GOD

Хёнджин лениво разлёгся на диване, рисуя в своем скечбуке какие-то каракули. — Чёрт! — парень раздражённо вырвал листок с блокнота и кинул на пол. — Эй, полегче, друг, — Джисон как раз вошел в комнату с двумя кружками кофе. — У меня ноль вдохновения! — включив drama queen, простонал Хван. Хван Хёнджин — известный художник. Его работы широко ценятся в мире современного искусства. Увлекаться рисованием он начал еще в начальной школе и родители, увидев потенциал в сыне, отдали его в художественную школу. Честно говоря, учили там так себе, ведь не разрешалось добавлять свои цвета, делать акценты и рисовать лес вместо скучного натюрморта. Отучившись там два с половиной года, парень решил стать самоучкой и не прогадал. Он смог найти свой стиль и усовершенствовать навыки. Вскоре он поучаствовал в выставке начинающих художников, где его и заметили. После этого его карьера стремительно начала расти. И теперь он один с самых влиятельных художников. Его выставки посещали звезды и художественные критики, а картины на аукционах могли стоить порядка сто тысяч долларов. Хан Джисон — лучший и единственный друг Хвана. Когда ты известная личность, сложно находить людей, которым не интересны твои деньги, а с этим смешным парнем, парень дружил с детства, так что на кандидатуру лучшего друга идеально подходил. Сам Хан нашел себя в музыке. Пока что его песни не набирали много прослушиваний, но парень не унывал и продолжал писать. Быть другом Хёнджина довольно сложно. Все время занят, часто агрессивный из-за перелетов, полностью отдаётся работе не щадя свое здоровье, но Джисон справляется. Понимает, что он единственный кого Хван хоть немного слушается, да и любит его, поэтому готов терпеть его характер и работу. — Может, возьмёшь отпуск? — спросил Хан, ставя на столик около дивана кружки и садясь около друга. — Не могу. Скоро выставка, а у меня из 10-ти картин готово три. Да и эти три, мягко говоря, ужасные. — Но, у тебя уже была выставка на той неделе… — Это была эксклюзивная выставка для дома Versace, — объяснил Хван. — Нужно же других порадовать. — Слишком много работы для тебя одного, — Джинсон опустил глаза, всматриваясь в кофе. — Все хорошо, я привык. Тем более, я и так исчез с радаров на два месяца… — Эй, ты переживал расставание со своей невестой, понятное дело, что тебе было тяжело. — Юци… Она была моей музой, моим воздухом, моей… — Хёнджин-а, не раскисай, — Джисон подсел ближе к другу. — Полгода прошло. — Мне кажется, она ушла, и с ней ушло мое вдохновение. Без нее мои картины как будто неживые, — по щеке парня покатилась одинокая слеза. Хан уже привык к такому состоянию друга. Год назад он встретил ее. Эта девушка была блондинка, с длинными ресницами, голубыми словно океан, глазами, а главное: она смогла завоевать сердце Хвана! Настолько, что он вставал в пять утра чтобы прибежать к ней перед съемками чтобы поцеловаться. Он был очарован ею. Юци была веселой, умной, скромной, знала пять языков, умела готовить, так что Хёнджин просто таял. Она стала его самым большим вдохновением, и он сделал целую серию картин в ее честь. Тогда все думали: дело идет к свадьбе и вскоре так и случилось. После пяти месяцев отношений, Джинни сделал девушке предложение на Эйфелевой башне, а она, смущенно хихикая, согласилась. Парень думал, что вот оно счастье, он женится на прекрасной девушке, они укатят куда-то в свадебное путешествие, а потом поселятся в Испании. Но все оборвалось… Как в фильмах. Пришел пораньше с выставки, застал мужские ботинки, а потом и любимую в кровати с другим. Дальше крики, слезы, ее слова про то, что ей нужны были только деньги, и она никогда не любила его. Сердце художника было разбито. После этого куча истерик, нервных срывов, желание закончить карьеру. Хан не отходил от друга, что целыми днями лежал на кровати в объятьях с виски. Наконец-то он смог отвести Хвана к психологу и тот смог залечить раны на сердце звезды хоть немного. Теперь парень полностью отдался работе, считая, что опыт с Юци дал ему четко понять, что любовь и семья — не для него. — Дать воды? — обеспокоено спросил Джисон. — Нет-нет, не надо. Не заслуживает эта идиотка, чтобы я ревел из-за нее. Хан кивнул. Не стоит вспоминать о том, что было написано в прошлом абзаце. Сейчас парень испытал лишь злость, что об него посмели вытереть ноги. — Лучше помоги мне, — Джинни сел на диван и взял кружку с кофе. — Где мне найти вдохновение? Хочу, чтобы эта серия картин затмила ту, которую я посвятил невесте, — последнее слово парень специально исковеркал писклявым голосом. — Друг, ты меня прости, но я по нотам, а не по краскам… — Ах, прекрати, мы оба творческие люди. Ну, куда ты идешь, чтобы получить вдохновение? — В кафе, например, что на первом этаже, — пожал плечами Хан. — Там очень вкусные банановые кексы. — Нет, — скривился Хёнджин. — Слишком шумно. — Может, пойти в парк? — Я не пятнадцатилетний художник чтобы белок и листочки рисовать. — Библиотека? Там тихо. — И скучно, — ответил парень, убирая со лба черные прядки и надпивая кофе. — Ну, тогда у меня нет идей! Не знаю, иди в церковь в таком случае! — Джисон обиженно надул губки. Хван подавился кофе от предложения друга. — Кхм-кхм, что?! — Ну а что? Раз тебе не нравиться мое кафе и парк. — Предлагаешь мне Иисуса рисовать? — Почему же сразу Иисуса? Сам подумай. Там тихо, но красиво. Много фресок, икон, росписей. Уверен, много художников черпали вдохновение с Библии и церкви. — Я неверующий, — ответил брюнет, отпивая еще кофе. — Как будто чтобы ходить в церковь нужно быть верующим. Вспомни, сам мне говорил, как тебе нравится «Тайная вечеря» Да Винчи и «Благовещение» Фра Анжелико. Тебе не обязательно делать Библейский сюжет, но что-то взять из этого стоит. — Удивлен, когда ты стал таким осведомлённым. — Хёнджин! Я помочь пытаюсь. — Знаю-знаю, — парень приобнял Хана за плечо, — и я это очень ценю. — Ладнооо, — протягивает парень, ведь он не может долго обижаться. — Пойду, приготовлю что-нибудь. Лазанья устроит? — Давай, — Хван снова разлёгся на диване, рисуя что-то в блокноте. — Я скоро. Паренек соскочил с дивана и ушел на кухню. — Хм, церковь как источник вдохновения… Что ж звучит как минимум интересно. Может пойти в воскресение на службу?

⛪️ ⛪️ ⛪️

— Сумасшедшая идея, — было в мыслях Хёнджина, пока его водитель вёл черный Nissan по улицам Сеула. Утро воскресения. Парень сам не знал, почему не отказался от идеи поехать на службу. Где-то в глубине души ему казалось, что эта идея не такая уж и плохая и должна помочь с его дефицитом вдохновения. — Извини, что вызвал в воскресенье, — сказал Хёнджин, возвращаясь с мыслей в реальность. — Не волнуйтесь, — водитель улыбнулся, — моя жена уехала с детьми к родственникам, так что мне все равно не было, что делать. — Я рад, что не испортил тебе выходной. — Признаться честно, меня удивил ваш запрос, мистер Хван. Вы никогда не ездили в церковь… Надеюсь, все хорошо? — Да-да, не стоит переживать. Это скорее эксперимент. — Что ж, понятно. Мы приехали, собор Мёндон. — Благодарю, я позвоню, когда закончу. — Приятной службы, господин. — "Я не собираюсь молиться", — пронеслось в мыслях Хёнджина. — Спасибо. Парень выскочил с машины, захватив с собой блокнот и пенал с карандашами и ручками. Служба в храме уже началась. Людей было немного, в Сеуле не так много католиков. Хван безразлично кинул взгляд на людей, что пели « Свят-свят, Господь Саваоф!» и пошёл к дальним иконам. Храм был расписан библейскими персонажами и историями, что завораживали. Джинни не стал отрицать, искусство храмов его всегда привлекало. Все эти цвета, серебристые колонны, фигуры. С этого действительно можно сделать картину. Парень тихо сидел около иконы Святого Павла, делая наброски. Ему понравились цветы, изображены на окнах, поэтому он тщательно пытался их повторить. Вдруг около себя он увидел парня. Джинни аж подскочил от неожиданности. — Ой, простите, пожалуйста, не хотел вас напугать, — голос парня звучал низко, но в тоже время так нежно. Хван поднял глаза, и теперь смог разглядеть незнакомца. Он был худощавый, с длинными блондинистыми волосами, которые были, как будто немного закручены. Маленький носик, пухлые губы, небольшие голубые глаза с длинными ресницами, одет в обычное черное худи и синие джинсы, которые, кажется, были ему большие. Признаться честно, Хёнджин залип. — Извините, вы меня слышите? — голос паренька заставил Хвана вздрогнуть. — А? Да-да, ничего, сам виноват, я слишком погрузился в мысли. — А, понятно, вы не против, если я тут помолюсь? — Да, конечно. Незнакомец улыбнулся самой солнечной улыбкой, которую Хёнджин когда-либо видел, и встал на колени перед иконой, начиная молитву. Пока тот молился, Хван пытался дорисовать узоры, но взгляд с окон всегда падал на парня, который спокойно шептал молитву. Парень наклонил голову, откровенно начиная пялиться. Только сейчас под солнечными лучами он смог разглядеть, что лицо парня было усыпанное веснушками! Главная слабость художника. Он обожал эту особенность, для него это было искусство прямо на лице. Веснушки могли нарисовать целую историю на лице человека, а этому незнакомцу они чертовски шли. Парень медленно шевелил губами, сложив свои маленькие ладошки. Он выглядел словно ангел, слишком мило и нереально. Сам того не замечая, художник потянулся за блокнотом и карандашом. Легкими движениями он сделал набросок лица незнакомца. — У него идеальные черты лица, — прошептал Хван, рисуя длинные локоны. С одной стороны, было неправильно рисовать человека без его ведома, но Хёнджин боялся спугнуть паренька и вовсе лишиться волны вдохновения. Вдруг парень резко встал, перекрестившись, заканчивая молитву. — Вы не против, если я посижу около вас? — аккуратно спросил он. — Нет, садитесь, — ответил Хван, быстро закрыв скечбук. Парень сел около художника, рассматривая церковь, а Хёнджин подметил, что незнакомец приблизительно на десять сантиметров ниже, чем он. — Я вас не видел тут раньше, — начал разговор блондин. — Я не совсем на службу пришел. Мне нужно было тихое место для работы. — Интересный выбор, — паренек тихо хихикнул, а сердце Хвана мгновенно запело от умиления. Дальше пошла молитва «Отче наш», поэтому незнакомец поднялся, проговаривая молитву вместе со всеми. — Вы рисуете? — после молитвы спросил парень, указывая на блокнот. — Да, я художник, — смысла врать не было. — Здорова, вы пришли черпать вдохновение в церковь? — Именно. — Понял, — и снова эта солнечная улыбка. — Я Ли Феликс, кстати, извините, что не представился раньше. — Хван Хёнджин, и прошу, давай на «ты», чувствую себя старым. — Приятно познакомиться, Хёнджин, — Ли протянул руку для рукопожатия. — Мне тоже, Феликс, — Хван пожал руку Ликса. — «Такая маленькая для взрослого мужчины,»— пронеслось в мыслях. Они посидели до конца службы, и вскоре священник закрыл ворота, и люди начали потихоньку расходиться. — Хотелось бы мне увидеть твои работы, — сказал Феликс, когда они выходили. — Уверен, они превосходные. — Можешь просто загуглить «Хван Хёнджин», там будут мои работы, — ответил Хёнджин, набирая водителя. — Вы… То есть, ты настолько популярен? — глаза паренька округлились, и рот приоткрылся от удивления. Джинни не мог не улыбнутся от реакции нового знакомого. — Значит, я сидел рядом со звездой? — наконец сказал Ликс, все еще перебивая в шоке. — Не люблю это слово. В первую очередь, я художник. — Понял, но это все равно вау! Хёнджин тихо хихикнул. Слишком милым был этот парень. — Что ж, — начал он, — мне нужно идти, мой водитель приехал. Был рад познакомиться. — Я тоже, надеюсь, еще встретимся, — Феликс помахал рукой, широко улыбаясь. В глубине души Хёнджин тоже хотел встретится еще раз…

***

— Ну как там успехи с картинами? — спросил Хан, ставя на стол две порции Камджатхану — Я был в церкви, — ответил Хван. — Серьёзно?! — удивился Джисон с полным ртом мяса. — Друг, все было настолько плохо? — Ой, тише ты, я поблагодарить тебя хотел. У меня даже начало что-то получаться. — Ооо, это здорово, друг, — улыбнулся Хан, поедая картофель. — Покажешь? — Держи, — Хёнджин протянул другу блокнот. — Там наброски. Паренек отложил еду и стал листать блокнот. — В церкви очень красивый переход с синего на зелёный, хочу повторить. — Ну, это очень красиво. Все эти узоры и цветы, получится что-то классное, я уверен, — взгляд парня упал на еще одно изображение, — Ого, это ангел? — Где? — Вот это, — Хан тыкнул на набросок лица Феликса. — Это с иконы или сам придумал? Выглядит очень реалистично. — Хах, ни то, и ни другое, — Джинни ловко открыл баночку соджо. — Удивишься, если скажу, что это реальный человек? Глаза Джисона округлились, и он всмотрелся в рисунок. — Ему точно повезло с внешностью. Выглядит словно ангел. — Ты на его щеки посмотри. — А что там? — глаза друга начали рассматривать их. — О Боже… — Веснушки, Хан. — Да, точно, ты ж в художественную кому падаешь от них. — Это самые идеальные веснушки, которые я когда-либо видел! Их расположение, цвет, размер — все идеально. Я должен их повторить! Как тебе идея нарисовать дивный сад, на подобии Эдемского, а в центре его словно ангела? Да, это точно будет хорошо, только я еще не определился с палитрой. Думаешь, лучше будет зелено-синие цвета или зелено-жёлтые? К его волосам подходит и то, и то, надо подумать…— парень взял скечбук, дорисовывая тело Феликсу, а вокруг него сад. — Какую позу ему нарисовать? Может, чтобы он молился? Нет, тупо. Может, дорисовать ему арфу? Еще тупее, а может… Джисон тихо сидел на полу в позе лотоса, попивая супчик, удивленно наблюдая за другом. Впервые он видел его таким возбуждённым, даже, работая над картинами в честь Юци, он был более сдержан. — Слушай, — аккуратно начал Хан, — а этот парень вообще в курсе, что ты его нарисовал? — А? — Хёнджин оторвался от блокнота. — А… Нет, он не знает. — Ну, ты даешь, Хёнджин-а, это уже сталкерство называется. — Никого я не сталкерил, — возмутился Хван. — Я нарисовал его, пока он молился около меня. — Но все же, стоит спросить, а то потом будут заголовки «Паренек с церкви отжал у Хван Хёнджина десять миллионов вон за использование его личика» — Джисон засмеялся со своей же фразы. — Ладноо, — протянул Джинни. — В следующий раз спрошу его, не против ли он. Надеюсь, что нет, эти картины должны быть превосходными. — Смотри не влюбись. — Иди ты, — огрызнулся брюнет. — Хахахх, пойду, возьму еще соджо, — парень поднялся с пола и пошел на кухню. Хван тем временем старательно вырисовывал цветы около Феликса, создавая эффект, что цветы распускаются там, где прошел парень. — Хоть бы ты позволил использовать свое лицо, — прошептал Джинни, проводя кончиками пальцев по рисунку.

⛪️ ⛪️ ⛪️

Прошло несколько дней. Хёнджин не выходил со своей студии, упорно трудясь над картиной. Хан приходил к нему, чтобы принести кофе и еду, ведь за творчеством Джинни забывал покушать. — Как тебе? — спросил Хван, откусывая бутерброд. — Волшебно, — признался Хан. — Тоже так думаю, но как будто чего-то не хватает… Брюнет подошел к картине, всматриваясь в силуэт Ликса, деревьев, птиц. — Поза Феликса, — наконец-то сказал он. — Он как будто зажатый, мне нужно наоборот показать легкость и свободу. — А по-моему он просто стоит, — сказал Джисон с куском бутерброда во рту. — В том-то и дело. Просто стоять — слишком просто. — Мне не понять. — Мммм, у меня ноль идей, — поправляла волосы, простонал Джинни. — Это все, потому что ты не выходил с дома три дня! Скоро в поганку превратишься, — возмутился друг. — Не говори как моя бабушка, бесит. — Твоя бабушка была прекрасной женщиной, так что, сочту за комплимент. Но,все равно, Хёнджин, выйди на улицу. Прогуляйся, может, придумаешь что-то. Там шикарная погода. — Ладно, уговорил, пойду, прогуляюсь. Парни попрощались, и Хёнджин пошел гулять. Джисон не солгал, погода действительно была чудесная. Светило солнышко, дул приятный ветер, удивительная погода для душного Сеула. Хван улыбнулся солнечным лучикам, в такие моменты все становилось неважным и он снова тот беззаботный паренек, что бегал после школы в парк, чтобы нарисовать что-то новое. Тогда он еще не знал, кем он станет в будущем… Брюнет сам не заметил, как дошел до церкви. Людей около нее было немного, что создавало особую атмосферу. Парень зашел за церковь и увидел сад! Сад за церковью был небольшой, но очень ухоженный. Каждый уголок пространства был наполнен уютом и гармонией. Повсюду цвели яркие цветы: красные пионы, нежные ромашки и ароматные лаванды. Аккуратно подстриженные кусты образовывали живые изгороди, формируя тропы, ведущие к небольшим скамеечкам под раскидистыми деревьями. Мягкий шелест листвы создавал чувство покоя, а свежий воздух был наполнен сладким запахом цветов. В центре сада виднелась мраморная статуя ангела, символизировавшая мир и благословение. Каждая деталь свидетельствовала о любви и заботливости тех, кто ухаживал за этим уголком тишины и красоты. — Посижу тут немного, — прошептал он. — Здесь так спокойно… Лёгкий ветер приятно дул в лицо, было слышно пение птичек и шум деревьев. Хван медленно прикрыл глаза, успокаиваясь. С его бешеным ритмом жизни так не хватало спокойствия… — Ой! Резкий писк заставил Хёнджина подскочить и открыть глаза в недоуменны. — Хёнджин, это вы, ой, то есть, ты? Хван поднял глаза и увидел Феликса. Его блондинистые локоны теперь были заплетены в хвостик, одет он был в обычную голубую рубашку и такого же цвета джинсы. В правой руке парень держал ярко-желтую лейку и в растерянности смотрел на Джинни. — Феликс? … Что ты здесь делаешь? — А, я цветы поливаю, — паренек указал на лейку. — Ты монах? … — еще тупее вопроса задать не мог? — Ахахах, нет, — лучезарно улыбнулся Ли. — Я не настолько верующий. Я просто помогаю храму. — По сравнению со мной ты вылитый апостол, — подумал Хёнджин. — Так, что ты здесь делаешь? Ты не ответил. — Я просто прогуливался и увидел сад, здесь так спокойно, что я, кажется, задремал, — виновато ответил Джинни. — А, понятно. Не волнуйся, можешь поспать еще, я скоро закончу. — Да нет, я посижу просто, если ты не против. Мне надо о картине подумать… — Без проблем, — улыбнулся Феликс, продолжая поливать цветы. Хван сидел, не двигаясь, и наблюдал за парнем. Тот медленно поливал кусты, изредка бросая взгляд на Джинни. Такой милый… Хёнджин буквально засматривался на него. Как он грациозно поднимал лейку, как дотрагивался до листочков и улыбался, когда на него садилась бабочка. Хёнджин взял блокнот, который захватил с собой и решил нарисовать Феликса, когда тот поливал цветы. Вот она! Идеальная поза. Такая легкая, милая, что лучше и не придумаешь. Хван радостно улыбнулся, дорисовывая парню лейку и маленькую бабочку на волосах. — Хёнджин, я закончил, — повернулся к парню Ли. Брюнет поспешно закрыл блокнот. — Что нарисовал, если не секрет? — Цветы, — быстро соврал Джинни, указывая на красные розы. — Понятно… Слушай, не хочешь прогуляться? Я в принципе закончил. Конечно, если у тебя нет дел… — Да нет, можно, — улыбнулся Хван. Феликс снова одарил его солнечной улыбкой и они, собравшись, вышли из сада. Погода все еще была хорошая. Ликси повел Хёнджина на летнюю ярмарку, что только открылась. — Я надеюсь, ты любишь сладкое. — загадочно улыбаясь, спросил Ли. — Да, а что…? Феликс протянул Хвану хангву — Ох, спасибо… — Здесь она самая вкусная, — пояснил Ёнбок. — Пробуй. Хёнджин неуверенно откусил сладость. — Мммм, — промямлил он, откусывая еще. — Вкусно? — радостно спросил Ликси. — Очень, я уже забыл, когда в последнее ел ее… — Это все из-за работы? — аккуратно спросил парень. — Не только, желания не было, да и человека с которым бы разделил это. — Мне жаль… — Не надо, все в порядке, — улыбнулся Хван. Рядом с этим лучиком невозможно было грустить. — Тогда предлагаю пойти в еще одно место. — Куда? … — Надеюсь, ть любишь караоке. — Феликс, я не понимаю… Но паренек уже схватил его за руку и куда-то потащил. Они долго шли улицами города, кажется, так долго, что уже стемнело. — Феликс, куда мы пришли? — спросил Джинни, как только Ли отпустил его руку. — Это караоке-бар, — ответил он. — Ты же не против?... — А… Да нет, в принципе… — Тогда пошли. Они зашли внутрь. Этот бар совсем не напоминал обычный бар. Здесь царила спокойная атмосфера, а сидевшие за столиками люди были совершенно трезвыми. Они увлеченно разговаривали друг с другом, периодически смеясь или вдумчиво наклоняясь вперед, чтобы лучше услышать собеседника. Слегка слышна музыка едва касалась воздуха, создавая ненавязчивый фон для бесед. Сам интерьер был выполнен в деревянно-золотистом стиле 80-х годов: стены из темного лакированного дерева, мягкие кожаные кресла цвета карамели, а на барной стойке мерцал теплый свет старинных ламп. — Что мы тут делаем? — прошептал Хёнджин. — Сейчас увидишь, — улыбнулся Ли. По телу Хвана прошлись мурашки. Он где-то, в незнакомом баре с парнем, которого еле знает. Докатился, а ведь он не ходил в бары лет пять, наверное. Но Феликс так сказочно улыбался, что на душе брюнета вмиг стало спокойно. — О, уже ровно девять часов вечера, сейчас начнётся. На сцену вышла какая-то группа с пяти человек. Они заняли свои места, и на середину вышла рыжая девушка в черном обтягивающем платье и черными кружевными перчатками. — Здравствуйте, дорогие, — поздоровалась она в микрофон, при этом широко улыбаясь. — Надеюсь, вы соскучились по нам. Толпа радостно захлопала. — Эта группа очень часто здесь выступает, — прошептал на ухо Хвану Феликс. — Она безумно красиво поет. — Надеюсь, что да, потому что мы очень скучали. Поэтому, давайте зажжем этот вечер! Толпа восторженно захлопала, а парни сзади вокалистки начали играть. — Donnez-moi une suite au Ritz,. Je n'en veux pas. Des bijoux de chez Chanel. Je n'en veux pas. Donnez moi une limousine. J'en ferais quoi. Papalapapapa. — Стоп, это же… — Ja veux, да, — восхищённо окончил фразу Ликс. — Это их любимая песня. — Jа veux de l'amour, de la joie. De la bonne humeur. Ce n'est pas votre argent. Qui fera mon bonheur. Moi je veux crever la main sur le cœur. Allons ensemble découvrir ma liberté. Oubliez donc, tous vos clichés. Bienvenue dans ma réalité, — пела дальше девушка. — Пошли, потанцуем, — Феликс, снова не дожидаясь ответа, схватил Джинни за руку и потащил ближе к сцене. — Я… Я могу положить руки тебе на плечи? — прошептал он. — Да… — прошептал в ответ Джинни. Вся эта атмосфера была чем-то новым для него, но почему-то она ему не страшна, наоборот, брюнет хотел ее познать. Ли аккуратно уложил руки на плечах Хёнджина, и они начали кружится. Легко, в такт песни. Феликс широко улыбался, быстро перебирая ногами, что брюнет не успевал за ним, мимолётно касаясь талии Ликса, дабы тот не упал. Еще несколько песен и Хёнджин вошел в кураж. Даже алкоголя не надо было. Он кружил, вертел блондина, а тот лишь громко смеялся, прижимаясь к новому знакомому. — Так, — начала певица, после очередной песни, — следующая песня у меня ассоциируется с вами, — девушка указала на толпу, — такая же свободная и счастливая. Это песня «Happy». Толпа одобрено закричала. — Но, я хочу, чтобы кто-то из толпы спел ее вместе со мной. Кто это будет? Феликс уверенно поднял руку. — Эй, что ты делаешь? — прошептал Джинни. — Тсссс, увидишь. — Феликс? — певица широко улыбнулась. — Это же наш любимый Ликс! Честно скажу, я не удивлена. Что ж, залазь на сцену. Зажжем вместе. — Пошли? — спросил Ли — Не-не, я тут постою, — ответил Хван. — Ну как хочешь. Парень залез на сцену, уверенно беря микрофон. Сзади заиграла музыка и Ли начал петь. — It might seem crazy what I'm 'bout to say… Его голос такой низкий, но так завораживал… Хёнджин стоял и слушал это. От парня как будто исходило солнце. Боже, да он точно ангел! Взялся из ниоткуда и разукрашивает день брюнета… — Давай к нам! — кричит Ли на середине песни к Джинни. — Нет, не надо, я плохо пою. — Вперед, не стесняйтесь, молодой человек, — подбадривала его певица. — Ну же, — прошептал Ликси. — Я помогу. Наконец-то брюнет сдался и залез на сцену. Теперь они двое пели в один микрофон. — Because I'm happy… Clap along if you feel like a room without a roof. Because I'm happy… Clap along if you feel like happiness is the truth. Толпа восторженно подпевала и танцевала, а Хван чувствовал прилив энергии и радости. Как же он давно так не отдыхал! …Художник никогда бы не мог представить, что такой простой и непринужденный отдых подарит ему ощущение подлинного счастья. Стоять рядом с почти незнакомым парнем, петь вместе в один микрофон, смеяться от собственных ошибок и чувствовать, как голоса сплетаются в единый ритм, казалось безумием. Но в этой спонтанности было что-то волшебное. В тот момент все — свет, звук, даже время — замерло вокруг них. Феликс вдруг перестал быть чужим, и каждая нота, каждое слово песни звучали так, будто это был самый важный разговор их жизни. Это безумие дарило свободу, очаровывая своей искренностью. — Ты чудесно поешь, — сказал Ли, после концерта, когда они сидели на ступеньке около бара, открывая пиво. — Теперь, я точно уверен, что ты звезда. — Спасибо, но ты мне льстишь, — засмеялся Джинни, надпивая напиток. — Тебе понравилось? — Очень… Но почему ты решил отвести меня сюда? — Просто, — Феликс стал крутить бутылку в руках. — Поначалу ты показался мне очень закрытым и холодным, но когда ты сказал, что у тебя не хватает времени и человека,с которым можно повеселиться, решил немного скрасить твой день. Это же не испортило тебе мнение обо мне?... — Нет, что ты, наоборот. Я давно так не отрывался, спасибо. — Пожалуйста, Хёнджин. — Наверное, пора домой, заказать тебе такси? — Нет-нет, я пешком. — Точно? Деньги не проблема. — Знаю, но не нужно, правда. Спасибо за вечер, — парень протянул свою руку. — Тебе спасибо, Ликси… — брюнет прикрыл рот рукой и покраснел. — Прости, вырвалось… — Ничего, можешь так называть, мне нравится, — улыбнулся парень. Хёнджин не мог не улыбнуться в ответ. — А ты можешь называть меня Джинни, если хочешь. — Правда? — Ликс открыл рот от удивления. — Да, почему бы нет. — Хорошо, Джинни, — почти промурлыкал он. — Я могу попросить твой номер? — Да, записывай. Парни обменялись контактами и разошлись. В теле Хвана разлилось приятное тепло, а низ живота покалывал. День определенно удался.

⛪️ ⛪️ ⛪️

После вчерашнего вечера в караоке, Хёнджин проснулся, будто обновленный, будто какой-то другой. Вдохновение, которое он уже почти забыл, прокатилось по его жилам, заполонило каждую клетку тела, не оставляя и следа той тяжелой пустоты, которая его преследовала. Не теряя времени, он закрылся в мастерской, будто боялся, что новый творческий поток снова исчезнет. Где-то около часа дня дверь мастерской осторожно приоткрылась, и вошел Джисон с ланчем — салатом и ярко-зеленым смузи. Он несколько секунд молча наблюдал за другом, который стоял у холста, весь сосредоточенный, почти поглощенный своей работой. — Ну что, как идут дела? — тихо спросил он, стараясь не отвлечь Хёнджина слишком резко. Джинни едва улыбнулся, обернувшись к другу. — Ты знаешь… Волшебно, — проговорил он, во взгляде его отражалась тихая радость и даже благодарность за этот долгожданный поток вдохновения. — Покажешь, что получается? — с любопытством спросил Джисон, вглядываясь в черты друга, которые сейчас светились от творческого восторга. — Конечно, посмотри, — Хёнджин едва подвинулся в сторону, открывая картину, над которой работал с увлечением. На полотне вырисовывался Феликс в образе ангела. Его белые волосы нежно спадали на плечи, как серебристое сияние, а яркие веснушки подчеркивали мягкость его образа — их можно было разглядеть издалека, словно маленькие звёзды на рассветном небе. Ли стоял боком к зрителям, сосредоточенно поливая волшебные, экзотические цветы, которые распускались в его руках, будто оживали от прикосновения. Вокруг простирался сад, словно из другого мира — сад Эдем, полный странных растений, невиданных для человеческого глаза, и теплого света, который подчеркивал каждую деталь сцены. Хан, затаив дыхание, не мог отвести взгляда. — Это… Невероятно, Хёнджин, — сказал он, немного придя в себя, — Он и в самом деле как ангел… — Да, — мечтательно ответил Хван, мечтательно глядя на картину.— Я до сих пор не верю, что этот парень реален… — Мм, кстати, — задумчиво проговорил Джисон, все еще не отрывая взгляда от картины, — ты же спросил у него разрешения на использование его лица? Джинни вдруг смутился, и в его глазах появилась нотка вины. Он опустил взгляд, легко выдохнул и начал крутить кисточку в руках. — Нет… Мы вчера были так заняты… Как-то разговор до этого не доходил, — ответил он тихо, будто сам с собой, и немного вздохнул. Хан поднял брови, но не сказал ничего сразу. Он улыбнулся, слегка покачав головой. — Надеюсь, он это оценит, — наконец проговорил он с намеком на шутку. — Хотя, думаю, когда увидит, будет в восторге. Трудно не заметить, что для тебя это больше, чем просто очередная работа. Хёнджин снова взглянул на картину, на этот раз будто боялся показать всю глубину своих чувств. — Я и сам не знаю… Просто чувствую, что это правильно, — прошептал он. — Как будто через эту картину я могу отблагодарить его, даже если он об этом не знает. Джисон на мгновение притих, но в его взгляде появилась теплая понимающая улыбка. — Думаю, он догадается, — ответил парень с уверенностью, — но все же, — настаивал он, слегка приподняв одну бровь, — спроси его. Мы же не в средневековье, где все болели платонической любовью и могли беззаботно рисовать объекты своего увлечения. Теперь тебя с легкостью могут привлечь к ответственности за авторские права. Хван вздохнул и немного сгорбился, будто пытаясь отгородиться от этого совета. — Ох, Джисон, не надоедай, — ответил он с легкой улыбкой, но в голосе звучала нотка раздражения. — Просто я знаю тебя, — пожал плечами Хан, не собираясь сдаваться, — ты так увлечен, что, может, и сам не замечаешь, насколько серьезно это для тебя. И для него, наверное, тоже. Хёнджин лишь скосил глаза в сторону, молча повернувшись к картине, но внутри уже чувствовал, как застряли слова Джисона. Он неохотно признался себе, что должен был спросить Феликса, ведь теперь все это уже вышло за пределы простой работы. Но его мысли вдруг прервал телефонный звонок. Хёнджин сразу поднял трубку, все еще немного отстраненный. — Да? — спросил он. — Алло, Джинни… Это я, Феликс, — послышался знакомый голос на другом конце. Джинни почувствовал, как сердце на мгновение сжалось, но сдержал улыбку. — О, Феликс… Привет! Что-то случилось? — Я хотел спросить… Не хотел бы ты увидеться сегодня? Конечно, ты, наверное, занят, но если у тебя есть свободная минутка… — Я только за! — вдруг слишком эмоционально воскликнул Хёнджин, немного удивив даже самого себя. На том конце Феликс мягко засмеялся. — Ох, в самом деле? Отлично! Тогда приходи в храм через час, я буду ждать тебя. — Да, конечно… — ответил Хёнджин, едва уловив мягкость в голосе Ликса, и положил трубку. Когда он обернулся, то заметил Джисона, который смотрел на него с хитрой улыбкой. — Хёнджина-а-а, — протянул он с лукавым выражением, — я что-то совсем не уверен, что Феликс для тебя только вдохновение. — Брось, Джисон, — отмахнулся Хёнджин, стараясь выглядеть спокойным, хотя в груди всё ещё отдавались эмоции, — мы знакомы от силы неделю. Хан хмыкнул, слегка наклонив голову. — Но твои глаза горят, Хёнджин, — сказал он с улыбкой, в которой читалось всё его понимание. — Кто знает, может, именно эта неделя изменит всё.

***

Машина остановилась возле собора Мёндон, и Хёнджин сразу затаил дыхание, очарованный его величием. Кафедральный собор возвышался к небу своими шпилями, будто пытаясь дотянуться до самого божественного света. Готические арки и витражи, казалось, рассказывали давнюю историю любви и страдания, которые сохранились в каменных стенах, так же, как и в башнях древних европейских храмов. Теплый осенний ветер касался башен, играя со старыми камнями, которые на солнце приобретали мягкий золотистый оттенок. Мягкие цвета витражей излучали приглушенное сияние, которое будто заигрывало с тенями на стенах и приглашало всех входящих к тихому созерцанию и молитве. Здесь было ощущение святости, которое заполняло душу, окутывало каждого, кто ступал на каменный пол, это была настоящая магия Высокие окна с витражами, украшенные изумрудными и рубиновыми орнаментами, отражали цветные лучи на мягком освещении храма. Каждая деталь собора была тщательно продумана и отточена до совершенства, создавая величественную атмосферу, которая заполняла его глубокой тишиной и светом, будто говоря к душе каждого, кто оказывался здесь. Хван вздохнул, чувствуя, как тишина и величие собора окутывают его, словно теплое покрывало. Это место имело для него особое значение, даже если он не был верующим. Здесь, в этих каменных стенах, среди мягкого сияния витражей, он каждый раз чувствовал, будто становится ближе к какой-то непостижимой истине, к тихому, неуловимому спокойствию. Это место… Было для него своеобразным убежищем. Он не молился, но каждый визит сюда был, как маленькая исповедь, момент тишины, когда не было необходимости держать боль и разочарование в себе. Храм будто забирал на себя все, что угнетало его душу, и дарил взамен нечто, чего Хёнджин давно искал, — мир. Здесь он чувствовал себя так, будто мог позволить себе быть уязвимым, будто мог отпустить все, что терзало его сердце. — Эй, Хёнджин, — голос Феликса мягко раздался из открытых дверей храма. Хёнджин обернулся и увидел Феликса, который уже стоял в свете, проникающем сквозь витражи. Он остановился, будто пораженный новым открытием, осознавая, что эта встреча была еще одной причиной, почему его так тянуло в храм. Феликс… Этот парень был словно ангел, спустившийся из Рая, чтобы залечить его израненную душу. Ёнбок подошел, и его легкая улыбка сразу согрела сердце Хёнджина. Взгляд парня излучал какую-то непостижимую доброту, а его веснушки, словно золотая пыль, рассыпались по щекам и носу, добавляя яркости в этом священном свете. Каждый этот маленький штрих — от ласкового взгляда до веснушек — стал для Хвана бесценным, частицей тепла и покоя, которые он так давно искал. Ликс подошел ближе, и Джинни почувствовал, как все его тревоги растворяются, оставляя лишь этот миг, полный тишины и тепла. — Это ничего, что мы встречаемся в храме? — тихо спросил Феликс. — Вовсе нет, если тебе так удобно… — Вообще-то, я хотел показать тебе кое-что. Пойдем. Юноша схватил Хвана за руку и повел за собой вглубь храма. — А, мы не создадим проблем? — Все в порядке, сегодня нет литургий, поэтому никто не будет нас ругать. Феликс повел его сквозь величественные каменные арки и уютные проходы, пока они не остановились перед большим органом, возвышавшимся у задней стены храма. Хёджин затаил дыхание. Орган был настоящим произведением искусства: темное дерево с изящными резными деталями поднималось вверх, переходя в величественные серебристые трубы, которые, казалось, тянулись к небесам. Этот инструмент, такой старинный и величественный, будто имел собственную душу. Трубы, расположенные в стройной гармонии, отражали свет свечей и создавали впечатление, будто они вот-вот заговорят. Клавиатура, слегка изношенная от времени, хранила прикосновения многих поколений, каждая клавиша словно помнила сотни мелодий, когда-то звучавших здесь. В воздухе было ощущение благоговейной тишины, словно орган ожидал, чтобы его снова оживили звуки, которые смогут отзвучать сквозь священное пространство храма. Джинни стоял в восторге, ощущая величие этого инструмента, от которого чувствовалось, будто все вокруг наполнено историей, мистикой и непостижимой силой. Он даже не решался прикоснуться к органу, будто этот инструмент был посланником небес, готовым дарить свой голос лишь тому, кто способен почувствовать его глубокую музыку сердцем. — Нравится? — прошептал Феликс, словно боясь нарушить окутывающую их волшебную тишину. — Невероятно… — Хван едва произнес эти слова, не сводя восхищенного взгляда с величественного органа… — Я… Я должен его нарисовать! Он быстро достал из сумки блокнот и карандаш, а затем устроился удобно на скамье, погружаясь в работу. Линии уверенно ложились на бумагу, воссоздавая причудливый образ органа — стремительно поднимающиеся трубы и дышащие временем клавиши. Каждый штрих карандаша добавлял новый штрих величественности этому инструменту, раскрывая его душу на странице. Ли сел рядом, склонив голову, чтобы лучше разглядеть, как пальцы Хёнджина, сосредоточенные и внимательные, превращали его впечатления в нечто живое и настоящее. — Я так и подумал, когда впервые увидел его, — сказал Феликс тихо, с мягкой улыбкой, — было бы хорошо, если бы какой-нибудь талантливый художник запечатлел эту красоту, чтобы ее можно было ощутить не только в музыке, но и в созерцании. Хёнджин коротко улыбнулся, не отрывая взгляда от блокнота, но его щеки немного порозовели от слов Феликса. Он знал, что этот рисунок — не просто изображение органа, это был момент, который навсегда останется с ним, и будет напоминать ему о том, как его душа возрождалась в этих стенах рядом с Ликсом. — Ты умеешь играть на нем? — прошептал Хёнджин, боясь нарушить тихий момент, который их окутал. Феликс лишь слегка улыбнулся и покачал головой. — Ох, нет. Играть на органе — это что-то чрезвычайно сложное и требует немало усилий. Это был… Это был талант моего брата. Джинни почувствовал, как в его сердце зашевелилось что-то теплое и заботливое, когда увидел печаль во взгляде Феликса. — Умел? — тихо уточнил он, заметив прошедшее время в его словах. Ёнбок опустил взгляд, словно собираясь с силами, чтобы рассказать. — Он умер. Это случилось несколько лет назад. Он был старше меня и был… Невероятно талантливым. Когда мы были детьми, он учился играть на органе и проводил здесь, в храме, больше времени, чем дома. У него был необыкновенный дар, он всегда умел почувствовать, что нужно людям, и его музыка стала для многих утешением. Феликс остановился, вглядываясь в трубы органа, будто ища в них нечто большее, чем просто инструмент. — Однажды он пошел в приют для помощи бездомным и… Попал в аварию на обратном пути. Его не стало… Так внезапно. После этого я часто стал приходить сюда, чтобы чувствовать его присутствие, чтобы сохранить связь с ним. Он любил этот храм и говорил, что здесь всегда найдет покой. Хёнджин вспомнил, как сам приходил сюда, ища утешения, и вдруг понял, почему Ликс так привязан к этому месту. — Теперь я помогаю здесь с порядком, ухаживаю за цветами, подменяю иногда хористов. Мне кажется, что, оставаясь рядом с храмом, я как бы продолжаю его путь, сохраняю в памяти его музыку и душу. Феликс снова улыбнулся, но на этот раз в его взгляде было больше силы, чем печали. Хван почувствовал, как этот парень, с виду такой нежный и спокойный, носит в себе огромную силу, исходящую от его преданности и любви к брату. Он молча продолжал рисовать, теперь видя орган совсем по-другому, как символ связи, объединявшей их обоих. — Мне жаль… Что твой брат… — Все в порядке. Я скучаю по нему, да, но я стараюсь сохранять позитив. Моя жизнь не заканчивается на одной трагедии. Я должен быть веселым для него. Хёнджин вдруг осознал, что юноша пытался сказать. После измены Юци, он закрылся от всех, погрузился в свои переживания, полностью перестал творить, стал похожим на живой труп. И один лишь вечер с этим лучиком солнца вернул его к реальности. Как будто сам Бог хотел, чтобы Хван продолжал творить. — Спасибо тебе, Феликс… — прошептал Хёнджин. — За что? — За то, что стал моим ангелом… Хёнджин сам не осознал, когда его губы накрыли губы Ликса. Феликс вздрогнул от внезапного прикосновения, но не отстранился, словно замерев в моменте, в котором вместилось больше, чем могли передать слова. Его глаза сначала отразили удивление, но через мгновение они мягко закрылись, позволяя этому поцелую наполнить их обоих теплом и нежностью, которые так долго прятались за стенами их сердец. Для Джинни это было ощущение возвращения к жизни, словно все его раны и уныние наконец обретали исцеление. С Феликсом он снова открыл себя для мира — для чувств, для красоты, для вдохновения. Его губы, бывшие холодными от боли и разочарования, обрели покой в тепле Феликсовых, как в благословении, данном ему свыше. Он отстранился, чувствуя, как их сердца бьются в унисон. Ёнбок молча посмотрел на него, и в его взгляде было все: свет, принятие, понимание. — Я… — едва произнес Хёнджин, пытаясь подобрать слова, но Феликс снова лишь улыбнулся, немного растерянно, и коснулся его руки. — Тебе не нужно ничего объяснять, — прошептал он, — я просто рад быть здесь с тобой, таким, какой ты есть. В храме снова воцарилась тишина, но теперь она была теплой и нежной, словно этот момент должен был остаться их секретом, сохраненным под охраной святых стен и света витражей, ласково окутывавшего их обоих. — Это значит, что мы теперь…? Феликс мягко коснулся руки Хёнджина, будто пытаясь успокоить и себя, и его. — Дай мне время подумать. Это… Это много значит для меня, Хёнджин. Ты мне нравишься, правда. Просто… — он вздохнул, обдумывая слова, — просто я давно ни с кем не был близким. Все это время я был больше сосредоточен на храме, на памяти брата… И на том, чтобы сохранить свет в своей жизни. Дай мне немного времени, чтобы разобраться в себе. Джинни улыбнулся, хотя его глаза сохраняли мягкий оттенок нерешительности, смешивавшейся с пониманием. Он слегка кивнул, принимая слова Феликса с теплом и уважением. — Я понимаю, — тихо ответил он, — и я готов ждать. Ты… Уже изменил меня настолько, что я готов дать тебе столько времени, сколько тебе нужно. Ёнбок чуть улыбнулся, его лицо озарилось теплом. Они сидели рядом, молча созерцая орган, теперь чувствуя, как тишина и присутствие друг друга наполняют это пространство спокойствием и нежностью, которую не надо было спешить проявлять. В тот вечер душа Хвана пела, а из-под его пальцев родилась картина, которая будто хранила в себе звук их первого поцелуя и тихий трепет в сердце. На полотне он изобразил себя, схематично, но отчетливо — как фигуру, склоненную к ангелу, который был Феликсом, со светлыми волосами и россыпью веснушек на щеках. Их губы едва касались друг друга, будто в поцелуе, от которого расцветала их душа. На фоне возвышался тот самый орган, из трубы которого, казалось, вырывались невидимые мелодии, наполнявшие все вокруг ощущением священной гармонии. Клавиши органа, нарисованные тонкими, но четкими линиями, сами по себе давились под воздействием невидимой силы — намеком на брата Феликса, который, словно ангел-хранитель, играл для них свою невидимую мелодию с небес. Тонкие мазки и нежные цвета сделали эту картину похожей на сон, на что-то неуловимое и тихое, но в ней чувствовалась глубина чувств, которые бушевали в сердце Хёнджина. Он изобразил себя и Ли, едиными в своей тишине и близости, с музыкой, которая всегда будет оставаться для них благословением и незримо поддерживать их обоих.

⛪️ ⛪️ ⛪️

Эта неделя для Хёнджина тянулась, как вечность. Он каждый день ждал, что телефон зазвонит, что знакомое имя появится на экране. Но вместо этого была тишина. В мастерской Хван проводил бесконечные часы, рассматривая свои картины, будто искал в них подсказки. Его рука часто ложилась на холст, добавляя новые детали или подчеркивая уже имеющиеся. Иногда он смотрел на ангела, которого изобразил с собой, и сердце его сжималось: Феликс казался таким недосягаемым. Будто его пальцы коснулись святого, но тот мгновенно растворился, оставив только воспоминание о тепле его присутствия. Он ловил себя на мысли, что Феликс стал для него чем-то большим, чем просто вдохновением. Тот за такое короткое время занял место в его жизни, которое Хёнджин даже не знал, что было пустым. Ли был всем: лучом света, покоем, песней, которая заставляет сердце биться. Но вместе с тем — тайной, которой Джинни боялся. Может ли такое чистое и светлое создание действительно быть рядом с ним? Его глаза, те блестящие звёзды, которые светятся теплом и добротой, вызывали у Хёнджина трепет. Это был взгляд, в котором хотелось утонуть, но в то же время боязнь что-то сломать не давала подойти ближе. Феликс казался больше, чем человеком. Ангелом, подаренным ему небесами, чтобы наполнить его жизнь новыми смыслами. — Заслужил ли я такое счастье? — спрашивал себя Хёнджин, вглядываясь в нарисованные веснушки на холсте. Ответа не было. Только тишина. Теперь, когда Хёнджину были нужны ответы, он шел в храм. Мог даже не осознавать этого — ноги сами вели его к этому странному сооружению, которое излучало спокойствие. Юноша сидел на скамейке, вдыхая аромат ладана, который медленно окутывал его, будто объятия самого покоя. Он не сводил глаз с витражей, которые отражали мягкий свет, заставляя святые образы выглядеть живыми. Их ласковые взгляды будто говорили: «Все будет хорошо. Просто верь.» Но для него этот храм стал другим. Это место уже не было просто святыней для верующих, это стало его личным убежищем, местом, где он чувствовал себя ближе к Феликсу, даже когда того не было рядом. Здесь, среди тишины и света, Хёнджин находил свою веру — не в Бога, а в того ангела, который подарил его сердцу новую мелодию. — Феликс, — прошептал он, будто боясь нарушить эту священную тишину. Его голос растворился в просторах храма, но для Хвана этого было достаточно. Он знал, что его слова найдут своего адресата, пусть даже через ветры времени или расстояния. — Мне не важно, кем ты будешь для меня. Другом, любимым, даже просто воспоминанием… — его голос сорвался, но глаза оставались прикованными к образам. — Просто оставайся рядом. Улыбайся мне так, как ты умеешь. Позволяй прикасаться к тебе, хотя бы иногда… Мне не нужно больше. Он почувствовал, как покой снова окутывает его, проникая в самое сердце. Здесь, в этом месте, Хёнджин не боялся своих чувств. Он не боялся их силы или неопределенности. Все, чего он желал — это сохранить этот свет, который Ликс принес в его жизнь. Храм стал его личной святыней. Не святыней Бога или веры, а святыней для ангела, который осветил его путь во тьме. И хотя Джинни не был уверен, заслуживает ли он этого света, он решил: он не позволит ему погаснуть. Тем временем в мастерской рождалась новая картина… Хёнджин дрожал, наблюдая за тем, что родилось под его рукой. Эта картина, этот образ — это было больше, чем просто искусство. Он не мог объяснить, что заставило его создать это. Его рука действовала почти без участия сознания, будто каждый мазок был продиктован чем-то высшим. Перед ним стоял он сам, нарисованный схематично, но каждая линия выражала глубокий эмоциональный трепет. На коленях, в позе благоговения, он склонял голову перед ангелом, чей образ светился настолько ярко, что казалось, будто полотно само излучает свет. Образ Феликса был чистым и поразительно совершенным, каждая веснушка казалась звездой на его лице. Глаза излучали тепло и кротость, но Хван нарисовал себя с опущенными глазами, будто считал, что он не достоин встретить этот взгляд. Вокруг светлого образа юноши располагались привычные религиозные фигуры — Богородица, Иисус, святые, — но их контуры были размыты, едва видимы. Их значение в этой сцене меркло перед лицом этого ангела. Феликс стал для Хёнджина единственным, кому он хотел молиться. Схематические стены храма завершали композицию, намекая на знакомое место, которое стало их общим. Это было не просто изображение храма — это был его мир, суженный до одной молитвы, одной просьбы: чтобы Ёнбок остался рядом. Хёнджин опустился на колени перед картиной, его пальцю прикоснулись к светлому образу. Внутри него все казалось разорванным и одновременно исцеленным. Сдавленный стон вырвался из его груди — не от боли, а от осознания той глубины, которую несла эта картина. — Что ты со мной сделал? — прошептал он образу, хотя знал, что ответ никогда не придет.

⛪️ ⛪️ ⛪️

Часы перетекали в дни, а дни — в недели, и каждый момент ожидания казался Хёнджину бесконечностью. Телефон молчал, но он терпеливо ждал. Каждый раз, когда его мысли возвращались к Феликсу, он старался не позволить себе сомневаться, хоть это было трудно. Он находился наедине со своими мыслями и полотнами, которые с каждым днем становились еще более насыщенными эмоциями. Глядя на нарисованного Ликса, Хёнджин иногда не верил, что тот существует. Его черты лица были настолько идеальными, что казались выдумкой, творением его собственного воображения. Улыбка, которая казалась способной растопить любую боль. Веснушки, разбросанные как звезды по лицу. Глаза, сияющие теплом и добротой. Это было больше, чем восхищение — это была почти религия. Он видел в Феликсе нечто божественное, как будто это юное создание было взращено в самом сердце Рая. И эта очарованность граничила с безумием. В своей мастерской, среди полотен и красок, Хван позволял себе полностью растворяться в воспоминаниях и мечтах. Но среди этого вихря чувств он знал одно: каким бы ни был ответ Ли, он лишь хочет, чтобы это солнце продолжало светить в его жизни. — Ты можешь остаться другом, можешь быть кем угодно, — мысленно обращался он к образу на холсте, — просто не исчезай, не оставляй меня в этой темноте. Твой мир, твоя улыбка — это то, что держит меня на этом свете. Этот день, который, казалось, никогда не закончится, наконец, принес долгожданный момент. Телефон завибрировал, и Хёнджин, мигом отбросив кисти, схватил трубку. — Алло? — его голос был напряженным, почти трепетным. — Алло, Хёнджин… Это я, Феликс, — прозвучало с другой стороны линии. Сердце художника сделало сильный удар. — Да… — его голос едва не сорвался на шепот. — Ты… Ты не мог бы прийти через час в храм, пожалуйста? Я готов сказать тебе свой ответ… Джинни застыл, его разум на мгновение перестал воспринимать слова. Но он собрался: — Ты уверен? Это уже будет ночь… Ничего не скажут? Феликс тихо улыбнулся, это было почти слышно через телефон: — Я об этом позабочусь, не волнуйся. Просто приходи. Трубка упала на место, а сердце Хёнджина билось так, будто хотело вырваться из груди. Он глубоко вдохнул, но это не помогло успокоиться. — Это момент истины, — подумал он. — Что бы ни случилось, я должен знать его ответ. Положив кисти, Хван начал собираться, каждое движение было сосредоточенным, но внутри бушевало целое море. Будет ли его молитва услышана? Останется ли Феликс в его жизни? Через час Хёнджин уже стоял перед величественным храмом, глядя, как его островерхие башни тянутся к небу, объятые нежным сиянием лунного света. Витражи, днем сверкавшие всеми цветами радуги, теперь казались загадочными, контрастируя с глубокой темнотой ночи. Они будто направляли его вперед, к своему предназначению, к нему… К его ангелу. Чувствуя, как каждый шаг резонирует в груди, Хван осторожно открыл тяжелую дверь. Ее скрип растворился в могильной тишине, царившей внутри. Только слабый треск свечей и легкий свист ветра, проникавшего сквозь щели, сопровождали его. Едва переступив порог, он почувствовал, как невидимая волна подъема и покоя окутала его. В этом месте не было места страхам, сомнениям или боли. Только мир и тихий шепот его собственного сердца. Этот храм стал его домом. Не домом для обычных молитв или мольбы к Богу. Нет, это было его святилище для того, кто стал другом, музой, ангелом… Его божеством. Он прошел между рядами скамеек, медленно, почти боясь спугнуть этот хрупкий момент. Телефон в кармане вдруг резко завибрировал, и Хёнджин вздрогнул, как от неожиданного разряда электричества. Вытащив его, он быстро принял звонок. — Алло? — Хёнджин, где ты? — раздался знакомый мягкий голос Феликса. — В храме, а ты? — его голос был полон волнения. — Отлично, — Ликс немного задержал паузу, — поднимайся на башню. — Что? — Поднимайся на самую высокую башню. Я жду тебя. Трубка щелкнула, оставляя в тишине лишь громкое биение сердца Хёнджина. Не задумываясь ни на мгновение, он рванул к входу на башню. Его походка быстро перешла на бег, а тяжелое дыхание эхом отражалось от каменных стен. Ступени были крутые и неровные, каждый шаг ощущался как соревнование со временем. Он спотыкался, падал, но поднимался, будто что-то незримое тянуло его вперед. Каменная лестница становилась все более узкой, дышать было трудно, а в голове пульсировала только одна мысль: — Я должен дойти. Мне надо к нему. Каждое движение казалось бесконечным, но он не обращал внимания ни на боль, ни на усталость. Только это глухое, безумное желание — увидеть Феликса. Увидеть его улыбку, коснуться его снова, почувствовать, что этот светлый луч принадлежит ему одному. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо слышалось даже в каменных стенах. Последняя ступенька была преодолена, и Джинни вышел наверх. Его тело дрожало, а тяжелое дыхание вырывалось в холодный ночной воздух. Порывы ветра развевали его кудри, холодными прикосновениями скользя по коже. Он поднял глаза и замер. На самом краю башни, под сиянием лунного света, стоял Феликс. Его белые одежды словно излучали внутренний свет, сливаясь с серебристым блеском ночи. Все вокруг — звезды, ветер, тишина — казалось, ждало этого момента. — Феликс… — только и смог прошептать Хёнджин, и его голос сорвался, словно он боялся разрушить это очарование. Юноша медленно повернулся к нему. Его лицо было спокойным, но неземным. И тогда Хван увидел это. Тонкий золотистый нимб светился над его головой, а за спиной раскинулись большие, пушистые крылья, которые переливались в свете луны, будто были созданы из чистого света. — "Это не может быть реальностью," — подумал Хёнджин, но каждая клетка его тела кричала, что это настоящее. Ли сделал несколько шагов к нему, осторожно протянув руку. Его пальцы нежно коснулись руки художника. — Хёнджин… — сказал юноша, глядя прямо ему в глаза, — я долго думал над тем, что произошло… Я сомневался, способен ли я познать любовь. Я думал, что это слишком сложно для меня, слишком недостижимо. Но, встретив тебя, я понял, что любовь проста. Она прекрасна. И я хочу познать ее с тобой. Сказав это, Феликс наклонился и осторожно коснулся губами губ Хёнджина. Это было нежно, робко, как первый поцелуй, и вместе с тем так естественно, будто это должно было произойти всегда. Художник не успел осознать, как слезы потекли по его лицу. Он чувствовал, как его сердце сжимается от переполнения эмоциями. — Почему ты плачешь? — мягко спросил Феликс, его голос прозвучал, как пение. — Мой ангел принял меня… — прошептал Хёнджин, и его голос сломался на последних словах. Он прижал юношу к себе, крепко обнимая его, и тихо плакал ему на плечо. Свет луны окутывал их обоих. Храм вокруг светился неземным сиянием, будто сам Бог благословил их встречу. Их любовь теперь не нуждалась в свидетелях, не нуждалась в словах — только этот момент, только их двое, затерянные в объятиях друг друга, светя ярче всех звезд на небе. В этот вечер в мастерской под серебристым сиянием луны родилась картина, которую сам Хёнджин назвал откровением. Собор Мёндон предстал перед его глазами во всем своем величии. Каждый кирпич, каждая деталь была выписана так реалистично, что казалось, будто картина дышит. Башни собора, возвышаясь над ночным небом, молча тянулись к луне, словно стремились коснуться вечного. Витражи светились, переливаясь неземными красками, словно сам Бог прошелся по ним своим прикосновением. Их цвета отражались на камнях собора, создавая ореол света вокруг, пронизывающий тьму ночи. Но главное было не в архитектуре. На самом высоком балконе собора виднелись две фигуры, настолько миниатюрные, что поначалу их можно было и не заметить. Но если присмотреться… Одна из них стояла слегка наклоненной, ее плечи сломались под тяжестью невидимого бремени, и казалось, она вот-вот упадет на колени. Другая — светлая, почти прозрачная — протягивала руки к первой, обнимая ее в свете своих раскрытых крыльев. Это был момент смирения. Смирение не из-за слабости, а из-за благодарности. Это было поклонение художника перед своим ангелом. Тем, кто не просто вошел в его жизнь, а наполнил его смыслом. Тем, кто стал его музой, его другом, его вдохновением. И теперь — его любимым. Картина, несмотря на тишину, говорила громче любых слов. Она рассказывала историю, которую нельзя было выразить иначе. И в этой истории Хёнджин видел не просто храм или две фигуры. Он видел себя, разбитого, исцеленного, найденного — и ангела, поднявшего его к свету…

⛪️ ⛪️ ⛪️

Феликс сидел на кухне, неспешно попивая кофе, и выглядел невероятно спокойным, почти домашним. Это был тот образ, который Хёнджин не мог перестать рисовать в своих мыслях. Он сам сидел напротив, держа блокнот и карандаш, но ни одна линия на бумаге не была случайной. В голове метались мысли о коллекции картин, которую он создал благодаря Феликсу. Хван уже много раз представлял момент, когда покажет их любимому, но что-то всегда останавливало его. Будто это было что-то слишком интимное, часть его души, которую еще рано открывать. Он решил подождать. Когда-нибудь обязательно наступит тот момент, когда Ликс увидит все. Каждую деталь, каждый мазок, в которые Хёнджин вложил всё, что чувствовал за это время. Но сейчас… Сейчас было не время. — Хёнджин… — вдруг прозвучал мягкий и почти сонный вопрос. — Да? — он поднял глаза от блокнота, немного удивленный. — Ты очень занят? — Феликс сделал еще один глоток кофе, рассматривая Хёнджина своим теплым взглядом. — Нет, а что такое? — почувствовав любопытство, художник отложил блокнот. — Ммм… Пойдем гулять? Там такая хорошая погода, — Феликс улыбнулся, и эта улыбка была настолько очаровательной, что Хёнджин не смог бы отказать, даже если бы захотел. — Ладно, — ответил он, вставая со стула, — только дай мне минутку, я возьму что-то теплое, а то холодно. Ёнбок только засмеялся, вставая со своей чашкой в руках. — Тогда я подожду у двери. Но поспеши, потому что солнце уже нас зовет! И в тот момент, глядя на него, Джинни понял, что, возможно, это и есть счастье— в самом простом, в каждом взгляде и в каждом предложении пойти куда-то вместе. Улицы центра Сеула бурлили жизнью, озаренные теплым светом вечерних фонарей. Люди торопились кто куда, улыбаясь или погруженные в свои мысли. Среди этого человеческого моря двое парней шли, держась за руки. Для Хёнджина это было почти вызовом — ведь он был известным художником, по лицу которого иногда узнавали даже на улицах. Однако, глядя на Феликса, беззаботного и сияющего в свете витрин, он забывал о стыде. Джинни мечтал бы запечатлеть этот момент навсегда. В своей памяти он рисовал образ: юноша в светлом свитере, с улыбкой, которая была ярче всех неоновых огней вокруг. Ли вдруг остановился, крепче сжав руку Хёнджина. — Здесь слишком шумно, — признался он, оглядываясь на шумные толпы, — может, пойдем в какое-нибудь более спокойное место? — Я только за, — сразу согласился Хёнджин, понимая, что и сам желает большей тишины. — Я знаю место. И вскоре они уже поднимались к знакомому храму. В лунном свете собор Мёндон выглядел, как всегда, величественно. Его темно-серые стены с изысканной резьбой поднимались к небу, а острые башни, казалось, прошивали темноту. Легкий ветерок колыхал флюгер на шпиле, добавляя музыки к звукам города. Сад возле храма, окруженный железной решеткой, был почти пустым. Только несколько фонарей бросали теплый свет на вымощенные дорожки и скамейки. Старые деревья с раскидистыми кронами стояли молчаливыми стражами, их ветви играли тенями на каменных плитах. Кусты с красными и белыми розами были посажены ровными рядами, и их аромат наполнял воздух, создавая идеальную атмосферу покоя. — Здесь гораздо лучше, — сказал Феликс, вдыхая аромат роз. Он сел на одну из скамеек и осторожно потянул Хёнджина за собой. — Здесь красиво, правда? — Хёнджин улыбнулся, садясь рядом, — это теперь одно из моих любимых мест. Ёнбок, вместо ответа, взял его за руку и посмотрел в глаза, наполненные теплом и искренностью. — Спасибо, что привёл меня сюда. Он похож на твои картины… такой уютный и живой. Джинни только улыбнулся в ответ, чувствуя, как сердце наполняется теплом. Храм и его сад казались сейчас не просто местом, а своеобразной святыней их новой любви. Тишина, окутывавшая сад, была полна какой-то особой теплоты. Лишь изредка до их ушей долетали звуки ночного Сеула, приглушенные стенами храма и деревьями. Феликс сидел рядом, наклонившись вперед, словно вглядываясь в темноту. Вдруг он выпрямился и, не говоря ни слова, положил голову на плечо Хёнджина. Художник замер на мгновение, но потом улыбнулся, чувствуя, как его сердце сжимается от счастья. Он осторожно обнял парня за плечи, легонько поглаживая его рукав свитера. — Тебе удобно? — мягко спросил он, наклоняясь, чтобы заглянуть Феликсу в глаза. — Очень, — ответил тот, закрывая глаза, — у тебя такое теплое плечо. Это как маленькое убежище для меня. Хван тихо засмеялся. — Убежище? Ну, тогда я рад, что могу быть твоим убежищем. Они какое-то время сидели молча, слушая, как шелестят листья на ветру. Потом Феликс заговорил, не поднимая головы. — Знаешь, Хёнджин… Я раньше думал, что любовь — это что-то недосягаемое для меня. Что-то сложное, мучительное… как в фильмах. — А теперь? — Джинни невольно затаил дыхание. — Теперь я думаю, что оно очень простое. Ты рядом, и этого уже достаточно, чтобы я чувствовал себя счастливым, — Ли поднял голову, глядя на Хёнджина, — ты делаешь мою жизнь легче. Художник почувствовал, как щеки начинают пылать. Он отвел взгляд, но улыбка все равно расцвела на его лице. — Я и сам так чувствую. Ты стал для меня чем-то большим, чем просто человек. Ты… ты как свет в темноте. Феликс засмеялся, мягко стукнув его кулаком в плечо. — Ну уж, не надо таких громких слов. Ты еще заставишь меня покраснеть. — Но это правда, — настаивал Хёнджин, нежно касаясь пальцами щеки Ликса, — ты учишь меня видеть жизнь проще, ярче. С тобой даже обычная прогулка кажется особенной. — Ну, это потому, что ты меня любишь, — хитро подмигнул юноша, но в его глазах была искренность. — Так и есть, — согласился Хван, неожиданно для самого себя. Он вздохнул, решаясь сказать больше: — Я действительно люблю тебя, Феликс. Юноша остановился, словно обдумывая его слова, а потом улыбнулся так, что Хёнджину показалось, будто весь сад засветился ярче. — Я знаю, — сказал он мягко, — и я люблю тебя. Они долго сидели так, обнявшись, иногда бросая друг другу шутки или просто молча наслаждаясь моментом. Ёнбок снова положил голову на плечо Джинни, вздохнул и тихо прошептал: — А я думал, что любовь — это что-то сложное. Оказывается, она очень простая. — Это ты делаешь ее такой, — ответил Хёнджин, нежно поглаживая его волосы. Сад и храм были их прибежищем этой ночью, оберегая их искренность и тепло от всего мира. В тот вечер, как только двери мастерской закрылись за Хёнджином, в ней воцарилась особая тишина. Эта тишина не была пустой — она наполняла пространство невидимым трепетом. Кисти сами просились в руки, а сердце художника билось в ритме вдохновения, которое уже давно не было таким сильным. На полотне начал появляться сад, озаренный лунным сиянием. Каждая роза в нем светилась, будто вбирая в себя свет ночного неба. Их было тысячи, и каждая имела свою уникальную форму и оттенок, но все вместе создавали удивительную гармонию. Посреди этого сада появились две фигуры. Одна — темная, почти черная, с очертаниями, которые сливались с ночью. Но посреди ее груди пылало ярко-красное сердце, похожее на живой огонь, который не давал ей раствориться во тьме. Другая фигура — белоснежная, сияющая, с расправленными крыльями. Это был ангел, свет которого лился на все вокруг, разбивая тьму, пробуждая жизнь. Джинни остановился, посмотрел на полотно и почувствовал, как его душа сжимается от переизбытка эмоций. — Это ты, Феликс… — прошептал он в пустоту, — ты тот, кто зажег меня. Ты тот, кто заставил мое сердце снова биться, как никогда раньше. Светящаяся фигура ангела как бы едва заметно склонилась к темной фигуре, касаясь ее светом. Хёнджин чувствовал, что эта картина — это больше, чем просто произведение искусства. Это было его признание. Его правда. Ликс стал его ангелом, светом во мраке, силой, которая вырвала художника из бездны одиночества. То ли Бог, то ли судьба привели его в жизнь Хёнджина — это не имело значения. Художник знал лишь одно: отныне и навсегда он хочет служить этому свету. Он хочет посвятить свою жизнь этому юноше, этому ангелу на земле. Картина оживала вместе с его чувствами. Хёнджин провел последний штрих, отступил назад и увидел перед собой не просто сад и не просто фигуры. Это был отпечаток его души, его обет. Он стал рабом любви, которая подарила ему вторую жизнь.

⛪️ ⛪️ ⛪️

День был солнечный, и студия Хёнджина была залита теплым светом, когда вдруг в дверь постучали. Джинни, который как раз завершал мелкие штрихи на новой картине, отложил кисти и пошел открывать. — О, это ты, — улыбнулся он, увидев на пороге Джисона, — заходи. — Привет! — Хан помахал пакетом, из которого виднелись стаканчики с кофе, — я принес тебе сэндвичи с сыром и холодное экспрессо. Знаю, ты, наверное, опять забыл поесть. — Когда ты уже выпишешь мне счет за всю эту еду, которую приносишь? — подколол Хёнджин, игриво улыбаясь. — О, не переживай, я просто коллекционирую твою благодарность, — Джисон подмигнул и прошел в квартиру. Они обменялись несколькими шутками, пока Хёнджин наливал им воду. Хан поставил пакет на стол и стал осматривать картины, стоявшие вдоль стен. — Ого, у тебя тут опять шедевры, — похвалил он, разглядывая одну из работ, — это что, новая картина твоего ангелочка? — Можно и так сказать, — уклонился Хёнджин от прямого ответа, робко улыбнувшись. — Он действительно особенный для тебя… Когда уже признаешься ему? Хван только хотел что-то ответить, когда дверной звонок внезапно нарушил их разговор. Он удивленно взглянул на Хана. — Это не ты мне случайно доставку заказал? — пошутил он, направляясь к двери. Открыв, Хёнджин увидел Ликса, который стоял на пороге с коробкой в руках и лучезарной улыбкой на лице. — Привет, Хёнджин! Я подумал, может, мы вместе пообедаем, — его голос был таким теплым, что в комнате, казалось, стало еще светлее. — О, Феликс… — Хёнджин заткнулся на мгновение, оглянувшись на Джисона, который уже внимательно наблюдал за их взаимодействием. — Проходи. У нас тут как раз… компания. Феликс зашел, поздоровавшись с Джисоном. — Джисон, это Феликс, — представил их Хёнджин, нервно улыбаясь, — Феликс, это Джисон, мой лучший друг. — Очень приятно! — Феликс протянул руку для пожатия, искренне улыбаясь, — Хёнджин много о вас рассказывал. — И мне приятно, — Хан немного удивленно, но дружески пожал руку. — Хм, ты тот «ангел», которого он постоянно упоминает? Ли засмеялся, немного покраснев, а Хёнджин нервно потёр затылок. — Джисон, ну хватит уже… — пробормотал он, пытаясь сменить тему. — Да ладно, Хёнджин-а, это же правда интересно! — Джисон взглянул на Феликса, хитро улыбаясь, — вы с ним друзья или нечто большее? Ёнбок не успел ответить, потому что Хёнджин уже выпалил: — Мы вместе. После нескольких секунд тишины Хан вдруг искренне улыбнулся: — Ого, ну наконец-то! Поздравляю вас! Честно, Хёнджин, я думал, ты так и будешь прятать своих ангелов от старика Джисона! Феликс смущенно улыбнулся, а Джинни почувствовал, как камень спадает с его сердца. — Что ж, я пойду, помою руки. Рад знакомству, Джисон, — Ликс еще раз улыбнулся и пошел в ванную Когда юноша исчез в ванной, между Хёнджином и Джисоном повисла легкая тишина, которую нарушил Хан, хитро подперев подбородок рукой. — Ох, бро, давненько я не видел тебя таким счастливым, — сказал он, наклоняясь немного вперед. Хёнджин, улыбаясь, потянулся к кофе, пытаясь скрыть румянец. — Это так заметно? — спросил он, хотя сам прекрасно знал ответ. — Конечно, — Хан поднял брови, — у тебя челюсть не болит так улыбаться? — Да ладно, — Хёнджин недовольно отмахнулся, но его улыбка стала еще шире. Джисон задумчиво оглянулся на картины вдоль стен, а потом, повернувшись к другу, спросил: — А он… знает о твоих картинах? Этот вопрос прозвучал тихо, но достаточно резко, чтобы Хёнджин мгновенно приложил руку ко рту Джисона, панически оглядываясь на дверь ванной. — Тише, Джисон! — прошептал он, нервно поглядывая в сторону коридора. Хан только покачал головой, но не удержался от улыбки. — Ага, то есть, он не в курсе? — Нет… — Джинни вздохнул, опуская руку и обхватывая голову ладонями. Джисон сложил руки на столе, глядя прямо в глаза другу. — Хёнджин-а, это неправильно. Он должен знать. — Я знаю-знаю, — вздохнул художник, отведя взгляд, — я просто… Еще не время. Джисон поднял бровь, но не стал настаивать, только вздохнул. — Ну, ты сам знаешь, когда это «время» наступит. Но помни, Ликс заслуживает знать, сколько он для тебя значит. Джинни кивнул, хоть и казалось, что этот разговор немного смутил его. В этот момент дверь ванной открылась, и Феликс вернулся, вытирая руки полотенцем. — Что я пропустил? — спросил он, сияя своей привычной улыбкой, которая мгновенно развеяла напряжение. — Ничего важного, — быстро ответил Хёнджин, бросая взгляд на Джисона, чтобы тот не сказал лишнего. — Просто обсуждали, как у тебя получается заставлять этого додика улыбаться, — пошутил Хан, вставая с места. Феликс засмеялся, а Джинни нервно потер затылок, молча благодаря друга за поддержку. Все трое снова сели за стол, и разговор перешел на легкие темы, оставляя серьезные размышления на другое время. Квартира наполнилась спокойствием после того, как Джисон ушел. Хёнджин стоял у окна, задумчиво вглядываясь в ночной пейзаж города. Вдруг теплые руки обхватили его со спины, а голова Феликса мягко коснулась его плеча. — Как ты? — прошептал парень, его голос был тихим и нежным, как дыхание ветерка. Хёнджин осторожно положил руку на руки Ёнбока, слегка наклоняя голову к его рукам. — Все прекрасно, милый, не волнуйся, — ответил он, пытаясь скрыть усталость, которая все же немного напоминала о себе после насыщенного вечера. Феликс тихо хмыкнул, его губы невольно коснулись шеи Хвана. — Ммм, чем займемся? — спросил он, мягко прижимаясь к нему. Хёнджин улыбнулся, чувствуя, как от этого жеста сердце бьётся быстрее. Он немного развернулся к Феликсу, осторожно касаясь его щеки. — А чем ты хочешь? Ликс ничего не ответил. Его глаза были наполнены светом, но вместо слов он просто сильнее прижался к Хёнджину, спрятав лицо на его груди. — Просто хочу побыть с тобой, — наконец прошептал он. Хёнджин нежно обнял его в ответ, проводя пальцами по мягким волосам. — Всегда, Феликс. Я всегда здесь для тебя. Они стояли так несколько минут, чувствуя тепло друг друга, и глядя, как за окном огни города медленно мерцают в ночной тишине. Этот момент был настолько идеальным, что им ничего больше не нужно было, кроме этого мгновения покоя и близости. — Ты не представляешь, как ты важен для меня, — прошептал Хёнджин, его голос был мягким, как прикосновение шелка. Не успел Феликс ответить, как губы Хёнджина нежно коснулись его губ. Это был поцелуй, в котором скрывалась вся глубина чувств, невысказанные слова и желания. Их поцелуи были такими нежными, будто целовались две розы, едва касаясь друг друга лепестками, боясь разбиться о лишнее движение. Руки Ликса мягко легли на шею Джинни, притягивая его ближе. Его пальцы нежно играли с прядями волос художника, пока сам он растворялся в каждом прикосновении. Хёнджин же осторожно обнял Феликса за талию, легко поднимая его и усадил на подоконник, освещенный лунным светом. — Ты похож на сон, — прошептал Ли, отводя взгляд, но не отпуская его. — А ты похож на моего ангела, — тихо ответил Хван, поднимая руку, чтобы провести пальцами по нежной линии челюсти любимого. Феликс улыбнулся, немного наклоняясь вперед, чтобы их лбы соприкоснулись. — Как ты делаешь это? — спросил он шепотом. — Что именно? — Заставляешь меня чувствовать, что я дома, когда я с тобой. Хёнджин ничего не ответил, только еще раз нежно поцеловал его, позволяя словам раствориться в их близости. Их окружала только тишина ночи и свет луны, который разливался по комнате, освящая этот момент как самую прекрасную молитву любви. Руки Хвана залезли под футболку Ли поглаживая его живот, ребра, грудь… — Джинни… — прошептал Ли от холодных прикосновений. — Мне остановиться? — Ни в коем случае. Их поцелуи стали жарче, но такими же нежными. Будто огненная волна прошла между ними. Феликс мазал губами по лицу Хёнджина, не пропуская ни один миллиметр, пока руки художника касались его горячего тела. — Ты очарователен… — прошептал Хван на ухо Ёнбоку, прежде чем тягуче поцеловать его в шею, от чего парень застонал. Им не нужны были слова. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое дыхание рассказывало больше, чем могли сказать любые фразы. Их связь была глубже речи, и все, к чему они стремились, сейчас было в этих мгновениях. Феликс притянул Хёнджина ближе, чувствуя, как их сердца бьются в унисон, как тепло их тел сливается в одно целое. Джинни осторожно провел рукой вдоль спины Феликса, словно боялся, что тот исчезнет, если он будет слишком поспешным или неосторожным. Их губы снова встретились, но на этот раз поцелуй был не просто нежным, а наполненным страстью, желанием и неописуемой близостью. Их движения стали смелее, а граница, которая когда-то казалась незыблемой, стерлась так легко, будто ее никогда и не существовало. Руки Феликса дрожали, когда он прижимался ближе, ища больше тепла, больше присутствия Хёнджина. А тот, в свою очередь, уже не сдерживался, позволяя своим эмоциям вырваться наружу, своим желанием управлять каждым прикосновением и поцелуем. Им больше не нужно было останавливаться, больше не было страха или колебаний. Все, что имело значение, — это их момент, наполненный близостью, которая выходила за пределы физического. Это была их любовь, чистая и несокрушимая, пылающая в лунном свете. Хёнджин подхватил лёгкое тело, положив его на холодный стол в углу комнаты. Одежда была лишней, поэтому, недолго думая, Джинни бесстыдно обнажил своего парня, оставляя его только в белье, будто это было последнее, что сдерживало его. — Джинни, — это звучало как мольба Хван стал покрывать тело Ли горячими поцелуями. Каждый миллиметр кожи был обцелован, пока Ёнбок запрокидывал голову назад от наслаждения, расталкивая руки в разные стороны. Казалось, сейчас за его спиной вырастут серо-белые крылья… Хёнджин сходил с ума от такой картины. Он целовал такое любимое тело, дарил ласку этому божьему созданию, знакомил его с физическим удовольствием этого грешного мира. Их тела прижимались друг к другу, они целовались. Тихо и громко, нежно и страстно… Это все сливалось в нежное воспоминание их ночной утехи… — Феликс. — Да? — Позволь мне подарить тебе всю любовь, что у меня есть. Ликс тихо всхлипнул от возбуждения, кивая. Хван снял его белье, затаив дыхание. Это была последней каплей. Он разделся до гола, снова целуя любимого в губы. — Ты такой красивый, — прошептал Ли, касаясь горячей щеки. — Не красивее тебя, — ответил Хёнджин, целуя парня в лоб и медленно вошел в теплую плоть. Послышался стон, Ли закатил глаза от удовольствия. Хёнджин двигался медленно, но так уверенно, что у обоих были сироты по коже… Это был акт воссоединения — слияния двух душ, которые нашли друг друга в хаосе мира. Человек и ангел. Художник и муза. Их тела сплетались не с вожделением, а с глубинной потребностью быть ближе, почувствовать друг друга так, как никогда раньше. Это не было просто физическим удовольствием — это было нечто гораздо большее. Их прикосновения говорили о доверии, о принятии каждого недостатка, каждой трещинки в сердце. Их губы встречались снова и снова, как обет, которой они давали только друг другу. Это была их страсть — безграничная, как океан, и такая же спокойная, как ночное небо над ними. Их слабость, которая становилась силой. Слабость перед друг — другом, перед тем, кем они стали вместе. Мир вокруг остановился, исчез. Было лишь это воссоединение, этот момент, в котором они, казалось, сливались в единое существо — то, которое жило для любви, для веры в то, что они нашли что-то истинное, что-то, что никогда не исчезнет. Хёнджин ускорился, хватая Ли за плечи, прижимая его к холодному столу. Феликс лежал на столе, казался таким нежным и уязвимым, будто произведение искусства, которого коснулась рука Бога. Его волосы, влажные от пота, рассыпались мягкими волнами, контрастирующими с грубой текстурой деревянной поверхности. Каждое прикосновение света, пробивавшегося сквозь окно, делало его образ почти неземным. Глаза, голубые, словно океан под утренним солнцем, были приоткрыты, их взгляд казался затерянным между реальностью и мечтой. Время от времени с его уст срывался протяжный тихий стон, словно отголосок чувств, которые он не мог выразить словами. Джинни смотрел на него, понимая, что сейчас Феликс был самым откровенным, самым настоящим. Казалось, этот момент, эта близость — это то, чего Ликсу так не хватало, хотя он сам мог этого не осознавать. Он здесь, рядом, такой далекий от представления о грешном и земном, но такой реальный. Хван чувствовал, что может дарить ему любовь, которой тот заслуживает. Безграничную, нежную, пылкую. Любовь, которая сделает Феликса еще прекраснее, если это вообще возможно. — Джинни… Джинни, — словно пьяный стал шептать юноша, хватаясь за шею художника, прижимаясь к нему еще ближе. Их мир взорвался фейерверками, яркими и ослепительными, которые затопили каждый уголок сознания. Все вокруг потеряло значение: исчезли слова, исчезли мысли. Остались лишь эмоции — мощные, первобытные, незабываемые. Ощущения были всепоглощающими. Тепло и мягкость тела Феликса, прижимавшегося к Хёнджину, было как успокоение и одновременно разжигание нового огня. Его губы, влажные, но невероятно нежные, становились мостом между их душами. Каждая улыбка Ли была как луч солнца, пробивающийся сквозь облака, освещая все вокруг. Джинни чувствовал себя полностью увлеченным, но при этом никогда не был настолько свободным. Это было ощущение покорности — не слабости, а принятия. Принятие того, что их сердца и тела нашли друг друга, что этот момент был вне времени и реальности. Что больше не надо было искать ответы, потому что они уже были здесь, в каждом прикосновении, каждом вздохе, каждом ударе их сердец. В тишине студии, залитой слабым светом настольной лампы, рождалось новое полотно. Хёнджин, закусив губу, почти благоговейно проводил кистью по холсту, перенося на него свой самый интимный момент. Его движения были точными, но полными страсти, как и то, что он изображал. На картине ангел с грязно-серыми крыльями изгибался, казалось, в акте полного подчинения и одновременно вызова. Его тело, изящное и светлое, наполнено контрастами — чистота и грех, сила и уязвимость. Крылья расправлены, но казалось, что они были тяжелым грузом, который ангел нес веками. Фигура художника, темная и почти теневая, склонилась перед ним, целовала его грудь, будто просила прощения или обещала вечную преданность. Их позы были полны боли и любви одновременно, словно в этом слиянии исчезали все их страхи и слабости. Картина дышала, казалось, она вот-вот оживет. Каждая деталь, каждый штрих был продиктован не руками, а сердцем. Это было искусство, родившееся не из мыслей, а из души, которая нашла себя из-за другого. Феликс тихо сопел в соседней комнате, обнимая подушку, а Джинни, еще не закончив свое творение, почувствовал, как его сердце наполняется теплом. Это была благодарность судьбы за встречу с тем, кто освободил его и стал его светом.

⛪️ ⛪️ ⛪️

Они встречались уже больше месяца, и для Хёнджина это был самый счастливый период его жизни. Каждый день, проведенный с Феликсом, был похож на фрагмент из сказки, где каждая минута была наполнена теплом, смехом и искренней любовью. Феликс, со своей солнечной улыбкой, казался созданным, чтобы приносить свет в жизнь Хёджина. Его спонтанность и непринужденность помогали художнику по-новому смотреть на мир. Даже самые простые вещи — прогулки по парку, кофе в любимой кофейне, вечера с фильмами или обсуждение новых идей — приобретали особое значение. Для Хвана каждое мгновение, проведенное рядом с Феликсом, было как подарок судьбы, который он боялся потерять. Их идиллия казалась идеальной, если бы не едва уловимый страх в глубине души Хёнджина. Он боялся, что это счастье слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но всякий раз, когда Ли смеялся, когда он протягивал руку, чтобы коснуться Хёнджина, или шептал слова любви, все страхи исчезали. В эти моменты художник чувствовал, что в мире есть только они двое — и этого было более чем достаточно. И как будто эта серия картин потеряла свой смысл… Точнее, нет, Хёнджин до сих пор рисовал их, считал их пиком своего творчества и самым ярким описанием его любимого, но, теперь, он все больше отдавался Феликсу, который был рядом, чем картинам. Потому что, возможность видеть этого ангела рядом, имея возможность прикоснуться к нему, поцеловать — стали для художника самым важным. Утро. Феликс тихо спал в постели, пока Хёнджин готовил кофе. Вдруг, в дверь кто-то позвонил… — Кого занесло сюда так рано? — возмутился Хван. Проверив, не разбудил ли звонок его любимого, пошел открыть дверь. Но, Джинни ожидал увидеть кого угодно, но не ее… — Привет, Хёнджин, — Юци едва заметно улыбнулась, было видно, что ей неловко. — Что?.. Юци? Что, что ты здесь делаешь?! — Приехала тебя проведать, — ответила девушка, наклоняя голову немного набок, ее улыбка выглядела невинно, но в глазах блестела нотка самоуверенности… — Знаешь, после нашего разрыва ты так резко исчез с радаров… Хван на мгновение сдался. Это было так неожиданно. Ощущение старых ран начало снова подкрадываться, но он остался внешне спокойным. — Да, я переживал наш разрыв, — ответил он сухо, не позволяя голосу выдать эмоции. Юци немного смутилась, но быстро взяла себя в руки. — Ох, мне очень жаль, что тебе было так больно, — она сделала шаг вперед, будто собиралась коснуться его руки, но Хван отступил, пряча руки за спину. — Это в прошлом, Юци. Девушка стояла рядом, ее рука неожиданно коснулась груди Хёнджина, и это остановило его дыхание на секунду. — Уверен, что это все осталось в прошлом, любимый? — она прошептала, ее голос звучал сладко и ядовито одновременно. Хёнджин отшатнулся, но её слова оставили неизгладимый след. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, с трудом скрывая свое напряжение. — Знаешь, Франция… Это был ужасный выбор, — ее голос дрожал, но в глазах снова вспыхнуло что-то знакомое. — Мне жаль. — Юци… Ты… Действительно сожалеешь? — его голос тоже задрожал. Часть его стремилась поверить в эти слова, другая чувствовала опасность. — Да, — она сделала шаг ближе, ее рука скользнула к его шее, и прежде чем Хван успел хоть что-то сказать или сделать, Юци наклонилась и поцеловала его. Шок пронзил его тело. Хёнджин растерянно стоял на месте, когда вдруг из-за угла появился Феликс. — Извините, что прервал, — его голос был ровным, но его глаза, раньше такие теплые, теперь казались холодными, как лед. Джинни отскочил от Юци, словно обжегся, и начал говорить, перебивая сам себя: — Феликс! Это… Это совсем не то, что ты подумал! Она… Я не… Ли поднял руку, останавливая его. — Все в порядке. Вам есть что обсудить, я не буду мешать. — Нет, подожди! — Хван отчаянно посмотрел на Феликса. — Нам не о чем говорить, правда, Юци? Но Юци, словно не замечая напряжения в комнате, лишь улыбнулась и добавила, подливая масла в огонь: — Ты знаешь, Феликс, ты так на меня похож. Я рада, что Хёнджин не скучал по мне слишком долго и нашёл себе такую милую замену. Феликс сжал губы, а Джинни снова повернулся к бывшей, теперь уже с молнией в глазах. — Прекрати, Юци. Ты не имеешь права говорить такие вещи! — О, прости, — ее улыбка оставалась неизменной, но в голосе звучала вызывающая нотка, — я просто констатирую факты. Ёнбок лишь кивнул, его взгляд отчужденно скользнул между ними. — Пожалуй, мне лучше уйти, — сказал он, его голос был тихим, но решительным. — Нет, пожалуйста, не уходи, — Хёнджин шагнул к нему, хватая за руку, — мы должны поговорить. Наедине. Феликс на мгновение засомневался, но потом кивнул и ушел в другую комнату. Хван обернулся к Юци, его лицо было налито яростью. — Зачем ты это сделала? — Просто хотела напомнить тебе, кем я была для тебя, — ответила она, пожимая плечами, — ты действительно думаешь, что он тебя любит так, как я когда-то? — Он любит меня так, как ты никогда не сможешь, — отрезал Хёнджин, — и если ты пришла сюда, чтобы разрушить это, ты напрасно тратишь свое время. Девушка сжала губы, ее улыбка исчезла, но она не сказала больше ни слова. Она обернулась и вышла, оставив Хвана один на один со своими мыслями. Он сделал глубокий вдох и пошел к Феликсу, чтобы исправить все, что наделала эта неожиданная встреча. — Феликс… Феликс, милый, прости! — голос Хёнджина был полон отчаяния. Он протянул руку, пытаясь остановить Феликса, но тот отшатнулся, словно прикосновение художника могло его обжечь. — Скажи, зачем ты это делаешь? — Ликс наконец повернулся к нему, и Хёнджин встретил его взгляд, полный слёз. Его ангел плакал. Плакал из-за него. — Феликс… Я… — слова застряли в горле художника, но Феликс прервал его, голос трещал от эмоций: — Почему ты не рассказал о ней? Почему не сказал, что до сих пор любишь ее? — Потому что я не люблю ее! — воскликнул Хван, отчаянно желая, чтобы Ёнбок поверил ему. — Тогда почему? Почему ты позволил ей себя поцеловать? Зачем ты дал мне надежду на любовь с тобой?! — голос Феликса сорвался, и это было, как удар в сердце для Хёнджина. Сердце художника сжималось от боли, его вина превратилась в тяжелый груз, который душил его. — Я был таким дураком, — прошептал Феликс, вытирая свои слезы, которые текли, как хрустальные потоки, — думал, смогу стать для тебя кем-то особенным… Но, видимо, я ошибался. — Нет, ты не ошибаешься! — Хёнджин сделал шаг вперед, но Ли отступил. — Прости, Хёнджин, я пойду, — голос Феликса звучал холодно, хотя его лицо было залито слезами. — Феликс, нет! Не уходи! — Джинни схватил его за руку, удерживая его. — Ты не понимаешь! Я совершил ошибку, но это не меняет того, как я к тебе отношусь! — И как же ты ко мне относишься? — Феликс бросил на него взгляд, в котором пылали боль и разочарование. — Ты — все для меня, — прошептал Хёнджин, его голос сломался. — Я люблю тебя, Феликс, всем сердцем! Ликс замер, глаза его расширились. Он колебался, его сердце разрывалось между болью и желанием верить. — Если это правда, то докажи это, — сказал он наконец. — Сейчас я вижу только то, как ты ломаешь мое сердце. Хван кивнул, глядя ему прямо в глаза. — Я докажу. Я сделаю все, чтобы ты никогда больше не сомневался в моих чувствах. Но, пожалуйста, не уходи. Дай мне шанс исправить это. Феликс на миг заколебался, а потом тихо прошептал: — Хорошо. Но это последний шанс, Хёнджин. Не разрушь его. — Я не подведу тебя… — Хорошо, но сейчас, я уйду. — Феликс… Но он уже вышел из комнаты, оставляя после себя только запах своих духов… Всю неделю Хёнджин был как тень самого себя. Его моральное состояние было разбито. Он почти не спал, не ел, а ночи проводил в своей студии, не создавая ничего, только созерцая чистые полотна. Как он мог так легко поддаться? Поддаться глупой манипуляции прежней и тем самым разрушить все, что строил с Феликсом? Эта мысль была как яд, проникавший в каждую клетку его тела. Он не мог найти себе места, каждая его кость болела, будто кто-то пытался сломать его изнутри. Его грудь сдавала, органы словно выкручивались, оставляя после себя пустоту. — Я изменил своему ангелу, — шептал Хёнджин, обхватив голову руками. Его голос звучал сломано, словно он сам не мог поверить в случившееся. Перед глазами постоянно стояло лицо Феликса, его слезы, его разочарование, то, как он отстранился, даже не позволяя прикоснуться. — Как я мог? Как мог так подло поступить с тем, кто дал мне смысл жить дальше? Хван дрожал от собственных мыслей. Он чувствовал себя грешником, которого нельзя простить. И дело было не только в поцелуе. Он предал доверие. Доверие ангела, который вошел в его жизнь и сделал его ярче. Казалось, весь мир обернулся против него. Джинни перестал отвечать на звонки друзей, перестал открывать дверь, даже Ликсу, если тот приходил. Он не решался взглянуть ему в глаза. Когда прошел очередной бессонный день, он снова очутился перед чистым холстом. Его рука держала кисти, но вместо красок на холст падали слезы. — Как я могу создавать красоту, когда у меня в сердце теперь только боль? Хёнджин рвано проводил кисточкой по холсту, будто с каждым мазком пытался вырвать из себя часть боли, которая разрывала его изнутри. Его руки дрожали, каждое движение было неуверенным и отчаянным, как крик души, которая уже не надеется на спасение. Слезы, текшие по его щекам, смешивались с краской, создавая на холсте причудливые, почти хаотичные узоры, которые только усиливали атмосферу его внутренней борьбы. На рождавшейся у него на глазах картине художник изображен на коленях, его тело почти полностью растворяется в черной тени. Эта темнота будто поглощает его, свидетельствуя о его саморазрушении, потере себя как личности. Его голова склонена так низко, что кажется, будто она вот-вот коснется земли, подчеркивая бремя вины, которая гнетет его и держит прикованным к месту. Его руки протянуты вперед, будто он хочет удержать кого-то, кого уже не сможет вернуть. Над ним, будто олицетворение его потерянной души, стоит ангел. Он светлый, сияющий, но холодный и равнодушный, как будто его свет теперь горит только для других. Осанка ангела излучает силу и уверенность, но его спина повернута к художнику. Крылья слегка подняты, будто он вот-вот взлетит и окончательно исчезнет из его жизни. Нога ангела уже сделала шаг вперед, и он неустанно идет, не оборачиваясь, даже не взглянув назад. Его равнодушие — это приговор, последнее слово, которое болит сильнее любых обвинений или криков. Детали картины говорят о каждом аспекте этого эмоционального катарсиса: грубые мазки вокруг художника, вибрирующие темными и угнетающими цветами, напоминают о хаосе его сознания. Зато ангел, напротив, изображен четкими, уверенными линиями, его фигура как будто высечена из мрамора, лишенная каких-либо эмоций. На заднем плане картины виднеется светлый горизонт — это символ надежды, которая теперь принадлежит ангелу, но недостижима для Хёнджина. Джинни плачет. Его слезы, тяжелые и соленые, падают на его ладони. — Я недостоин его… — прошептал он, пока истерика и кик отчаяния не заполонил его. Но даже в этот момент мысль о Феликсе не покидала его. Он знал, что должен бороться. Что должно найти способ вернуть его доверие. Но как? Как снова стать достойным своего ангела? Собор Мёндон стоял в вечернем мареве, окутанный сиянием сотен фонарей, мерцавших вокруг, как звезды, спущенные на землю. Высокие шпили храма словно пронизывали небеса, простираясь к недостижимому, а каменные стены, покрытые тенями и светом, выглядели живыми, словно они наблюдали за каждым, кто проходил мимо. Витражи, подсвеченные изнутри, переливались цветами, создавая ореол святости, манящий, как луч надежды в безграничном океане тьмы. Он вошел в храм, и сердце его дрогнуло. Здесь, в тишине, казавшейся вечной, присутствовал сам дух времени. Свечи горели в рядах, бросая теплые блики на мраморные полы, а запах воска смешивался с едва уловимым ароматом ладана, поднимавшегося в тонких ручьях к высоким сводам. Вокруг было почти пусто — несколько фигур стояли в глубокой молитве, казалось, отдавая свои души в руки вечности. Хёнджин подошел к ближайшему образу — фигуры Богоматери с маленьким Иисусом на руках. — О Боже… — его голос был тихим, но с каждым словом он звучал сильнее, наполненный горечью и болью. — Я здесь, потому что больше не знаю, куда идти… Он сложил ладони в молитве, а его глаза остановились на распятии, возвышающемся над алтарем, словно напоминая о безграничной жертве, прощении и любви. — Умоляю, скажи мне, как мне отмыться от этой грязи?.. Как мне вернуть доверие ангела твоего? Я знаю, я сделал ему больно, но прошу… Дай мне еще один шанс… Слезы текли его лицом, падая на холодный мрамор пола. Каждая капля казалась ему еще одним признанием в слабости, еще одной молитвой, поднимавшейся вместе с зажженными свечами к небу. Собор наполнял его глубокой тишиной, которая в то же время была и ответом, и испытанием. а с решения бороться.

***

— Я прибежал, как только ты позвонил! — Джисон ворвался в квартиру, все еще запыхавшись дыша. — Поверить не могу, что эта курица вернулась! Не волнуйся, я принес все, что нужно: мороженое, вино… — Спасибо, Джисон, но ничего не нужно… Я разбит, — голос Хёнджина звучал как сломанная струна, тихий и безнадежный. Хан подошел поближе, осторожно сел возле него и нежно провел пальцами по непослушным кудрям художника. — Эй, друг… Не раскисай. — Я изменил ему, Джисон… — эти слова, словно острые ножи, впивались в грудь Джинни, заставляя сердце болезненно сжиматься. Джисон вздохнул, но не отвел взгляда. — Ты ошибся, но это не значит, что все потеряно. Поговорите, Феликс должен увидеть, как ты ценишь его, как он важен для тебя. Художника, словно молнией, поразила мысль. Он поднял голову, его взгляд ожил, искра решительности проскользнула в глазах. — Джисон… Я знаю, что должен сделать. — О, звучит многообещающе, — Хан немного приподнял бровь, глядя на друга. Хван поднялся, его движения стали быстрыми и суетливыми. — Позвони спонсорам. Пусть готовят зал для выставки. — Выставки? — Джисон удивленно нахмурился. — Да, серия картин, нарисованных в честь Феликса… Это будет не просто выставка, это будет моя молитва о прощении, — Хёнджин начал рыться в своих заметках, ища контакты. Хан, теперь уже с искренней улыбкой, покачал головой. — Ну, если ты решил что-то делать, то делаешь это с размахом. Хорошо, я звоню. Хёнджин кивнул, сжимая телефон в руках, его сердце билось быстрее. Он знал, что это его шанс показать Феликсу, что он готов бороться за их любовь.

⛪️ ⛪️ ⛪️

Зал был огромный, почти необъятный, с белоснежными стенами, словно излучавшими свет. С потолка спускались хрустальные люстры, их лучи играли бликами на мраморном полу. В воздухе витала смесь ароматов свежих цветов и дорогих духов. Почтенные гости — медийные знаменитости, арт-критики и коллекционеры — неторопливо прогуливались по залу, обсуждая увиденное. Официанты в элегантных костюмах разносили бокалы шампанского на серебряных подносах, а легкая классическая музыка звучала на фоне, создавая атмосферу изящества. — Хёнджин-а, — он слегка коснулся его плеча, выведя из мыслей. — Это невероятные картины. Ты превзошел себя. Спонсоры говорят, что Донателла Версачи готова купить одну из них за миллион долларов! Хёнджин, стоя в центре зала, выглядел спокойно, но внутри его душа бушевала. Он взглянул на Джисона, слегка улыбнувшись. — Мне очень приятно это слышать, но передай ей, что эти картины, к сожалению, не продаются. Джисон приподнял брови. — Ты уверен? Это же Версачи! — Да, — художник кивнул, его голос был жестким. — Эти картины созданы не для продажи. Они мое сердце. — Ты звонил ему? — осторожно спросил Джисон, внимательно всматриваясь в его лицо. — Да, — ответил Хёнджин после короткой паузы. — Но я боюсь, что он не придет… Хан сложил руки на груди, возмущенно насупившись. — Хёнджин-а, ты даже не представляешь, как сильно он тебя любит. Он точно придет. Не думай так пессимистично. Придет к тебе твой ангел. Хван кивнул, но его взгляд был прикован к окну. За стеклом виднелось вечернее небо, покрытое россыпью звезд. Он прошептал, чуть слышно: — "Надеюсь, Бог, ты дал мне второй шанс…" Его сердце колотилось от неуверенности и страха, но в нем жила надежда. Надежда, что сегодня он сможет найти прощение, что ангел вернется к нему. Время медленно плыло, как вязкий мед. Гости подходили к Хёнджину, один за другим восхищаясь его работами, хваля технику или спрашивая о цене. Хван отвечал им сдержанными улыбками и вежливыми фразами, но сердце его билось в другом ритме. Его глаза беспрестанно сканировали зал, ища того, кого он стремился увидеть больше всего. Его душа была словно жаждущая пустыня, а Феликс — единственная капля воды, которая могла утолить его боль. Вдруг он замер. Его взгляд остановился на знакомой белокурой макушке. Сердце в груди бешено забилось, когда он встретился с этими небесными глазами, полными покоя, но в то же время настороженными. — Феликс… — прошептал Хёнджин. Голос его изменил, будто от волнения он потерял способность говорить. Его ноги стали тяжелыми, словно прикованными к полу. Ликс заметил его и подошел поближе, остановившись в шаге. Его голос был тихим, но уверенным. — Хёнджин, что ты хотел мне показать? Хван чувствовал, как в горле сжимается клубок слов, которые он не мог произнести. Его глаза встретились с взглядом Джисона, стоявшего немного в стороне и, улыбнувшись, молча ободрил его. Собрав волю в кулак, художник шагнул вперед. — Я… я должен извиниться перед тобой, — начал он, дрожащий голос, но с каждым словом становился крепче. — То, что произошло, то, как я сделал тебе больно… Я даже не знаю, заслуживаю ли твое прощение. Феликс смотрел на него молча, лицо его оставалось спокойным, но в глазах читалась осторожность. — Все время, пока мы были вместе… — Хёнджин глубоко вдохнул и кивнул в сторону картин, висевших на стенах. — Я творил это. Я рисовал тебя. Каждое мгновение, когда ты показал мне орган, когда мы стояли на крыше собора, когда занимались любовью… Я не мог удержаться, потому что ты все это, что я вижу, все, что я чувствую. Ёнбок удивленно посмотрел на холсты. Там он был. Его образ, его движения, его ухмылка. Каждая деталь была изображена с такой любовью, что сердце сжималось. — Я знаю, что ты можешь подумать, что я больной, и это правда, — продолжил Хёнджин, его голос стал тише, но еще более искренним. — Я болен тобой, Феликс. Ты — мой ангел, и я ничего не могу с этим поделать. Слезы блестели на глазах Джинни, но он даже не пытался их скрыть. Он шагнул поближе к Ли, протянув руку, но не коснулся. — Я люблю тебя. И если ты никогда не сможешь простить меня, я пойму. Но ты должен это знать. Ты изменил меня. Ты стал всем, чего я когда-то боялся и чего теперь желаю больше всего. Феликс стоял неподвижно, и его молчание казалось вечностью. Он смотрел на картины. Его небесные глаза бегали от одного полотна к другому, впитывая каждую линию, каждый штрих. Эти работы были живы. Каждый мазок дышал любовью, каждая деталь кричала о страсти. Картины были так пронизаны чувствами, что Ли чувствовал, как волна тепла разливается по его груди. Его глаза наполнились слезами. —Я так много значу для тебя?… — спросил он, голосом, что дрожал от непонимания и в то же время глубокой любви. Хван не выдержал. Все его эмоции, все слова, которые он так долго держал в себе, вырвались наружу, заставив его опуститься на колени перед Феликсом. Его голос был наполнен болью и искренностью. — Ты значишь для меня все, Феликс. Каждый день с тобой был похож на Рай. Я, человек, который всегда жил в темноте, не верил ни во что— ни в Бога, ни в чудеса. Но ты… — его голос задрожал, и он закрыл глаза, чтобы сдержать слезы. — Ты стал моим чудом. Феликс смотрел на него сверху вниз, его лицо было одновременно удивление и сострадание. — Я никогда не ходил в храмы, никогда не молился… Но если Бог существует, если Он действительно есть, и Он послал тебя, своего ангела, чтобы исцелить мою душу, — парень поднял взгляд, глядя прямо в глаза Ликса, — тогда я уверую в Него. Его голос дрожал, но ему было безразлично. Он не отводил взгляда, умоляя только об одном — чтобы Ли услышал его сердце. — Ты не просто часть моей жизни, Феликс. Ты — сама жизнь. Ликс разразился рыданием, и в тот же миг бросился в объятия Джинни. Они упали вместе на холодный мраморный пол, но это не имело никакого значения. Их тела снова чувствовали друг друга, их сердца бились в унисон как единое целое. Хван, не выдержав, тоже расплакался. Слезы текли свободно, смешиваясь с его смехом и бесконечной благодарностью за этот момент. — Я так люблю тебя, Хёнджин, так сильно! — сквозь слезы прошептал Феликс, сжимая его еще крепче, словно боялся, что все это может оказаться только сном. — И я тебя, мой ангел, — ответил Джинни, его голос дрожал от эмоций. Их губы обрели друг друга, образуя долгожданный поцелуй. Слезы, стекавшие их лицами, смешивались между собой, но это только усиливало момент. Они были мокрые от слез, но глаза их светились счастьем. За большим панорамным окном, выходившим на старинную часть города, стоял собор Мёндон. Его шпили поднимались высоко в небо, величественно и непоколебимо, как всегда. Но сегодня внутри него орган звучал по-особому. Его мелодия лилась, словно небо открылось, и Бог сошел вниз, чтобы заиграть для них. Это была мелодия благословения. Величественные звуки органа окутывали их, наполняя зал чувством гармонии и мира. Хёнджин и Феликс, лежа на холодном полу, целовали друг друга и, впервые за долгое время, чувствовали себя совершенно счастливыми. Это было их чудо. Их вера. Их Бог.

«Любовь долготерпела, любовь милосердна, не завидует, не величается, не взвинчивается. Она не озорствует, не ищет только своего, не обижается, не думает плохого. Не радуется несправедливости, но радуется истине. Все терпит, всему верит, на все надеется, все терпит. Любовь никогда не перестает…»

— 1-е Коринфянам 13:4-8

THE END