уже лучше, — но всё равно краснеет, стараясь спрятать это за толстым капюшоном. Минхо самовольно передал в руки этого парнишки все пути и инструменты для того, чтобы тот беззаботно вил из него абсолютно любые верёвки и узлы. Ради довольной улыбки, растапливающей все глыбы-колючки в сердце, ему можно всё. Ли любуется своим парнем ещё немного, пока тяжёлая рука, совершившая мёртвую петлю в воздухе где-то позади них, не падает на его плечо. Глаза распахиваются в испуге и удивлении, и он оглядывает ладони Джисона – одна из них в кармане куртки сплетается с пальцами Минхо, а вторая держит шоппер, слетевший с плеча. — Вы тоже в галерею? — мужчина в деловом шерстяном пальто обгоняет их, оглядывает парочку с тёплой улыбкой и приобнимает Минхо за плечо. — Напугал, Чан! — Ли за пару секунд успевает нахмуриться, раздуть ноздри, улыбнуться в ответ и наконец расслабиться в коротких стискивающих объятиях. — Это Джисон. Они притормаживают, чтобы изучающий взгляд просканировал незнакомца, снова зажегся пониманием, и Джисон крепко пожал руку Чана. Снег вновь хрустит под ногами, только теперь в унисон трёх пар ботинок. — Я рад, что мы встретились. Минхо рассказывал о тебе очень много хороших вещей! — Хан искренне светится, когда с любопытством знакомится с близким для Ли человеком. Губы Чана снова расплываются в приятной улыбке. — Взаимно, — мужчина смотрит в глаза другу с чем-то странным во взгляде, который определённо имеет значение, знакомое лишь им двоим. — Спасибо Минхо, полагаю? Джисон прекрасно понимает, что невербальный диалог подвисает в воздухе, исключая любых посторонних, но ответная безмятежная улыбка Минхо успокаивает. Чан расслабленно выдыхает, видимо, договорившись с мужчиной о чём-то хорошем. — Хочешь чего-нибудь перед галерей? — Ли в очередной раз пытается перенять сумку из рук парня, борясь с сопротивлением, и, замечая, что пальцы того совсем оледенели, сжимает их в ладонях. — Хм, нет, перед ней не хочу, — Джисон задумывается и рыщет взглядом по асфальту, пока не поднимает их и не встречает третьего наблюдателя, рассыпающегося в заботливых эмоциях. — После галереи хочу леденец. Ну, знаешь, полосатый такой, изогнутый. Дома положу и съем летом, когда за сладким будет лень тащиться. Все трое смеются, разряжая морозный воздух до лёгкости. Лампы по очереди освещают их лица, всё ещё не теряющие изучающие друг к другу взгляды. — Не помню, чтобы ты был любителем выставок, — Бан тянется к дверной ручке, когда яркий свет бледно-голубой вывески «Love Untold» падает на землю касается их обуви. — Галереей занимается сосед Джисона, — Минхо коротко кивает в благодарность, проходя в придерживаемую для них дверь. Джисон повторяет за старшим, минуя порог здания. — Пользуетесь положением? — Чан стряхивает снег у резинового коврика с плеч. Щёки сразу бьёт теплом, а в нос прокрадывается тонкий аромат ёлочных ветвей и цитрусовых. Внутри довольно спокойно, несмотря на большое количество людей. Нежно-жёлтые стены действуют как-то расслабляюще, окутывая уютным теплом. Из коридора за спинами людей видно край главного зала галереи, где по краям от чего-то зелёного и высокого, явно косящего под ёлку, стоят колонны из картона, расписанные металлически блестящими красками. Со всех сторон люди перешёптываются о чём-то серьёзном и беззаботно смеются. И даже приставучая песня, преследующая Минхо весь праздничный сезон, придавливает уютом. Отчего-то Ли хочется безудержно улыбаться. Мужчина понимает, что снова провалился в свои мысли, когда видит перед собой уже раздевшихся Джисона с Чаном, быстро о чём-то переговаривающихся, и догоняет их только в очереди в гардероб, попутно стягивая куртку с толстым шарфом. — Только не говори, что ты здесь не как чей-то «плюс один», — продолжает забытый в дверях диалог, но Бан мгновенно улавливает суть, налаживая связь с другом за считанные секунды. — Не скажу, если не хочешь, — хитрая ухмылка обнажает ямочку на щеке и Джисон невольно засматривается на скульптурное лицо мужчины, нагло скрестившего руки на груди. — Хэй! — Минхо толкает друга в плечо, пока тот получает свой номерок. — Это всё тот самый парень, испортивший свитер, который я тебе на нашу последнюю годовщину дарил? — Ну, не совсем испортил, — Чан неловко потирает затылок, пытаясь вспомнить, что мог наговорить Минхо в порыве эмоций. — И он нашёл точно такой же для меня. — Получать в подарок от своих парней красные свитера может стать твоей традицией, — Ли забавно моргает двумя глазами, явно пытаясь неумело подмигнуть, так что сразу двоих его собеседников пробивает на тихий умиляющийся смех. — Пока рано об этом говорить, — они отходят немного в сторону, чтобы освободить место следующим в очереди. — Хочу узнать его получше. Джисон оглядывается по сторонам, замечая картины в начале длинного коридора и полупрозрачные распахнутые двери с витражными рисунками, ведущие к большому залу. Любопытство клокочет детским волнением и колотит участившимся сердцебиением под горлом. Искусственное пламя ненастоящих свечей, образующих тропинку, ведущую в центр комнаты, завораживает своей сказочностью. Ползущие по потолку тени из спрятанных на полу проекторов изображают танцующие пары, которые кружат в вальсе, останавливаясь у входа в каждый из залов и коридоров. Из огромного помещения слышно отзвуки скрипки и клавиш фортепиано, украшающих вишенкой рождественскую историю галереи. Надо сказать Хёнджину, что он отлично постарался. Но сначала надрать ему зад за немытую посуду в раковине. — Я думаю, вам стоит посекретничать, — Джисон подмигивает растаявшему от этого жеста Минхо и, воруя поцелуй в щёку в знак согласия, растворяется с потоком толпы, движущейся в центр зала. Происходящее буйство эпох внутри заставляет сердце пропустить удар. Большое помещение с картонными колоннами, искусственной люстрой, держащейся на потолке за блестящие золотые ленты, и витражными окнами в пол украшен различными красно-белыми граффити, закидан небрежным серпантином и пестрит абстрактными картинами местных художников. Хан разглядывает стены и потолок с затаившимся дыханием, точно боясь напугать ощущение детской сказки, так что не сразу понимает, как поток приводит его в самый центр. Здесь, в окружении экспонатов из вскрытых подарков, над головой возвышается величественная новогодняя ель. Или то, что её должно напоминать. Проволока, выкрашенная в зелёный, сплетается с красной гирляндой и пронизывает фанерные куски, собранные в высокий треугольник. На каждой из них – роспись представленных в галерее художников и пестрящие красками пожелания на наступающий год. Без нецензурных фривольностей, конечно, не обошлось. Но Джисон улыбается, когда глазами вылавливает одно единственное:

«Любви. И любить.

Хван Хёнджин»

— Концептуально, — комментарий сам покидает пределы удивлённых губ, когда Хан вновь осматривает «ель» снизу вверх. — А мне нравится, — приятный голос у самого уха заставляет вздрогнуть. — Молодец, Сынмин, — возникший из ниоткуда Хёнджин встаёт по другую сторону от Джисона. Он кратко кивает пришедшему другу и возвращается к разглядыванию своих упорных трудов. Хван создавал это дерево ночь за ночью, дорабатывая эскизы и бегая за художниками, чтобы те нашли минутку для подписи. Этот зал, словно его сердце, большой и тёплый, сложенный по частям из ниточек, веточек и картин. Выстроенный из каждого кусочка души. Его галерея – его любовь и привязанность. Цель, мечта и целая жизнь. Она живёт в его сознании, прорастает в груди и прочно и неотделимо связывается с самим Хёнджином. Но сейчас он переводит взгляд с самовыращенной «ели» и смотрит на Сынмина, пытающегося, видимо, прикинуть физику данного экспоната. Тепло растекается по животу, покалывает кончики пальцев, кружит голову и румянит щёки. Теперь Хёнджин осознаёт, что его жизнь не только в галерее, но и в омуте карих глаз, напоминающих латте в его любимой кофейне с самым симпатичным бариста в мире. — А мы нигде не встречались? — Джисон явно растерял умение «читать атмосферу», нарушая влюблённую озадаченность Хёнджина, разглядывающего парня чуть ли не с открытым ртом. Он немного тыкает пальцем в плечо Сынмина, от чего тот даже не вздрагивает, лишь спокойно поворачивается к источнику толчка. — Я как-то был у вас дома. И ты даже наливал мне чай, — Ким никогда не сомневается в своей памяти, работающей так исправно, как календарь и часы. — Ага, ты тогда пришёл с вашего с Минхо свидания в Центральном парке, — Хёнджин слегка цокает, но только по-доброму подкалывая, без тени раздражения к помешанному на объекте воздыхания соседу. — Тогда всё предельно ясно, — Джисон хихикает, прячась за ладошками. — В твоём Минхолэнде тесновато для посторонних, — Хван меняет стороны по бокам от Хана и возвращается к Сынмину. Грудь прижимается к лопаткам, а подбородок падает на макушку. Киму всё ещё сложно – он только признал тот тяжёлый факт, что умеет влюбляться, а теперь нужно привыкать ко множеству вещей, вытекающих последствиями из первого. И внезапная тяга к тактильности – одна из них. Но он позволяет себе слегка расслабиться, разрешая рукам сзади обвить его талию. — А Чан познакомил меня со своим «непарнем», — Джисон вздрагивает от прикосновения к плечу: видимо, неожиданные появления у этой «ёлки» – часть перфоманса. — Маленькая язва, — Бан закатывает глаза и скрещивает руки на груди, нарочито раздувая ноздри под детский смех Минхо. — Привет, Джинни, — Чонин тоже подкрадывается сзади, только уже к Хёнджину, и щёлкает того по открытой шее под собранными в хвост волосами. Мужчина резко оборачивается, намереваясь отвесить тому ответ из подзатыльника, но теряется в тёплых объятиях друга, сковавших моментально и крепко. Хитрец. — Замечательная выставка, милый, — Чонин отодвигается, улыбаясь до расплывающихся лисьих глаз, от чего Хван натурально тает и прощает тому абсолютно всё. Ян коротко здоровается с Джисоном одним кивком и заглядывает за плечо Хёнджина, завидев подозрительно знакомый профиль. Удивительная встреча выбивает пол из-под ног и заставляет поднять брови. — Сынмин? — изучающий до этого местность парень вздрагивает, оборачиваясь к источнику звука. — Чонин? — Вы знакомы? — кажется, Хван удивлён не меньше, если даже не больше. этих двоих. — Ага, Сынмин учил меня вокалу, ещё когда в корейском институте учился, — юноша приглаживает растрепавшиеся под шапкой пряди и изучает изменившегося за это время знакомого. — Ты умеешь петь? — теперь распахнутое удивление хозяина выставки обращено уже к Сынмину. — Ну, я… — А мы нигде не встречались? — внезапный тихий возглас Минхо разворачивает к себе сразу всех участников диалога и, возможно, несколько простых посетителей. — Извините, я просто резко вспомнил твоё лицо… — То есть вы тоже знакомы? — Джисон рассеянно моргает глазами, разглядывая то пристыженного своим же выпадом Минхо, то удивительно спокойного Сынмина, просто-напросто не успевающего переваривать высыпающиеся на него вопросы. — Я работаю в кофейне, в которую вы с другом часто заходите, — Ким под пристальными взглядами слегка теряется, становясь всё тише и тише к концу фразы. Перестрелка удивлённо-озадаченными патронами из глаз под «елью» прерывается спешащими шагами. Изящный блондин с аккуратными заколками на висках поправляет пиджак одной рукой, пока второй тащит за собой рассматривающего стены мужчину, сжимая крепкую кисть. Завидев Минхо, он расплывается в улыбке и машет всё то время, пока сокращает расстояние до компании. — Извини, мы задержались. На входе неразбериха с нашими билетами, — Феликс жадно впивается объятиями в Минхо, кивая Чану через его плечо, а затем, отстранившись, хватается за предплечье спутника. — Знакомьтесь, это Чанбин. — Чанбин? — Ли протягивает руку и оценивает внезапно сильную хватку нового знакомого. — Вы что, тоже знакомы? — Джисон ошарашено теряется в хитросплетениях связей. — Нет, впервые его вижу, — Минхо говорит совершенно серьёзно, рассыпаясь в смешках, когда Хан слегка бьёт его в плечо за глупые шутки. Хёнджин выискивает Чонина глазами и, обнаружив его уже с совершенно другой стороны толпы, перетекает между переговаривающихся парней, обдумывающих, как пожать руки вчетвером сразу. — Мне казалось, ты говорил, что идёшь на свидание сегодня со своим этим крутым продюсером, — подходит почти вплотную, не желая делиться тайной планов своего друга. — Ну я, типа, на нём и есть, — Ян аккуратно водружает кисть на ключицу мужчины, до этого занятого разглядыванием потолка с искусственными тенями. — Вы Кристофер Бан Чан? — Хван практически давится слюной и подавляет в себе желание поклониться в знак уважения. — Я и подумать не мог, что Чонин… Как Вам выставка? — Миленько, — щёки вновь пронизываются ямочками. — Хён, я бы на твоём месте подумал чуть лучше, — Чонин бьёт пальцами между рёбер и Чан наигранно сжимает ужаленное место ладонью, будто его грудную клетку проткнул самый острый кинжал. А совсем не стрела Купидона. — Я мало в этом разбираюсь, но могу уверенно заявить, что твоя композиция откликается во мне сильнее всех тех, которые мне необходимо было посещать, — продюсер набирается максимально непоколебимой серьёзности так резко, что сбивает с толку бедного Хвана. — Умничка, — Ян аккуратно прихлопывает Чана по макушке, от чего тот прикрывает глаза в удовольствии. — Готов поспорить, что в это Рождество они точно поцелуются, — Минхо говорит очень тихо, нагибаясь к Джисону и опаляя его ушную раковину горячим шёпотом. — И что-то мне подсказывает, что инициатором будет совсем не Чан, — Джисон улыбается, вылавливая взгляд на своих губах и кое-как, но успешно борется с желанием потянуться за поцелуем. — Эй, а мы раньше нигде не встречались? — Феликс вдруг обнаруживает забытого на краю компании Сынмина. — Пожалуйста, только не опять! Тени на потолке кружатся между кристалликами фальшивой люстры, бегают у самых стен и подглядывают в окна, где снова начался снегопад. Картины молча шепчут о чувствах, врезаясь в память с разбега и оседая там на дне глубинными эмоциями. Праздничное дерево, обвитое разноцветной проволокой, собирает под собой компанию, никак не прекращающую постоянное знакомство. Феликс с Чанбином изучают разорванные подарки и вчитываются в пожелания на дереве, посмеиваясь друг другу в ладони. Хёнджин ускользает, чтобы заняться делами в галерее, поручая Чонину веселить Сынмина и не сильно увлекаться своим продюсером. Звук скрипок то усиливается, то снова затихает, а искусственные огни свечей заново успокаивают, выплясывая в карих глазах-озерцах. И от этого Рождества становится так тепло, будто под рёбра вылили горячий чай с ромашкой. Минхо разглядывает идеально вписывающегося в немного сумасшедшую, но очень завораживающую обстановку Джисона в забавном голубом свитере с коровами. Парень деловито изучает какую-то картину на стене, искусно подделывая понимание и проникновение авторской задумкой. И что-то в голове Ли щёлкает, надламывая кости почти до слёз. Счастье. — Не хочешь выйти? — Минхо шепчет на ухо, будто в этом шумном зале кто-то может их послушать. — Устал? — в глазах Хана только забота и нежность. — Немного. Они довольно быстро минуют столпившихся в холле людей и почти без очереди прорываются к гардеробу. Джисон только накидывает куртку, оставляя всё прочее на диванчиках у выхода, и Минхо замечает это непростительно поздно – когда из уличного динамика вырывается “Snowman” Сии, а пушистые снежинки крупными хлопьями укладываются на неприкрытые волосы и обнажённую шею. Он, не думая ни секунды, угрожающе наматывает шарф на кулаки и подходит к Хану вплотную. Тот ещё определённо поплатится за любовь выходить под снег без шапки, но не сейчас. Ли накидывает вязаную ткань на макушку округлившему глаза Джисону и делает несколько оборотов вокруг головы и шеи. И радуется в душе, что выбрал широкий шарф в магазине. Спокойствие у галереи кружит голову без алкоголя и расслабляет без сигарет. Очевидно, те, кто не был на выставке, уже готовил праздничный ужин, поэтому парням теперь открываются практически опустевшие улицы. Снег танцует, подобно теням на потолке, и падает на плечи и очищенную до этого скамейку. Часть вывесок начинает выключаться, так что теперь вдалеке видно темнеющие верхушки деревьев Центрального парка. Минхо вкладывает руки в карманы, но тут же заливается смехом, доставая из них две подкинутые кем-то горсти конфет в новогодних обёртках. — С Рождеством, — Джисон оказывается напротив и бесцеремонно засовывает руки в чужие карманы, чтобы сплестись в них пальцами. — Ох, Хани, — между их лицами совсем мизерное расстояние, вмещающее только пару выдохов и одинокую снежинку, укладывающуюся на острый нос. — Мы в семье никогда не дарили подарки на Рождество после моего совершеннолетия. Поэтому я даже не подумал о том, что нужно подарить тебе что-то. Хан всё же не выдерживает и коротко сцеловывает снежинку с кончика носа. Они оба улыбаются и теряются в моменте на какое-то время. — Я ведь тоже тебе кроме конфет ничего не приготовил, — Джисон осоловело моргает, потонув в глазах парня с головой. Даже резервный запас воздуха покинул лёгкие. — Может, хочешь что-нибудь? — All I want for Christmas is… — Минхо практически мелодично распевает строчку, от чего Хан посмеивается, прижимаясь лбом ко лбу и прикрывая глаза, — you… Раздражающая песня проникла в его сознание, вскипела вместе с кровью, поднялась в сердце и связала судьбу шерстяной ниточкой. — А я хочу твой красный свитер, — Ли тоже прикрывает глаза, растворяясь в рождественской ночи и снегопаде, окутывающем их силуэты. — Это обойдётся тебе в пять поцелуев и одну сделанную домашнюю работу по японскому. Смех парней тает в рождественской ночи вместе с падающими на ладони снежинками.