Метель

      Снег горит, словно уголь. Небо кровоточит пеплом. Мёрзлый воздух колышется. В ушах всё ещё гремит взрыв. Тишина раздаётся зловещим звоном. Стелется отравленный туман. Кажется, будто и без того застывшая во времени Сариола остановилась навечно в секунде оглушительного, ослепляющего хлопка. Скребущая гарь мешает дышать и вынуждает кашлять. Ты сидишь у проклятого чана, от которого остались щепки — и оцепенело смотришь на свои ладони. Кровь капает с пальцев, затекает под рукава куртки, и разбредается всюду. Холод скалится. Глаза слезятся от прожорливого огня, обгладывающего остров заживо. Оглядываешься, игнорируя слёзы, и ползёшь по кровавой кривой. Чтобы отыскать в объятом пламенем месиве знакомое лицо. Коля. Чёрт, чёрт, чёрт! Ушлый почти убил его... Но не отрезал же голову. Значит, всё затянется оживающей кожей и будет нормально. Руки инстинктивно тянутся к мужскому пальто там, где вспорота ткань и повреждены внутренние органы. Зажимаешь рану и продолжаешь оглядываться, с незыблемой надеждой. Романов почти в отключке. Вера не поможет, ведь не отзывается на твои крики, сомкнув веки и улыбаясь чему-то. Очевидно, видению. Ну, Вера видит что-то явно лучшее, чем обугленная земля. Туман уже навлекал таящиеся в подсознании мысли на всех. Всем было чего бояться или желать. Туман был непрошеным наваждением прежде. Сейчас туман стал бы эффективным анальгетиком. Но на этот раз ты не переносишься в смутный, переполненный фантазиями и противоречиями сон. Ты остаёшься на почерневшем снегу. Ветер воет, разнося пламя по округе. Хочется тоже забыться видением, лишь бы не видеть, куда ни глянь, дымящееся марево. Хочется, чтобы пожар не был явью. Хочется встать на ноги. Почувствовать силу, достаточную хотя бы для того, чтобы помочь Романову подняться с полыхающей наледи. Всё плавится и тает. Минуты тянутся жижей, его ранение пачкает твои ладони осознанием безнадёжности. Одежда мокнет до нитки. Копошишься, притягивая его ближе. Опутывая ладонями, как бинтами. Будто это поможет. Так глупо. Порез, начерченный на твоей щеке несколько минут назад, не покрывается коркой стремительно — хоть так всегда и было прежде. Здесь больше нет вечного здравия. Ты не донесёшь Колю до операционной одна. Ты не зашьёшь его заплаткой. Ты кладёшь его голову на свои почти уже не дрожащие колени и гладишь щетинистый подбородок. — Т/И... Т/Ишка... — бормочет и хрипит, ты едва слышишь его голос сквозь плотную завесу страха и бессилия. — Хочу, чтоб ты знала... — Тшшш... Будет у меня ещё время узнать, — баюкаешь его, как маленького. — Ты же Зверь, на тебе всё заживёт. Обрываешь бессовестно, продолжая сдерживать хлещущую из него кровь. Ты знаешь, что он хотел сказать. Ты знаешь, что хотела ответить. Но не сейчас, когда он умирает на твоих руках посреди выжженного, тлеющего острова. Не сейчас, когда любое произнесённое им слово кажется бессмысленной эпитафией. И не сейчас, когда его голубые глаза стекленеют и ты не сдерживаешь пронзающий леса вопль. Луна прячется за вскинувшими обожжённые ветви деревьями и дымящимися облаками.

***

      Толпа приближается, с факелами и беспокойством. Тушат нескончаемый огонь. Ты качаешься из стороны в сторону. Держишь тело Коли, окровавленное и заиндевевшее. Отрешенным взглядом, будто не своим, смотришь вдаль. Туда, где дома стоят почти нетронутые пожаром. Вера приходит в себя, тромошит тебя за плечи и капюшон. Отшатываешься и выискиваешь одного хитросделанного труса среди без малого пяти десятков людей. Хочется вернуть Ушлому его подлость, пырнуть ножом в живот и прокрутить лезвие, даже сейчас, когда остров лишил своих обитателей чёртовой регенерации. — ...Вьюга, ты меня слышишь хоть? — машет перед твоим переохлаждённым лицом ладонью Ротмистр, длинными пальцами прикасаясь к порезу на твоей щеке, покрывшемуся изморозью. — Вьюга, что с тобой? — Где этот дебил?.. — кричишь на всю округу, когда бездыханного Романова оттаскивают от тебя двое рослых мужчин. — Ты про Ушлого? — с трудом сдержав смех, уточняет Андрей. — Спрятался. Но уж как найду, сразу выдам его тебе для расправы. А пока иди в дом. Киваешь рассеянно. Ждёшь, когда злоба утихнет. И когда рука Андрея перестанет касаться твоего лица так, как не следовало бы в совокупности обстоятельств. В расстоянии нескольких неуверенных шагов стоит Улитка, и тебе хочется провалиться под многолетний снег. От стыда. Усмехаешься горько. Должно быть, ты вправду выглядишь смешно со своей жалкой яростью. Но эта эмоция хотя бы оправданна. Остальные распускающиеся в тебе эмоции не связаны со случившимся, их нужно спрятать под толщей льда. И нужно избавиться от формулирующейся привычки называть Ротмистра по имени. Даже мысленно. Ты ведь не знаешь, куда ведёт эта тропинка. Лишь непроглядно заблудишься, оставив сердце на растерзание ветрам и сомнениям. Он сам сказал тебе, подбирая слова филигранно. И он сам не поверил в сказанную тебе безукоризненную ложь. Дорожки слёз, стянутые инеем, мешают тебе говорить что-то ещё. Все разбредаются. Раненые, хромые, измождённые. Если Вера отделалась от посланного дурмана, в эти минуты она будет самым важным человеком на Сариоле. Искалеченных много, увечья теперь не исчезнут клубами пара. Как не исчезнет и вопрос, сейчас ставший ребром. Покалывающий морозом вопрос, звучащий в твоей голове двумя мужскими голосами, заглушающими свирепую метель.