Метель

      Полосуешь ладони в кровь, пронзаешь пальцы вязальными спицами, споря с собою же. Чтобы удостовериться — Сариола уже не так несказанно щедра, как прежде. Нахлынувшие потоком деревенские искали на этой земле лекарство от всех болезней — а получили всего лишь заживление микротравм. Ничего, кроме этой малости, здесь впредь не выстрадать... Удостоверившись, ты всего-навсего режешь свою кожу чуть более аккуратно.

***

      На зажатой между средним и указательным сигарете проступает корка упрямого инея. Корка твердеет, обращаясь застывшей снежной крупой. И исчезать определённо не собирается. Изо рта у тебя не идёт пар, когда ты выдыхаешь отчаяние вместо табачного дыма.

***

      После взрыва исчез Вейко. Местные тотчас же принялись его искать, никого не осталось в стороне. Поиск ребёнка был денным и нощным для всех. Даже для тех, кто пришли за излечением меньше суток назад, и знать не знали, что это вообще за ребёнок. Все истаптывали снег, ища среди белоснежных залежей светлую мальчишескую макушку. Все переполошились... Всем женщинам пришли видения о радостях и тяготах материнства, и это были их дети. Нерождённые, рождённые и те, кому предстоит родиться... Всем женщинам, кроме тебя. К тебе в видении пришёл Вейко. Забавлялся своей излюбленной игрой, этими причудливыми символами, что образовывала надетая на ладони и обёрнутая вокруг пальцев верёвочка. "Это значит ребёнок" — расшифровывает Вейко непонятную фигуру, что ты сплела. "Но не как те дети, которые взрослеют" Голос Вейко ещё звучит, и ты будто наяву чувствуешь, как он забирает обратно свою верёвочку. Но вокруг тебя темнота и спускающийся с неба пепел. Прискорбное осознание не заставило себя долго ждать — ты знаешь, Вейко никогда не вернётся. Взрывчатка, которую Ушлый отправил в колодец, лишила Сариолу души. Исколотив Ушлого, когда его нашли и привели за шкирку обратно, ты не почувствовала ничего. Даже злорадства не почувствовала. Взрывчатка лишила Сариолу этого непознанного мальчика. Этот мальчик и был здесь Богом... Добрый к добрым, злой со злыми... Этот мальчик и был тем Лапси, которого в своей странной идеологии почитали местные. Они ничего не знали. И не узнают теперь. Проходят недели, а они верят, что Вейко придёт обратно из леса. Глядя в сторону еловых макушек, ты не опровергаешь эту надежду.

***

      Немигающие коридоры сужаются до диаметра треснувшей кружки. Ты смотришь на Ротмистра потрясённо. С первых же дней, когда ты появилась, чуждая и отчуждённая, он был настороженным и потому не спускал с тебя глаз ни на секунду... Поёживаясь под таким суровым надзором, ты, для отвлечения, слушала добродушные оправдания Улитки на этот счёт. Он до последнего сомневался в тебе. Сцедив всю свю интуицию, догадываешься, почему же он бродит за тобой хвостом. Не принимаешь это предположение, извечно отодвигаясь от него и не зная, что сказать. — Посоветовал бы тебе отдохнуть, Вьюжка моя. — садится Ротмистр к тебе поближе, когда ты стоически сдерживаешь стремящиеся пролиться из невыспавшихся глаз слёзы. — Не называй меня так. Разве сложно этого не делать?.. — смотришь в западню его глаз почти умоляюще. Уменьшительно-ласкательное бьёт ножовкой. — Я так запуталась... Выстроившиеся в ряд мигающие лампочки хочется разбить. Ты вздыхаешь растерянно. Андрей обнимает надрывно всхлипывающую тебя за плечи, кутая в своих руках и полах своего пальто. Лучше бы ты отказалась от этой поездки в пользу чего угодно. Хоть бы распутала клубок незаконченных начинаний, всяко продуктивнее. За день перед тем, как вспышка обозначилась над километрами кристального льда, Ротмистр схватил тебя за руку, утащив за барак, где держат на привязи морлоков. И поцеловал с такой жадностью, что когда поцелуй прервался, в тебе будто не осталось кислорода. Поцеловал снова, вызывая головокружение. Позволила, разгорелась от алчущей ласки. И убежала стыдливо. Заслышав шаги и спрятавшись, думала, что умрёшь от позора — показалось, идёт Улитка. Но, конечно, Улитке не составило бы труда подобраться ползуче, бесшумно, как она всегда делает и улыбается потом беззлобно. Не то что бы вы были подругами, но если бы не её поддержка — ты сломалась бы хлипким прутиком... И оттого ты не могла взять и сломать её размеренный, разделённый с Ротмистром быт. Этот быт сломался в щепки от намерения его жильца, без твоего участия. Он без чернил подписал приговор. И если бы чувствами можно было изменять безвыходные ситуации — твоих чувств хватило бы, чтобы Андрей никогда не оказался даже в самой не стоящей выеденного яйца совестливой западне. Чтобы он никогда не нёс свою добросовестность понурым оброком. Это не влюблённость, и уж тем более не отношения. Это изводящее не пойми что. От этого крылья трепещут, как у бабочек, что бликуют радужными осколками на жарком августовском солнце... Но это кажется в корне неправильным, когда в отсутствие Улитки Андрей вволок тебя в их спальню и вынул из тебя все вскрики удовольствия, до дефицита дыхания. И тем более, это кажется неправильным, когда любая из наводнивших это место урвала бы его себе, реши он расстаться с Улиткой, как чуть не случилось на твоих глазах. Тогда ты с непреклонностью твердила обоим, что вылепленное не сминают, а укрепляют. Сейчас ты будешь, в любом случае, твердить Ротмистру ту же истину. Даже если тебе придётся выплакать целое море слёз, пока чувства не обмелеют.

***

      Немигающие коридоры сужаются до диаметра треснувшей кружки. Ты бежишь к очнувшемуся Романову опрометью. Три дня он не подавал признаков жизни, лёжа в операционной, неотличимый от трупа... Пока ты вливала в себя потерявший всякий вкус алкоголь, Сорока обменялась с Верой недолгими фразами. Смысл услышанного доходит до тебя, только когда они вдвоём тормошат тебя, повторяя. Он наконец пришёл в себя. Влетев вихрем, бросаешься к нему. Вспоминаешь, что у него свежие наложенные швы. Садишься напротив него, не зная, что сказать. — Так скучал по тебе, смертельно, Вьюжка моя. — говорит Романов сонно, прежде чем ты успеешь открыть рот для каких бы то ни было лексических прелюдий. — Не называй меня так. Сколько ещё раз просить?.. — раздражаешься на уменьшительно-ласкательное. Смотришь на него так ласково, будто не передумала к нему прикасаться. — Я тоже скучала... Склянки со всякой медицинской всячиной тускло переливаются. Ты вздыхаешь растерянно. Зверь накрывает твою неловко протянутую на полпути ладонь своей ладонью, всё ещё по-мёртвому холодной. Лучше бы ты поступала на любой другой факультет. Изучала бы хтонь по заумным источникам, например, никогда здесь не застряв. За день перед тем, как вспышка ослепила многовековую нетающую простынь, Зверь повалил тебя на чужую постель против твоей воли. Поддалась, разомлела под его руками. И убежала наутро. Для него, наверняка, подобное было обыденностью. Ему нужна та, с кем можно делить стены, обмениваться жаром — и неважно, кем она будет. Этот дом принадлежал ему и Вдове. Пока Вдова не истлела в мгновение ока, оставив после себя лишь тёмные платья на вешалках. Этот дом мог бы принадлежать ему и Докторше. То есть, ему и Вере. Если бы Вера решила оставить то, что могло бы связать их тесьмой на годы... Этому дому могла бы принадлежать любая из числа тех, кто смотрели на тебя завистливо, когда Романов едва не затаскивал тебя внутрь своего дома. Но ни этому дому, ни его обитателю никогда не будешь принадлежать ты. Он всё так же в шаге от смерти. И если бы чувствами можно было исцелять от недугов — твоих чувств с лихвой хватило бы, чтобы на Коле не осталось бы ни единого следа от ранений. Твоих чувств с лихвой хватило бы, чтобы Коля больше никогда даже не простужался. Не мучался похмельем и никакой прочей ерундой. Это не симпатия, и уж подавно не отношения. Это изводящее не пойми что. От этого крылья растут за спиной, как у чаек, что летают над нагретым июнем морем... Но это кажется в корне неправильным, когда после похорон Вдовы, ставшей тебе за недолгое время подругой, ты уже вместо неё стонала под Зверем, напрочь забыв о приличиях. И тем более, это кажется в корне неправильным, когда между ним и Верой всё снова стало так, как было до их расставания, разворачивавшегося на твоих глазах. Тогда ты убеждала обоих, что выстроенное не рушат, а преумножают. Сейчас ты будешь, в любом случае, убеждать Зверя в этой же истине. Даже если тебе придётся выплакать целое море слёз, пока чувства не обмелеют.

***

      Сидя невдалеке от рыболовных лунок, ты подтягиваешь колени к груди отрешённо. Ты ошиблась в толковании видения. Застарелый, неподдающийся надколам лёд трещит и размякает под твоими трясущимися ладонями. Холодное желе, в котором плавают удивлённые рыбы. Частица непознанного мальчика, переплетающего мир людей с тем миром, что громаднее и сложнее, досталась тебе.

***

      Букет мёрзнущих алых роз вызывает у тебя только жалость. Цветы нисколько не виноваты в том, что кто-то из двоих потерявших предусмотрительность мужчин оставил их на волю свирепствующего ветра. Ты не хочешь знать, чей это знак внимания. Будь на обернувшей стебли бумаге записка, как подобает — ты бы не прочла. Опомниться не успеваешь, как искалываешь ладони оголёнными шипами. Роняешь цветы и капельки крови. Лёгкой, как замысловатые снежинки, и стремительно белеющей на талом снегу.