Дома

Просыпаюсь в полтретьего ночи. Рядом сопит в подушку Лёва, вокруг темнота, тикают часы. Так, так, так, так… Тика нет, разве что нервный — у меня. Я кое-как заснул с час назад. Выспался, видимо. Ну, и хорошо: снова буду перебирать картотеку слов. Что бы порекомендовала Оксана? Конечно, быть честным, быть собой... Только мне не хотелось ранить Лёвку этой честностью: было очень не вовремя. А когда время бы хорошо подошло — я тоже не знал. Чем я займусь, если вернусь? Да так же пойду писать чёрно-белые колонки про очередную, прости господи, аварию на Рязанском и очередную выдающуюся инициативу мэрии. Как быть с Лёвой? Мне его бросить? Наверное, лучше бросить, чтобы нам обоим не мучиться на фальшивой ноте когда-нибудь увидимся и продолжим, где забуксовали. Понятно, что вряд ли он вернётся в обозримом — да и в любом — будущем. У него новые социальные связи, на него с интересом заглядываются европейцы. Думаю, надолго он один не останется: кто-нибудь быстро приберёт его бесконечные плечи и родимое пятно к рукам. Лёва вздыхает, переворачиваясь ко мне лицом. Замираю, притворяясь, что сплю. Он ворошится с одеялом и, снова вздохнув, поднимается. Видимо, пошёл в туалет. А может, не тянуть? Какая разница, когда я скажу — сейчас после толчка или с утра после чистки зубов? Нехорошо заходится сердце. Блять, он идёт обратно. Не надо, подожди, не так быстро. Кто так быстро ссыт-то? Господи, Лёв… — Ты спишь?.. — шепчу я на пробу, когда он заворачивается обратно в одеяло. Движение прекращается. — А ты нет? — долетает из-за подушки. Я не сплю. Хотя надо бы спать. Почему меня так трясёт-то, в комнате не холодно же. — Я уехать хочу, — отскакивают слова от меня. Шуршание прекращается. Он выбирается из мягкой пещеры и включает ночник. Синхронно жмуримся. — Чего? Ты про Цюрих? — заторможенно лепечет Лёвка. — Ну, не… Нет, не туда, — громче сглатываю я, шептать при свете уже как-то странно. — Домой. Хочу домой поехать. С Лёвы сползает последняя сонливость, он опять трёт глаза. — На праздники? Билеты уже все разобрали, наверное. Может, сразу, как там каникулы кончатся? Правда, я поехать не смогу, — меня поражает, как бесстрашно он интерпретирует реплики в контексте, что всё происходящее — нормально. Словно у меня, блять, была однолетняя традиция кататься на Новый год под ёлку к родителям или корешам. Вот и всё. Давай, Миш, ты у нас ведь очень смелый и одарённый. Прыгай в правду. — Насовсем. Вернуться хочу, — я и прыгнул. — Я отдам деньги за билет, как-нибудь найду способ переслать или отправлю с кем-то из знакомых наличкой… Кажется, пару секунд Лёва сверяется, что действительно не спит. — Не понял… А я? — вот этот вопрос был самым тяжёлым. Тяжелее, чем про чувства, определённо. — Что… Что ты говоришь? Куда вернуться? Туда? Зачем? — испуганные снежки вопросов попадают из раза в раз точно в меня. Кровать начинает меня засасывать: глубже и глубже. Никто ж не предупреждал, что после прыжка неминуемо поджидает вязкая жижа объяснений. — Ты серьёзно? — я усмехаюсь и сам от этого пугаюсь. Улыбка стекает куда-то в ноги, и их теперь покалывает, будто слегка обморозил. — Я не такой ахуенный, как ты, думаешь, можно вот так посадить человека и… У меня нет сил ждать, бороться, морально тут разлагаться, ну, не вышло, это же видно за километр, таблеток нет, смысла нет, работы нет, тебя, постоянно нет, я же не знал, я думал… Да ничего не думал, но и не ожидал, что так будет, что невозможно станет, что мне мозгов не хватит и не хватит… Я сам не понимаю, что несу. Картотека слов перепуталась и выставляет меня сумасшедшим, психом каким-то, я просто не… — Миш, Миш! — обрывает меня на полуслове Лёва. — Миш, что происходит, я не понимаю, что ты… Миша! — он хватает мои плечи и пытается найти во мне что-то адекватное, человеческое. Наверное. Да хуй знает вообще. — Пойдём умоемся, ты спишь ещё, что ли, — почти возмущённо тараторит теперь Лёва. Умывшись, сталкиваюсь с ним взглядом в зеркале. Бросается в глаза родимое пятно. — Да… — вздыхаю, вытираясь полотенцем. — Мне надо вернуться домой, потому что я схожу здесь с ума. От одиночества, неприкаянности, Лёв… У тебя всё налаживается, а у меня за два года только стойкое желание перестать быть твоим питомцем, к которому ты приезжаешь с подарками на Рождество. Что это за уклад такой, а? Разве мы так начинали? Зачем мне здесь быть? Лёва кусает губу. Дурацкая привычка, но ясно: он тоже листает карточки. — Я правильно понимаю, что ты хочешь вернуться насовсем? Что это не каникулы? И ты хочешь… расстаться со мной? Так, получается? Среди ночи ты решил об этом вот так сказать? А есть предписанный официальный день и удобное время для таких мыслей? Как-то я, видимо, не в теме. — Ты же не вернёшься? — бросаю я ему. На самом деле хотелось бросить комок полотенца. — Не вернусь, я к этому причастным быть никак не хочу. Мне, тебе тоже, кстати, как будто оставили выбор, Миш. — Но у меня его и здесь нет. С горечью улыбаясь и начинаю понимать, что действительно чувствую. Горечь и сожаление. Молчим. Не знаю. Но иначе бы сказать всё равно не вышло. — Ты мне нужен, неужели я бы поехал с тобой, если бы это было не так? — Лёва, большой и обескураженный минуту назад, стал сдуваться. — Я не только из-за ситуации уехал и работы, но и чтобы быть нормально с тобой, не бояться, — палевно перелистывает в голове пару карточек. — Чем я могу тебе помочь? Что мне сделать? Ты говорил про таблетки — какие? Что за таблетки? И Цюрих, я же сказал… — Лёв, — торможу его на повороте, — дай мне уйти? За два года я ни слова не выучил, мне всё не нравится, всё чужое, тоска не проходит, пустота ничем не заполняется. Это всё формальности... Ну что, заставить меня надо, что ли? И мы… Я тебе очень благодарен, — меня подкашивает. — Но это же правда ненормально. Разве это та свобода, за которой ты ехал и позвал меня? Тебе самому что надо? — и пока он не начал готовить кирпичи для очередного воздушного замка, я говорю самое честное, хоть и шёпотом. — Если бы тебе нужны были эти отношения, как раньше, то ты бы приезжал чаще, чем раз в полгода. Мы бы нашли… Лёва трёт лицо и ошарашенно смотрит по углам. Карточки, к сожалению, его злостно подставили. — Дай мне минуту, — выдыхает он и уходит. Слышу, что куда-то в сторону кухни или к телику. Я возвращаюсь к окну в спальне и смотрю в него заплывшим взглядом. Тусклое уличное освещение сливается в одну тёпло-оранжевую массу. Шаги по ковру. Со спины обнимает Лёвка. Молчим и молчим. Моего дрожащего плеча касаются губы. — Почему ты раньше не говорил? — следом шепчет он и обнимает крепче. Я начинаю сам от себя задыхаться, но вида не подаю. — Хотя нет, не так… — вздох. — Хочешь вот так закончить? А мы? И вот тут прорывается. Я словно подарок, упаковку которого нетерпеливо разрывают, чтобы поскорее добраться до сути. — Ты не замечал так до-олго, — порывисто отвечаю я, вытирая освободившейся от него рукой глаза, — что у меня ничего-о… не получается. Я хочу жить по-друго-ому… — мой полушёпот всё больше приобретает надрывные оттенки. — Когда ты вот так ря-ядом, — сглатываю сопли, — всё норма-ально, даже хорош-шо. А день наза-ад я хот-тел выйти из этого о-ок-кна, Л-лёв... Он бережно вытирает мне поочерёдно щёки. Если бы вот так и было два года, то никаких рождественских сюрпризов типа этого не было бы тоже. Я знаю, что ему нечего возразить, что ему нельзя отказывать от перспектив и страны, даже что ему искренне нужен я, что он меня на расстоянии, пока мы так живём по разным углам и домам, правда любит. Наверное, понимать это — очень больно. Ну, понимать, что у вас совершенно разные жизни, хотя вроде бы вышли вы из одной точки под руку в перчатке. — Сделаю, как скажешь, — целует Лёва моё покрасневшее ухо. — Если тебе так будет лучше. Когда я уехал работать и вообще уезжал, я не дал тебе выбора, это был ультиматум. Теперь я так поступать не хочу. Мне медленно разжимает стальные тиски в груди. Остаток ночи я вяло собираю свои немногочисленные вещи, пока Лёва ищет варианты перелётов. План, конечно, убийственный: найти стыковочный рейс в Рождество. К утру он находит единственный вариант через Стамбул с десятичасовой пересадкой, а я не спрашиваю, сколько это стоит. Вместо завтрака доедаем остатки пиццы. — Лёв, ты как? — закончив с вещами, подхожу к нему. Вроде смотрит телевизор, из которого горланят праздничные песни, но понятно, что поза на диване выученная, инерционная: ничего он, конечно, не видит и не слышит. — А я чем-то могу помочь? Он выключает телик и вздыхает, кладя ладонь на моё колено. — У нас пару часов, — упавшим голосом говорит он тоже как-то на автомате. — Можно побыть с тобой? Пальцы на колене совсем не давят. Я киваю и тянусь поближе, сам его целую. Странно так. Столько нежности в этом всём, заботы, тепла. Принятия, что ли. Мы взрослые люди, и я себя благодарю за то, что в нынешнем состоянии впервые не обосрался, а сделал что-то важное для нас обоих, даже если он не просил. В этот раз мне почти не больно, я не сливаюсь с покрывалом. Особенно целую там, справа над пупком, пятно. Лёва пытается улыбаться, но, как только я переворачиваюсь или закрываю глаза на выдохе, знаю, он старается принять и мою правду: это наш последний секс. Можно поэтично сказать, прощальный. От него всё так же пахнет мылом и человеческим теплом. Я несколько раз ловлю себя на том, что пытаюсь отсрочить концовку, а Лёва этому способствует. Лодку качает и качает, но мы не переворачиваемся. — Точно? — спрашивает он меня уже в аэропорту, когда объявляют посадку. Люди торопятся занять очередь, суетятся. У многих в ручной клади выглядывают подарки, коробки, ярлычки из брендовых магазинов. Много болтовни. Это даже хорошо: когда включаешь белый шум, он так же абстрагирует от собственного головного шума. Я киваю. Мы сталкиваемся лбами на минуту, коротко целуемся — без лишнего драматизма. Я улыбаюсь, и Лёва неминуемо — тоже. Пробиваю посадочный талон, и стеклянные створки приглашающе распахиваются. Конечно, я оборачиваюсь и вижу Лёвку: он стоит у колонны и тоже — смотрит, скрестив руки и сгорбившись. Написать ли по прилёте? Что всё в порядке, добрался. Это мучительно или честно? В кино кто-нибудь бы сорвался, и я бы никуда не уехал, порвав билет. Но мы не в кино.