Печально известные

Noemie Wolfs-Notorious *** Щелчок… Звон разлетающегося стекла. Глухо бубнит канонада, и что-то рушится там, по другую сторону моста. В стылом воздухе - горьковатый запах гари и пороха. Пьянящий запах, столь милый моему сердцу. Кружатся пепельно-белые хлопья, неслышно ложась на землю. Почти, как в тот день, когда мы с тобой встретились впервые. Приятное воспоминание. Но мне, от чего-то, не радостно. Мелко дрожит рука. Я совсем не хочу целовать тебя в висок. Осечка. - Сколько просите за револьвер? Зябко. Дремлю под промасленной ветошью, стараясь не вслушиваться в оживлённый гомон и суету вокруг. Докатились: блошиный рынок! Это унизительно… - Не рано тебе такие игрушки, студент? Судя по льдисто-ломкому голосу, и правда - рановато. Впрочем, мне это всё равно. - А вам не всё ли равно? Не беспокойтесь, я смогу заплатить. Так, сколько? - Пять целковых! Хватил! Это и в лучшие-то мои годы, пожалуй, перебор. Могла бы - присвистнула. - Даю два, - неожиданные металлические нотки. Это хорошо: металл мне понятен, - И добавьте коробку патронов. Всё одно же, пропьёте. - А, подавись ты! Знакомые пальцы в последний раз откидывают грубую материю с моего лица, словно подвенечную вуаль. Славные глаза: холодные и тёмные, как моя рукоять. Мне льстит почтительный трепет, с которым руки впервые проходятся по полу-стёртой гравировке над спусковым крючком: “Beaumont-Adams”. - Ада… Это, что - имя? Для меня? Матово сверкнув в луче декабрьского солнца, я ныряю в карман шерстяного пальто. Что ж, значит, отныне я - Ада. Приятно познакомиться. Продавший, - предавший! - меня человек не сказал тебе, но кое-где разболтались винты, и немного заедает пружина экстрактора. Ничего, впрочем, такого, чего не могла бы исправить капелька ружейного масла. Ты же подумал о ружейном масле? Щелчок… Ты вообще много думаешь. Меня спросить - так чересчур. Шуршишь в прокуренной комнате страницами бесконечных книг, пока я годами томлюсь без дела, погребённая под кипой бумаг в ящике стола. Бормочешь что-то себе под нос, в основном - непонятное и мало мне интересное. Прогорклые, безжизненные термины из таких же неживых языков. Что говоришь? Mors? Thanatos? Смешной юнец, тебе повезло! В твоём распоряжении, возможно - лучший в мире эксперт-танатолог! Только протяни руку. Отопри мой ящик. И, - ради всего святого, - вынь свой нос из очередного затхлого тома! Слушай: есть порох и есть искра. Шесть сверкающих, гладких патронов, и шесть же - уютных гнёзд под них в моём барабане. Больше не нужно. Меньше - может не хватить. Смерть любит чётные числа. Запиши это где-нибудь. В сути своей, смерть - это очень просто. Просто то, что случается с теми, кому я пою мои короткие, звучные песни. Случается неизбежно, если только не сбит прицел и верна сжимающая меня рука. И, если не происходит… Осечка. Редко, - мучительно редко, - я покидаю, всё же, пыльное своё прибежище. Каждый раз, просыпаясь от скрипа ключа в замке и яркого света, я замечаю новые мелкие царапины на гладкой, когда-то, поверхности твоего лица. На моём за это время не прибавилось ни одной. Люди - мягкие существа. - Ну, здравствуй, Ада. В твоём голосе с каждой нашей встречей всё меньше льдистого звона, и всё больше - сухого хруста, словно песчинка попала в тонкий механизм. Я же - не хрипну. Ты хорошо заботишься обо мне. Я забочусь о тебе, как умею. Щелчок… Куда мы едем? А, впрочем, мне нет до этого дела. В новенькой скрипучей кобуре на твоём бедре, я везде, как дома. Незнакомый пустынный перрон, смутные тени жмутся к стенам. Впервые за долгие годы, я чувствую азарт и сладостное предвкушение. То, для чего я создана, то, что знакомо мне лучше всего, - мой смысл, единственное, настоящее дело, - чую! - поджидает меня теперь за каждым углом. Затаилось по подворотням, недобро склабится позолоченными «фиксами», пряча, до поры, ножи и заточки по грязным карманам. Новые лица. Новые глаза. Новые уши, жаждущие моих песен. Шаги раздаются гулко и торжественно в тишине спящих улиц. Наши шаги, ведь, уже совсем скоро, я врасту в твою руку дополнительным, смертоносным пальцем. Укажу тебе кратчайший путь сквозь кисельно зыбкую неизвестность. Ты настороженно оглядываешься, вслушиваясь в обманчивую тишину. У меня - хорошее предчувствие. Здесь мы с тобой не будем скучать. Здесь нас ждёт слава! Возможно, печальная слава… Осечка. - Мне же не придётся угрожать вам оружием? Нет? Жаль. А хотелось бы взглянуть на того, кто позволяет себе так фамильярно с тобой говорить. Внушать уважение - это как раз по моей части. - Вы мне не нравитесь, бакалавр Как-Вас-Там. Мне не нравится этот человек. От него пахнет, резко и терпко, жидким железом. Не тем, спокойным и прохладным, любимым мной и мне знакомым, из которого состоит всё самое лучшее, что только есть на свете. Из которого, в конце концов, состою я сама. Это, другое - горячее и влажное. Ненадёжное. Оно, я знаю, живёт у всех вас внутри. И пахнет ржавчиной. Нет ничего страшнее, ничего нет опаснее влаги и ржавчины! От них закисает боевая пружина и застревает «кулачок». От них происходят осечки. Странно: ты этого, как-будто, вовсе не понимаешь. Успокаивающе поглаживаешь мою рукоять, флегматично и вежливо, - неужели не заметил издёвки? - вновь напоминая бестактному собеседнику своё имя. Мне остаётся лишь досадливо ёрзать в своей кобуре, недоумевая. Почему не даёшь мне посмотреть в его лицо? Почему заставляешь молчать? Щелчок… Как и грезилось мне тогда, на перроне, под удаляющийся стук паровозных колёс, мы стали с тобой почти неразлучны. Днём я сопровождаю тебя повсюду, скромно прячась за полой плаща. Верной собакой льну к ноге, молчаливая обычно, но готовая в любой момент выскочить, с громким лаем кинуться на твоего обидчика. И, почти каждую ночь, пою я теперь свои песни. Публика наша многочисленна и благодарна: аплодирует вскинутыми руками, подпевает болезненными, изумлёнными вскриками и, вновь и вновь, притаившись в тени - сиплыми голосами вызывает нас на «бис!». - А ну, иди-ка сюда… Извольте, но только, прошу - больше уважения к артистам!Не перебивайте, не ставьте подножек, и, - боже вас упаси, - не пытайтесь коснуться рукой! Мелькают лица. Грубые, перекошенные животной злобой и ужасом. Некрасивые лица. Ничего, впрочем, такого, чего не могло бы исправить аккуратное отверстие меж сведённых бровей. Я с радостью раздаю им эту красоту, упаковками по шесть - по одной, жизнерадостной ноте в одни руки, и эхо, отскакивая мячиком от каменных стен, подхватывает мою, - нашу! - песню, далеко разнося её по улицам спящего города. Крепко зажатая в твоих пальцах, я была бы счастлива здесь абсолютно, если бы не… Осечка. Ты всё больше напоминаешь мне того, другого. Бросившего меня вероломно, после стольких лет крепкой, казалось бы, дружбы. День ото дня, на твоём лице - всё новые царапины, трещины и сколы. Я уже знаю, что это такое. Это бессонница, и это - голод. Люди - уязвимые существа. Глядя на тёмные круги под твоими глазами, на глубокие складки, залёгшие у крыльев носа и заострившиеся скулы, я с тоской думаю о том, что скоро, - не сегодня, так завтра, - вновь окажусь под грубой тканью на блошином рынке. Расплатой за эйфорию и упоительное счастье последних дней неизбежно окажется для меня новое, страшное предательство. Ты удивляешь меня. Сперва, пропадают запонки, весело ловившие солнечных зайчиков на манжетах. Это верно, серебро - бесполезная штука, хоть и заманчиво блестит. Из него не выйдет годная пуля. Затем - вычурные пуговицы с алого жилета. Сам жилет. Наконец - причудливая галстучная заколка с красноватыми камнями. Вся целиком: не смог вынуть их из оправы, хоть и пытался. Всё это, одно за другим, исчезает в маленьких грязноватых ладонях, превращаясь в пищу… Для меня. У меня нет недостатка в патронах и масле. Ты кормишь меня до отвала, забывая о себе. Я благодарна за это. Ты показываешь мне, что такое жизнь для тех, кто подобен мне. Взамен, я учу тебя тому, что всегда так занимало тебя. Учу тебя смерти. Как умею. Щелчок… В те редкие ночи, когда мы не даём концертов, я чутко дремлю, предупредительно выставив краешек рукояти из-под подушки. Ты нечасто составляешь мне компанию. Сгорбившись над столом, утопая в едком табачном дыму, с головой закапываешься в шуршащие бумаги. Гремишь стеклом. Меряешь шагами полукруглую комнату: от ширмы к книжному шкафу, от шкафа к столу. Обратно… Чем тебе так дорога та несуразная конструкция, что маячит там, за рекой? Она вся - сплошь стекло и хлипкое дерево. По мне, лучшее, что есть в стекле - сияющая крошка и праздничный звон, с которым оно разлетается, стоит мне на него взглянуть. Ничего дельного никогда не бывает в стекле, если только это не баночка с остро и вкусно пахнущим ружейным маслом. Почему-то, ты не можешь оторвать от неё взгляд. Напряжённо ищешь в ней что-то, прислонившись лбом к холодному окну, уставясь в промозглую осеннюю темень. Мне этого не понять. Как не понять и того, что ты ищешь в этом человеке, с первого взгляда, - с первого звука, - насторожившем меня. Так и не запомнив, должно быть, он выдумал для тебя какое-то другое, странное имя. В его звучании - что-то по-птичьи хрупкое. Слишком мягкое. Слишком много гласных. Приходя в ночи, наполняя комнату душными запахами мокрой земли и травы, этот грубый человек никогда не приносит покоя, столь тебе нужного. Не приносит и пищи - лишь очередные бессонницы, стыдливо завёрнутые в побуревшее тряпьё, или мутновато плещущиеся на дне подозрительных склянок. Меня беспокоит то, каким ты становишься, стоит ему переступить порог. Как меняется твой голос, как исчезают из него, будто плавясь, холодные уверенные ноты. Твои неточные, нервные жесты, лёгкий, но заметный мне, тремор в руках - жалки и недопустимы. Собьётся прицел, и как мне тогда защитить тебя? Всё это тревожно, но ты, кажется, не ищешь моей защиты, когда он приносит тебе другую, новую бессонницу. Зыбкую, обёрнутую в негромкие слова, переложенные, словно волокнистым, удушливым мхом, тягучими паузами. В приглушённые шаги, быстрый, прерывистый шёпот и вкрадчивый тканевый шорох. Шелест и стук, скрип половиц и резкий, возмущённый взвизг пружин. Ритмичное, рваное дыхание над моей головой. Мне кажется - тебе больно. Мне кажется - тебя мучают. Я награждала людей ровной дырой во лбу за меньшее, и готовлюсь вскочить в твою руку, протянутую уже под подушку. Ко мне… Пальцы бесцеремонно отталкивают меня к стене. Комкают простыню, накрытые чужой рукой. Ты срываешься в стон. Громко. Затем… - …тише. Недовольно клацнув, я, наконец успокаиваюсь. Я знаю тебя уже достаточно давно. Когда тебе больно по-настоящему - ты не кричишь. Ты покрепче сжимаешь зубы. Ты призываешь меня. Наутро, поправляя перед мутным зеркалом шейный платок, прикрывающий свежие багровые сколы, парадоксально - ты будто-бы выглядишь лучше. Люди - странные существа. Осечка. Жидкое железо застилает мои глаза, и нестерпимо хочется отплёвываться. Не люблю, когда вот так - грязно, в упор. Мой голос звучит фальшиво, приглушённый мерзким хлопком, с которым лопается сердечная мышца. У меня нет привычки спорить с тобой, уверена, на то были причины, - веские причины! - но ты видишь и сам, как это отвратительно неопрятно, когда руки по локоть в липком и красном. Давай, мы не будем так больше? Отсыревшая бумага разгорается плохо. Свеча нехотя лижет полу-прозрачный краешек инквизиторского приказа, проглатывая ровный убористый почерк медленно, строку за строкой. - Многогранник будет стоять. Тлеет, распадаясь, письмо, и тлеет что-то на дне твоих глаз, угольно-чёрных в сумраке незнакомой комнаты. Ты странно смотришь на меня теперь. Так, словно знаешь - у меня остался всего один, последний урок для тебя. Я не хочу преподавать его… Щелчок… Осечка. Щелчок… Агония. Давясь, я глотаю патроны, мучительно загоняю их в себя, не давая вылететь на свободу из их гладких гнёзд. Они так рвутся искупаться в красноте… Я не хочу видеть, как красное брызнет из твоей головы. Щелчок… Осечка. Щелчок… Понимаешь ли ты, упрямо дёргая спусковой крючок, как это больно, как противоестественно - хрипя и закашливаясь наступать на горло собственной песне? Возможно, тебе это всё равно. Не всё равно - мне. Осечка. Щелчок… Щелчок… Хватит! Меня вдруг подбрасывает в воздух, вырывая из твоих трясущихся пальцев. Серое небо и бурая земля принимаются меняться местами, с головокружительной, тошнотворной скоростью: ещё, и ещё, и ещё раз… Горло саднит. Сквозь невыносимый грохот и звон я почти ничего не слышу. Лишь обрывки фраз и звучные удары, словно кого-то снова и снова со всей силы хлещут по щекам в отчаянной попытке разбудить. - Ойнон… Он трясёт тебя за плечи. И опять: - Ойнон, послушай… Кружит в воздухе белый пепел. Я лечу вместе с ним. - Ойнон! Это - не твоё имя. - Даниил! Шудхэр, посмотри на меня!!! Ледяная брусчатка ударяет меня по затылку. Что-то трескается, вдребезги разлетаясь внутри. Что-то сломано безвозвратно. Пускай… Знаю теперь: я ошибалась в тебе. На самом деле, ты вовсе не любишь смерть. Никогда не любил. Тем, что ты всё это время искал среди книжных страниц, в схемах и образцах, в гранях причудливой башни - всегда была только жизнь. Кипящая. Так, чтобы до краёв, чтобы вдоволь и навсегда. Бесконечная, чистая жизнь. А, значит - мне нечему больше тебя научить. Пахнущий землёй и травой ботинок сталкивает меня вниз, в густую холодную воду. Тихо сползая ко дну, я больше не чувствую боли. Скоро, ржавчина ласково окутает меня, постепенно растворяя в себе. Я мирно усну в её объятиях, и мне приснятся песни. Тёмные глаза и верные руки. И имя, которое ты дал мне когда-то. Ада... Звучит красиво. Славно звучит. Возможно - немного печально.