Дома

И в номинации «Самый кислый ебальник» побеждает… Да какая тут может быть интрига, если кандидат один — я. Я должен радоваться: сочельник, завтра Рождество. Весь Берн мигает гирляндами и подпрыгивает детьми, предвкушающими подарки, каникулы и нелепые семейные ужины с театрализованными сценками и скрипом старого бабушкиного довоенного пианино. Мне тошно, хотя днём обещал приехать Лёва. Мы не виделись полгода, а последний месяц «разговаривали» сообщениями до пятидесяти символов. Включаю ноут: осталось минут десять до психотерапевта. Не стал искать здесь замену, потому что даже в магазине пока с трудом удаётся отсчитать нужное количество монеток и бумажек. О ценниках лучше умолчать… Немецкий застрял в какой-то немой точке, и я давно не занимался. Не было сил, желания, дисциплины. С последним особенно трудно. Иногда дисциплины не хватало встать с кровати, и я потерянно полуспал до ранних зимних сумерек. Почистишь зубы, дай бог, съешь бутерброд, посмотришь в окно — вот и пора снова ложиться. Иконка загорелась зелёным. Принимаю входящий звонок. — Привет! Меня хорошо слышно-видно? Вроде решила проблему с интернетом, должно быть без помех, — радостно заявила психотерапевт. Вижу в её окне слева от экрана, справа от неё, через растворяющиеся пиксели, как валит крупный снег, будто раскидывают с крыши вату или сыплют наполнителем огромной подушки. — Да, всё нормально, — киваю и не могу оторваться от снега. Оксана это замечает. — Отсвечивает? Закрыть шторы? — кивает она на окно. Хочу взвыть и влезть к ней в комнату через вебку. Блять. Болванисто мотаю головой: не надо. Отсвечивает немного другим, Оксан. — Как ты сегодня? Как прошла неделя? — слышу, как она перелистывает страницы исписанного блокнота. Я бы почитал про себя. Так и вижу: «Общая характеристика: идиот, лентяй, нытик. Диагноз: долбаебизм. Сопутствующие диагнозы: инфантильность, слабоволие, пессимизм. План лечения: терпеть, пока не самоустранится или пока не закончатся деньги. Первое — предпочтительно, второе — более вероятно» — Ну… — с усилием отрываю глаза от ваты у неё за окном. — Сегодня он приедет. Другое в голове как-то не задерживается. — Помню, — улыбнулась Оксана. — Ты ждёшь? Рад? Или что больше чувствуешь? Я никогда не знаю точного ответа на такой простой вопрос. Оксана не раз подчёркивала, что в моей ситуации он не может быть простым, но я-то знаю, что она в заложниках у клиента. Вряд ли ей можно намекать, что я тупой. — Я соскучился, — это правда, — Захотелось как-то подготовиться: прибрался, купил еды. В магазине ещё увидел фигурку эльфа и Николауса, тоже взял, а то совсем без украшений как-то… — не вовремя содрал заусенец, по ногтю начала растекаться кровь. — Ого, — восхищённо протянула Оксана. — Очень здорово, что ты готовишься и отвлекаешься на домашние мелочи. Уже придумал, чем займётесь? Есть какие-то планы, или как пойдёт? Последние два года сплошное «как пойдёт». Только никуда оно, блять, в итоге не идёт. Я жду внеочередной раз приезд Лёвы как второе пришествие и не могу принять банальную правду: эмиграция не дала билет в счастье. Мне она дала только депрессию, безработицу и потерю отношений. Вообще всех. Я смотрел каждый день тушканчиком в окно, как псих, и уже не гадал, где оно, счастье, шляется. — Ты же знаешь ответ, — язвительно возвращаю Оксане. — Всё катится в какую-то невероятных размеров жопу, и никакое Рождество не поможет мне, блять… — делаю резкий вдох: потерпи, — понять, что делать. Ни сегодня, ни завтра. Мне плохо. Я хочу домой, вон туда, — мой трясущийся палец упирается в экран, где валит и валит снег, где говорят на моём языке, где я познакомился с Лёвкой и всё было нормально в пределах разумного. Оксана, поджав губы, помолчала пару секунд. — Я очень тебе сочувствую, — знаю, что она не привирает, хотя слова тут уж совсем выбрала бесполезные, будем честны. — Ты хочешь с ним поговорить, когда приедет? Он не может не замечать, как тебя ломает, тем более в одиночестве. Ещё и с терапией такие пробелы… Пробелы — это мягко сказано. Из-за своего идиотизма и чужеземной бюрократии я так и не разобрался с местными врачами, не мог получить рецепт. Когда завернули посылку, а я просил друга Саню прислать таблетки по моему старому московскому рецепту, если прокатит, то я понял, что всё, бесполезно. Лёве так и не смог сказать, корчась от преждевременного синдрома отмены. Не надо ему в придачу ещё и этого говна. — Не хочу его грузить ничем. Он мне — карамельные пряники, а я ему — «просто здравствуй, просто как дела…», что ли? — усмехаюсь, скрещивая руки. Локти тоже все разодрал: чесались из-за сухого воздуха. — Ты боишься, что тебя не поймут? — робко попробовала Оксана. — Да, и что я вообще на улице останусь. Пожалуйста, не забываем, за чей счёт банкет! — рёбра заходили ходуном, и я снова расквасился, пытаясь дышать, как советуют, циклично. Остаток сессии помню плохо. Оксана старалась сформулировать поддержку, но суть-то не изменишь. Иногда мне казалось, что она тоже нихуя не знает и не может порекомендовать при всём желании, а наши встречи не прекращает, чтобы однажды тень моего выпавшего из окна тела не легла на её безупречную репутацию. Я её не виню, конечно: тут правда сложно. Тем более ей и не положено ничего советовать. Просто без таблеток это выглядит как «приложить подорожник к проломленной голове». Сначала-то было неплохо, я едва на работу не устроился в продуктовой через улицу. Потом та заминка с рецептом — и всё, меня сломало в противоположную сторону. После созвона с Оксаной я прилёг у телика: под грубоватый немецкий бубнёж спалось замечательно, так что меня моментально вырубило. Очнулся в половину четвёртого: истерил дверной звонок. На ватных ногах, почти спотыкаясь, я добежал и заспанно ткнулся в глазок. Стоял вроде бы Лёва. Куча пакетов. Из-за толстого широкого шарфа я не сразу его узнал. — А вы не грабитель? — выглянул я из-за дверной цепочки. Лёвка улыбнулся, пакеты в его руках зашуршали. Да нет, он самый. Как будто помолодел, посвежел. Ездил в Альпы умываться швейцарским снегом? — Грабитель, вот принёс улов, руки сейчас отвалятся, — кивнул он на пакеты. Я лихорадочно зашуршал замком, поскорее его впуская. Только он опустил их на пол, а я обратно закрыл дверь — меня загребли в размашистые объятия и стали лихорадочно целовать: в щеки, нос, лоб, шею. Странное чувство: как будто я тряпичная кукла, из которой пытались вытрясти злого духа. — Привет, привет, привет!.. — охал Лёва, выстреливая по мне тёплыми поцелуями. — Ох, а, — я попытался его затормозить. — Лёв, мг… Стало накатывать. Блять, разве это невозможно? — Разуйся хоть, Лёв, — мне удалось продохнуть. — Может, лучше сразу раздеться? — стаскивая ботинки и раскручивая шарф-анаконду, Лёва принялся расстёгивать верхнюю рубашку. — Давай потом про остальное… Меня пришибло. Я тоже стал искать пуговицы, чтобы расстегнуть рубашку, но на мне была домашняя кофта без замка. Он не дал мне времени опомниться: вот мы уже рухнули на диван, вот меня продолжали целовать во все открытые участки. Может, Лёва решил меня сожрать? Проголодался человек с дороги — мало ли. — Мы с июля не виделись, — напомнил я, вдруг запамятовал, всякое бывает, пока с меня стягивали растянутые серые треники. — Лёв! Да посмотри же на меня, ну, — у меня оборвался острой сосулькой голос. Лёвка посмотрел. Мне показалось, что мы в замедленной съёмке. Ладно. Тянусь обратно и целую его поспокойнее, без напора. У меня дрожат руки: не верилось, что он приехал, что он со мной. Не знаю, чего боялся больше: что он в последний момент изменит планы и не приедет или что не изменит и приедет. — Ты сильно похудел, Миш, — мой костяной ксилофон из рёбер не остаётся незамеченным. — Ты нормально ешь? Хватает всего? — Должен признаться, что спускаю все деньги в казино, — стыдливо тяну я. — Нормально, нормально… Лёва не знал про депрессию, пересылки таблеток. Я просто не знал, как сказать. Он знал только про Оксану, но она якобы была просто психологом для поддержания морального духа и языковой идентичности. Головой, или её остатками, конечно, я понимал: если бы мы постоянно жили вместе, то он бы всё понял, пришлось бы сознаваться. Сил трахаться не было: откуда им взять-то? Но я не мог с ним не трахаться сейчас, хотело того тело или нет. Мозги и чувства неслись быстрее, а кто успел — того и тапки. Полгода, в самом деле. Я думал, что не доживу до этого дня. Наверное, обратно стал девственником — какая ирония. Когда мы познакомились в баре, это я уламывал его на секс. Ещё уверял, что я не маньяк и боятся только маменькины сынки. — Тшш… — шепнул Лёва, когда я заскулил от боли в кровати. — Я тут, я рядом… Ближе некуда. Стало полегче, он не торопился, как у двери, и мы постепенно начали раскачивать эту лодку. Мне было больше больно, чем приятно, но я убеждал себя, что лучше так, чем никак до этого. Лёва пах мылом, немного потом у подмышек, а когда целовались, на языке чувствовался кофе: наверное, выпил по дороге с вокзала. Он был нежным и бережным: мне нравилось, как он ритмично и выразительно дышал мне то в ухо, то куда-то в волосы, украдкой поглаживая по щеке и зажатой груди. — Как хорошо, Миш, — шептал он мне, когда член входил особенно удачно и плавно, — очень хорошо, любимый… — Работу любишь больше, — улыбнулся на выдохе я, обнимая его огромные плечи, заслонившие мне в тот момент весь мир. — Was? — он не расслышал. Улыбнулся, осознав, что сморозил. — Ой, что?.. Конечно, я не стал повторять и постарался расслабиться. Не хотелось сравнивать, но я будто смотрел на себя со стороны и видел… боже, чего я только там не видел. Что я псина, которая верно ждёт его, что я комар, который сосёт из него деньги, которые он мог бы потратить на что-то более стоящее. Что я клещ, удав, паразит… Было больно: больнее, чем в заднице, и намного. Я не мог ему сказать, что думаю, но и думать становилось всё тяжелее. У меня не получилось, и я не справился. Проще говоря — обосрался. Я был искренне убеждён, что это лишь моя вина, а Лёвиного вклада в «судную ночь» не было. Пришли слова Оксаны: попробуй заговорить. Как там… Мы ведь не телепаты! Надо словами через рот. — Лёв, мне надо… — побито пополз я к разговору, когда мы, наконец, закончили с приветствием. Лёва приоткрыл глаза, распластавшись на кровати. Он выглядел обессиленно-довольным. Наверное, очень устал. Сложно даже представить, как его ебут в лаборатории, тем более за приличные деньги. А я почти нахамил ему десять минут назад, упрекнув из-за работы... Я должен благодарно ползать в его ногах и читать молитву после каждого «любимый». Кто так сейчас вообще разговаривает? Нахуй не послали — уже спасибо. Лёвка таким не был. Он меня перебил тем, что лениво приподнялся. Я подумал, что собрался в душ или попить воды. Но нет: потянулся ко мне снова, стал целовать, правда, мягче и как-то… вкрадчиво, что ли. Если возможно залезть под кожу, то это оно. — Я думал, что ты обо мне забыл, — глажу его по русым волосам. — Адрес, думаю, надо скинуть, метку на карте… — Скорее я не помню половину слов и где сам живу вне работы, — показалось, что его энергия и жизнерадостность в момент исчезли с лица. Он выглядел катастрофически уставшим. Я снова его поцеловал, а он — ласково обнял. — Есть вариант уехать в Цюрих. И ты прав, знаю, полгода — это кошмар, совершенно ненормально. За пару месяцев подготовимся, ты вещи соберёшь, и мы можем… Обустроиться более-менее. Хотелось бы верить. Мне не хотелось ни во что верить, мне хотелось домой, где валил пуховый снег. — А почему в Цюрих? — всё, что оставалось спросить. — Там меня готов взять под крыло гранта один научно-исследовательский центр при другом университете. Думаю, год точно получится прожить, занимаясь проектом. Может… — драматичная пауза, уже знаю к чему, — и ты что-нибудь посмотришь, подумаешь. Вот бы провалиться из кровати до подвала и незаметно сгнить от стыда. — Было бы неплохо, — выдавливаю из себя и думаю: ну что за жизнь-то такая? Неужели надо выбирать только что-то одно? Почему я не могу иметь обычную неприметную судьбу без вот этих разбрасываний городами и границами? Почему приходится так общаться с Лёвой? Почему он этого в упор не замечает? — Ты же на неделю, наверное? — снова взгляд тушканчика, только теперь не в окно, а на зашевелившегося пойти мыться Лёвку. У него широкая спина, кругловатые плечи, из-за которых как-то неловко вытягивалась почти тонкая шея. На животе, правее, над пупком, было светло-коричневое родимое пятно, сантиметров пять в диаметре. На его почти «безродинковом» теле пятно выглядело как третий глаз или второй пупок, но не по-уродски. Не знаю, как описать. Мне не казалось пятно странным или неприятным. Когда я касался его губами, тонкая тёмная кожица ощущалась мягкой и уязвимой. — Двадцать шестого утром назад, — вздохнул он, и плечи поникли. — Прости, что не сказал. Не хотел настраивать и расстраивать. И ушёл, блять, мыться. Значит, осталось меньше полутора суток, и он опять уедет неизвестно насколько. Я слышал, как шумела вода в ванной, и, прикусив кулак, старался что-то с собой сделать, чтобы не натворить дел. Но что сделаешь-то? Объективно. Я не мог попросить его не уезжать или приковать к батарее. Мне в целом нельзя было принимать каких-то решений. Рулевой один — и это Лёва. Меня просто стало укачивать к хуям собачьим… — Я не успел подарок подготовить, — констатировал он, пока мы ели купленную им по дороге пиццу перед теликом. Взял с курицей: я попросил вчера. Колбаса или жирная с мясом пошла бы обратно на моей не самой правильной диете. — Давай сходим на ярмарку в центре, может, что-то приглянется? И прогуляемся. Времени много ещё. Зря он про время. Все часы в доме стали отбивать в обратную сторону, как в бомбах. — Хорошо, пойдём, как доедим, — безвольно улыбнулся я, показательно кусая пиццу. — У меня тоже подарка нет. Естественно, нет никакого подарка и быть не могло: я сидел второй год без какой-либо работы в четырёх стенах, как бесхозный зверёк. Сначала было сложно в принципе просыпаться в холодном поту посреди Европы, вспоминать, что происходит и где ты, а потом всё свалилось в засорённую голову окончательно. Лёва зачем-то делал вид, что это приемлемо, что я ищу себя и поэтому не работаю, сидя сутками в снятых им апартаментах. Правду он принимать не хотел. Он работал генетиком, причём фанатичным и увлечённым, дневал и ночевал в лаборатории, ещё в Москве, знал три языка, легко сходился с любыми людьми и был из состоятельной семьи, давшей ему и подушку под жопу, и помощь с попаданием на переговоры в швейцарскую клинику через знакомых знакомых, когда в двадцать втором году началось. А я был корреспондентом в подмосковной новостной газете. Выучившись на журналиста, копошился в своей рутине, и никакая европейская жизнь меня не ждала. Когда Лёва предложил поехать с ним, поклявшись не помыкать деньгами, необходимыми нам обоим на первое время, я почему-то согласился. Влюбился, наверное. Не хотел его вот так потерять из-за упрямства и «навязанных страхов», как бы выразилась Оксана. Лёву очаровывало, что за пограничной чертой мы могли не скрываться, как преступники, и это чувство свободы быть собой пихало его выше и выше, пока я незаметно скатился в то, во что скатился. Он кричал с верхушки, мол, тут так просторно и классно, а я бездыханно поддакивал у подножья. Вот и сейчас, схватив меня за руку, он почти гордо маршировал к ярмарке. Вытягивались рядки увешанных рождественской атрибутикой палаток и тонких деревянных лавочек с навесами. В прошлом году меня это как-то ещё трогало: я воображал, что попал в гугл-картинку, и разгуливал вдоль игрушек, гирлянд, дымящихся свежеиспечённых пряников на бесконечных подносах. — Это же… — Лёва указал на большой мешок для подарков в виде носка, — ну, туда подарки… — и я понял, что он снова потерял в голове слово. — Мешок? Носок? Дед Мороз? — стал накидывать я варианты. Он сжал мою ладонь в перчатке. — Не… А! На Kamin повесить можно, ja, — отшутился Лёвка. Выебона я не понял: без акцента это было точно такое же слово, как и у нас. — Мама такие штуки любит, всегда развешивала к Новому году, — он скучал по родным, по младшему брату и сестре, по родителям. Поехать к ним не было возможности: он сюда-то еле выбрался. Мы намучались с визами, особенно я, который дальше области до этого не выезжал. Семье Лёвы пришлось помогать мне с бумагами, формально перекидывать суммы на счета, чтобы одобрили визу. Шли дальше, Лёва на что-то периодически по-детски тыкал пальцем, предлагая мне купить то штрудель, то пряники, то набор ёлочных шаров с рассыпчатым блестящим снегом внутри. —Was für ein Treffen! Leo! Ich hatte nicht erwartet, Sie hier zu sehen! — зажурчало сзади: к нам стремительно приближался какой-то мужик с женщиной. Наверное, его коллега или знакомый. Я ни слова не понял, кроме ich, sehen и Leo — они повально называли его Leo, а он так охотно представлялся. Своего Микаэля я остервенело отрицал. Какая бредятина, я ведь не коверкаю чужие имена. Лёва остановился, наконец-то выпустил из плена мою ладонь и помахал им, делая шаги навстречу. —Guten Tag, Herr Müller! Frau Müller, Sie sehen wundervoll aus, wie Ihr… — он начал разгоняться, и я скоропостижно выключился, как у чайника на автомате щёлкает, когда закипает вода. Через пару предложений Лёва зачем-то пару раз сделал жест в мою сторону, я улыбнулся, кивнув и надеясь, что говорят что-то хорошее. Жестов больше не намечалось, и я потихоньку, полушагом, отошёл к ближайшей палатке, чтобы не слушать поток этого взаимного аудирования. Начал рассматривать игрушки: олени, эльфы, Николаус — вспомнил про украшения, которые сиротливо стояли дома у дивана, раз уж ёлку я не ставил. Глаза упали на фигурки-домики, почти все присыпанные снегом у плоских вылепленных дверей. Забавно: в Берне до сих пор не выпал снег, хотя было прохладно и как бы уже надо. Какие-то домики служили просто пылесборником для декора, какие-то можно было использовать в качестве подсвечника: с обратной стороны открывалась небольшая металлическая дверка, за которую внутрь размещалась свечка-таблетка. В Цюрихе жить вместе… Не знаю. А почему мы сейчас жили порознь? Зачем он так всё устроил? Хотя непосредственно Лёвиного участия в этом решении было немного: клиника, где он работал, предоставляла недорогое служебное жильё в непосредственной близости. Меня туда, само собой, никто бы не пустил, я не сотрудник и не близкий член семьи. Цены на квартиры по соседству были ошеломляющие: неподалёку находился научный городок при университете, поэтому все окрестности занимали студенты и профессура по обмену. Под них тоже заламывали стоимость. В Берне, удивительно, найти для меня жилплощадь не за золотые слитки оказалось проще. Хорошо объяснил? Правда, от логичного обоснования жизнь слаще не становилась. Я взглянул вполоборота на Лёву: ещё трещали с тем мужиком. Его, наверное, жена, как я, тоже отошла что-то присмотреть. Блять, как я её понимаю… Но больше всего меня поражало, что Лёва меня не бросал. Может, из жалости: притащил сюда и чувствовал теперь постоянную ответственность. Мне не нравилось быть у него на содержании, не нравилось болеть головой и лезть на съёмные стены. А главное — я видел, что он здесь осваивается, дышит полной грудью, как говорил, наслаждается тернистой, но всё-таки свободой. Бестолково разглядывая этот искусственный домик, я чувствую, что всё. Больше не могу, больше нет никакого смысла. В чём? Признаться даже внутри себя было страшно, но я на задворках понимаю, как оно называется. Когда вот просто — всё. Пока я соображаю и не начал тонуть в новом витке тлена, надо бы… Миш, скажешь? Что? Или опять проглотишь своё мнение, чтобы никого не обижать и продолжать не принимать самостоятельных решений? Вообще каких-либо решений. Блять, да пожалуйста, ради бога! Надо было вернуться домой.