Это другое

      Шастун стоит за баром и только шестым чувством, иначе в этом шуме невозможно, решает достать из заднего кармана телефон, потому что ему кажется, что он завибрировал от уведомления. Тот в свою очередь мелькает парой пропущенных от Сережи, так что Антон бросает такое бесполезное занятие как смешивание коктейля, всучивая стакан со льдом Гаусу с коротким комментарием «доделай джин тоник» и тут же выходит из бара. Сережа оказывается на улице, сидит на скамейке рядом со входом и ежится, кутаясь в ворот белой худи, и напоминает подбитого воробушка намного больше, чем человека. — Серый, забыл, где вход? — неуверенно шутит Антон, потому что не совсем уверен можно ли сейчас шутить, и с чего он не зашел внутрь сразу. — Шаст, так он реально к тебе? — отвечает вместо шатена Кот — постоянный охранник их клуба, — тогда прости, парень, — он обращается уже к Шевелеву, на что тот дергается и поднимает голову, Антон понимает, почему Котов не захотел его пускать, и поджимает губы: на скуле ссадина, которую Шевелев, очевидно, пытался отмыть вслепую, потому что размазал больше, чем вытер; соответствующий синяк уже расплывался противным фиолетовым цветом. — Блять, Серый, — Антон подлетает к другу еще до того, как целиком рассматривает всю «картину», цепляет того за локоть и тянет мимо очереди за стеклянные двери. — Скажешь потом кто, он сюда и шага не сделает, — ненадолго останавливает Шастуна Леша, опуская на плечо широкую ладонь, — ты же знаешь, я за вас любого. — Знаю, Кот, спасибо! — искренне кивает Антон. Уже на входе успевает поймать несколько заинтересованных взглядов, по-детски показать особо язвительным язык и скрыться в шумном помещении. — Справедливости ради, — подает голос Серый, притормаживая в относительно тихом промежутке, — он сказал, чтобы я теперь даже не думал к нему тащиться, когда Зайцу надоест…новая игрушка, — перед последними словами голос дрожит, он не хочет, чтобы это было по-настоящему, ему Максим нравится. Он тот, кто может сделать больно, если сделает что-то не так. — Серый, ты как вообще? Давай лед, там Гаус сейчас нашаманит, пошли, — Шастун пока поступающую информацию игнорирует, ему важно физическое состояние, а еще в голове крутится момент, когда он Попову вмазывает, сильно, много и со всей силы. За все, что он Шевелеву сделал: и в голове, и на лице. Он тянет его за собой, осторожно протискиваясь между забывшимися на танцполе людьми. — Антон, все нормально, не так сильно, как могло бы быть, — пытается достучаться до друга шатен, — Шаст! — Прости, — тормозит бармен, когда они уже почти подошли к месту назначения, — просто тебя увидел и заклинило малость. Ты как? — Почти в порядке, — успокаивает его Шевелев, даже болит не так сильно, как выглядит, честно! Он…наговорил всякого, про Макса, про тебя, про то, что я больной, если и в правду надеюсь на что-то с этим бабником. Что я буду просто…новой игрушкой. А я просто не могу уже с ним, это странно да? Он мне вроде как был самым близким человеком, а теперь я его хочу поменять на человека, которого знаю всего ничего. Антон хмурится, ему это не нравится от слова совсем, но потом на лице появляется хитрая улыбка, — я считаю, надо тебе отвлечься от всех, кто умеет ебать и ебать мозги, как насчет стажировки в нашем баре, а? — Стажировки? — удивленно восклицает Шевелев. — Ну да, пошли. Игорь Загайский дядька, конечно, строгий, но я здесь давно, если что смогу уладить, — фыркает Шастун, довольно задирая нос. — Загайский? — Ну да, а ты думал Заяц тут ночует каждый день, потому что очень любит свою работу? — Не думал, если честно, — поджимает губы шатен, когда на Антоне расцветает улыбка, а потом и вовсе слышится смех, — эй, у меня тогда вообще-то был не тот настрой! — Да ладно тебе, это ж шутка, — Шастун отправляет Шевелева быстро умыться, потом проходит, наконец, к бару, а после утягивает за стойку и вернувшегося Сережу. — Артем, это наш новый юный волшебник, тоже будет варить зелья и слушать крики мандрагор. — О господи, Шаст, мне кажется, я скоро выучу всего Гарри Поттера, а я его даже не смотрел! — закатывает глаза Гаус, — привет, Сереж, лед? — Там вообще-то книжки еще, — бурчит Антон. Артем не задает вопросов, не считает себя тем, кто может лезть в это дело так, как это делает Антон, но все равно шатена принимает, откуда-то знает, что они смогут подружиться. — Было бы славно, — улыбается широко, а потом морщится из-за губы Шевелев. Постоять в стороне с завернутым в полотенце льдом удается минуты три, потом юный волшебник начинает скучать, а потому выкидывает лед в раковину и начинает смотреть за работой барменов, стараясь запомнить хоть что-то из всего этого. Ему даже доверяют делать самые простые коктейли, так что, намешав пару джин тоников и отверток, он чувствует себя героем.       Сережа уходит всего на пару минут, но именно в это время около бара как обычно незаметно умудряется возникнуть Максим с выражением крайней заебанности на лице, так что даже Антон не решается задавать вопросы. Он помнит, куда Заяц сегодня уезжал, так что уверен, тот просто снова наслушался от отца лекций о своем поведении, еще и отчеты, которыми Загайский все же решил заняться, документов там много, он бы сам был готов повесится. Бармен начинает было говорить о том, кто сегодня третий, но Макс только головой качает. — Шаст, прости, вообще не готов сейчас, ключи дашь? Антон руки поднимает в защитном жесте, а после сразу кидает ключи брюнету, когда узнает — тогда узнает. Или нет.       — Серый, предлагаю на сегодня погружение закончить, — говорит Антон, когда уже на лице видит шевелевскую усталость, тот спустя несколько попыток налить газировку в бокал для мартини шумно выдыхает, опираясь руками на стол, — все в силе, потом продолжим, но сейчас…сделаешь кофе кое-кому? Базу ты точно помнишь, если что остальное я подскажу. Уведомление от Зайца с глупой просьбой приходит очень вовремя, тот вообще любит эксплуатировать Антона, когда не хочет выходить из своего живого уголка. Сережа бы повозмущался для приличия, но сейчас сил и правда не так много, так что он почти на автомате проделывает шаги, которые показывал Антон, только в конце, разве что, уточняет куда и сколько добавлять к эспрессо. Шастун сам доливает кипятка, а после отправляет уставшего мальчишку в сторону неприметной двери. Макс слышит звук скорее чудом, потому что он сливается с общим шумом за дверью, и хмурится, не понимая зачем Антону вообще к нему стучатся. Он уже собирается недовольно проворчать что-то на тему того, что над ним издеваются как могут, но прикусывает язык, не успев выдать и звука. — Американо, два кубика льда? — слабо улыбается Сережа и мнется на пороге. Макс тут же окидывает его взглядом, цепляясь за ссадину на лице. И ссора с отцом уже не кажется главным событием за день, хочется только, что аж руки чешутся, проехаться по Вадиму и не так легко, как в прошлый раз. — Сережа, — вслух повторяет чужое имя, закрывая дверь, чтоб хотя бы немного отгородить их от общего шума. — С утра вроде был. — У меня же нет смысла спрашивать кто? — хмурится Макс, забирая кружку и отставляя ее на стол. Шатен на вопрос только жмет плечами, утыкаясь взглядом в носки кед. — Ладно, забыли. Давай-ка ты ляжешь, смотреть на тебя невозможно, ты хоть спал сегодня? — Ну да, — с зевком отвечает Шевелев, усаживаясь на матрас под давлением на плечи чужих рук, морщится, — чуть ноет, но я просто спал в неудобной позе. Он стягивает с себя толстовку, складывая аккуратным квадратиков на полу, немного думает, но джинсы оставляет при себе. — А мне без разницы, ложись давай, — он заваливает Сережу окончательно и подтыкает пледом со всех сторон. — Заяц, что ты делаешь? — он смеется, а потом морщится, потому что Максим случайно натыкается на еще один синяк, — ай! — Ой, прости, пожалуйста! — парень отшатывается, и нервно сжимает идиотские руки в кулаки. — Все в порядке, не сильно больно? Прости, я правда… — Заяц, — зовет Сережа, но получает ноль реакции, брюнет с прикрытыми глазами трет виски, — Зай, — он поднимается перед парнем на локтях, щелкая пальцами, — ты здесь? — Он улыбается, склоняя голову в бок. — Все хорошо, у меня не сто переломов, там просто синяк. И все. Давай спать? — Какой нафиг, Зай! — возмущается Заяц. — Шастун получит! — Да ладно тебе, — смеется шатен, — зато работает. — Два идиота, — ворчит Макс, скрывая улыбку, — все я работаю, спи. — Ладно, прости, — уже тише говорит Шевелев, укладываясь лицом к стене, — спокойной ночи.

— И…ты сможешь не бросить его, когда он будет думать, что остался один?

— Да.

Максим аж вздрагивает, голос Шастуна в голове звучит слишком живо. Ему определенно нужно меньше пить и, кажется, чуть больше спать. — Черт, — едва слышным шепотом ругается Макс, вероятно, слишком сильно захлопывая ноутбук, потому что парень на кровати дергается от резкого звука. Он выключает основной свет, настольную лампу и осторожно укладывается рядом. — Значит будем спать, — Макс мягко целует вздрогнувшего парня и обнимает, — прости, Сереж. — Все нормально, не обязательно ради меня что-то делать, — он сжимается в комок еще сильнее и двигается к стене, — прости, что отвлек. — Сережа, повернись, пожалуйста, — Макс не прекращает повторять чужое имя, потому что теперь хочет, и уже без разницы, что может быть завтра, да пусть Вадим хоть сейчас сюда вломится, он не хочет больше бегать от самого себя, — я делаю это не ради тебя, а для тебя, я не хочу, чтобы тебе было со мной плохо, так же как…в общем, не хочу! Так что иди уже сюда, — он снова тянет к себя размякшего мальчишку и с улыбкой прилипает к чужому боку, косо целуя куда-то в подбородок, — и спокойной ночи. — С-спокойной, — теряется Шевелев. С ним кто-то в первый раз ведет себя так. Он никогда бы не подумал, что вообще будут, он ведь просто парень, многие считают, что ему такое не интересно. Никто не думает, что ему хочется просто, чтобы было тепло. Рука у Максима, по крайней мере та, что лежала на боку, теплая чуть суховатая, залезает под край футболки, пуская мурашки, гладит большим пальцем втянувшийся от прикосновения живот. Сам Макс через какое-то время уже начинает посапывать, но находит чужую руку и переплетает пальцы. Так странно чувствовать себя спокойно в совершенно далеком от понимания комнаты, да даже кровати, месте, но Сереже и правда хорошо, он засыпает с легкой улыбкой.

***

      Макс думает, что не выдержит, если Сережа уедет опять. Просто не готов. И правда оказывается не готов, в груди что-то неприятно сдавливает, когда он открывает глаза и видит рядом только смятый плед. — О, ну да, как же, — Загайский кидает в стену подушку и снова падает на матрас, начиная гипнотизировать потолок. Его отвлекает шум снаружи, так что приходится подняться и пройти к двери, он по пути еще хочет захватить кружку, которая вчера так и осталась на столе, но там ее не оказывается, так что он с какой-то надеждой выходит в основное помещение, но тут же поникает, замечая за баром грохочущего привезенной посудой Шастуна. — О, доброе утречко, — фыркает Антон, бросая взгляд на наручные часы, — а чего не к открытию сразу? — Вообще могу не вставать в следующий раз, — без улыбки огрызается Заяц. — Макс, ты чего? — искренне удивляется бармен, раскрывая очередную коробку, — плед не поделили что-ли? — С кем, с пустым местом? Там нет никого, — выдает быстро, рвано, после чего поджимает губы и хмурит черные брови. Настроение ему на день испортили, конечно, знатно. А Антон почему-то начинает сначала улыбаться, а потом заливается детским непрерывным смехом. — Да что?! — не выдерживает Максим, раздражаясь от непонимания еще больше. — Прости, Заяц, все. Успокоился, — Шаст выдыхает громко, видимо и правда понял, что сейчас лучше не шутить много, потом успеется, а потом выдает, — Серый у служебки курит, если ты об этом. Последняя часть предложения благополучно прошла мимо Максима, потому что он улетел в сторону двери с такой скоростью, что Шастун вряд ли бы успел договорить, даже если бы постарался. Только вот Макс останавливается сразу перед дверью, боясь ее открыть. Пока она закрыта, можно предполагать стоит за ней Сережа или нет, а если открыть… Он сам мысленно бьет себя по затылку за распускание соплей и решительно открывает дверь. Сережа стоит. Стоит в белой оверсайз футболке с кучей цветастых нашивок на спине — кофта, очевидно, осталась где-то в комнате — и потрепанных джинсах, очков тоже нет, и на лицо от ветра лезут пряди темных волос, еще не расчесанные после сна. Максим откровенно любуется, пока Сережа не смотрит в его сторону, а потом тот все же замечает открытую дверь и кудрявую голову. Вид у Макса, видимо, паршивый, потому что шатен сразу подходит ближе, и на лице ясно читается беспокойство. — Что-то случилось? — Да нет, просто…я встал, а тебя не было, и я подумал, — Заяц ненавидит себя за это, когда начинает мямлить что-то, пытаясь выдавить слова, он вообще эту сторону себя терпеть не может, он такой обычно только с отцом, с отцом у него не лучшие отношения. — Что, нет! Макс, ты чего? — у Сережи на лице искреннее удивление и сожаление мешается с чем-то еще, чего Максим углядеть не может. — Я вообще-то стажер теперь, — он с улыбкой задирает подбородок и смеется, — теперь я бармен. В твоем клубе. — В клубе моего отца, — рвано и сухо замечает Заяц. — Мне главное не это, а то, что я вижу тебя, — жмет плечами Сережа, — к тому же, барменом быть прикольно. — Вот значит как, — парень склоняет голову в бок и ярко улыбается, заглядываясь на светящегося Шевелева, — тогда у меня теперь будет три лучших бармена. Сережа тушит сигарету, а потом уверенно сжимает Загайского в крепких руках. Заяц, по правде говоря, плывет. Желание вот так простоять до вечера не отпускает ни на секунду, но шатен сам отходит, через секунду хватая чужую руку и тянет внутрь. — Пошли, заяц, нам еще отчеты делать. — «Нам» типа «вместе»? — задает глупый вопрос Максим. — Да, — Шевелев легко целует Макса в щеку, тут же стараясь улизнуть дальше по коридору, но тот тянет его за руку обратно, практически в себя впечатывая, и хитрыми карие глазами щурится, разглядывая небольшое удивление напротив. — Вместе, это вот так, — тянет за ворот чужой футболки и целует, наконец, по-настоящему, жадно скусывая остаток никотина с чужих губ. — Так даже лучше, — отстраняясь, но по-прежнему находясь в миллиметрах от чужого лица шепчет Шевелев. — Я тебя никогда не отпущу, — Заяц трется носом о чужую щеку, — хоть как старайся. — Можно я не буду стараться, — Сережа целует снова. Они стоят в полумраке коридора, ведущего к служебному выходу, сплетая руки и улыбаясь как дураки. — Все, работать. — Шевелев целует еще, а потом отходит и тянет за руку в общий зал. — Зану-уда, — ноет Макс, снова дотягиваясь и целует в глаз, немного соскользнул, подумаешь, потом в нос, щеку, Сережа смеется и уворачивается. — Дурак! — отвечает наконец снова, толкает на стену, зарывается в темные кудряшки. Теряется. Держится он только за ощущения широких ладоней, спускающихся ниже по спине, кончики прохладных пальцев, лезущих под ткань, теплое дыхание и поцелуй. Горячий, жадный, как у человека, который наконец дорвался. — Какой же ты дурак. — Стараюсь, — лыбится Максим и наконец отлипает от Сережи, — пошли, работник года. Они выходят из коридора под едва слышный смешок Шастуна, который слишком показательно натирает чистые и без того бокалы. — Из тебя отвратительный шпион, — фыркает Максим, он видит, как Сережа начинает смущаться, и тянется сжать чужую ладонь, — все, мы ушли делать отчеты. — Идите, идите, — Антон фыркает, но улыбается, провожая взглядом светящегося друга.

***

      — Еще осталось что-то? — Сережа поднимает голову выше, там Макс уже второй час смотрит в ноутбук с очень хмурым видом и не подает никаких признаков жизни кроме фразы «давай количество». Фактическое количество они посчитали еще в начале, а теперь пытались понять, почему по отчетам у них сначала пять бутылок не хватало, а теперь их аж на десять штук больше. А количеств таких у Сережи в руках была целая кипа: кофе, алкоголь, точнее, все его виды в разных количествах, бумажные салфетки, да даже банальный белый сахар в палочках. — Пиво, — грустно вздыхает Загайский, падая головой на стол, — всё. Сережа двигается по полу чуть ближе и задирает подбородок, укладывая голову на чужие колени, Максим тут же зарывается в спутанные темные пряди и закрывает глаза. — Сделаем это пиво, и все? — с надеждой уточняет Шевелев, находя вторую руку, и гладит подрагивающую ладонь. — Лучше давай сейчас перерыв. — Тут осталось, то, — слабо возмущается Макс, но Сережа утягивает его на матрас, и падает сверху. — Уговорил.

***

      Макс видел Сережу на протяжении недели: за стойкой, в курилке, боже, да он просыпался каждый день с видом на устроившегося под боком Шевелева, который не решался больше выходить куда-либо, пока Максим не просыпался. Он думал, что все наконец встало на свои места, потому что ему наконец стало хорошо. Отец звонит утром, сообщая о том, что вечером их клуб закрывается на спецобслуживание. Такие заказы у них не новость, Макс привык, по сути, такое мероприятие от обычного отличалось только постом в телеграмм-канале «сегодня не работаем, закрыты на спецобслуживание», а работа внутри шла все та же. Так что он и не ждал от этого вечера подвоха. Зря, конечно, не могло все так долго быть хорошо. Заяц стоял на входе, болтая с Котом, когда подъехал отцовский внедорожник и выпустил из кабины троих людей, включая водителя. Заяц кидает скользящий взгляд, а после поджимает недовольно губы, рядом с двумя мужчинами стоит Попов. Черная рубашка с закатанными рукавами, татуировки, язвительный взгляд и наглая улыбка — Макс будто смотрелся в кривое зеркало. Гости подходят постепенно, брюнет и внимания на них особого не обращает, сверля взглядом Вадима, стоящего вместе со своим и максовым отцами за барной стойкой. — А могу я позвать этого парня на эту сторону, поболтать хочется? — Вадим с невинным лицом поворачивается к Игорю, в сторону Максима даже взгляда не бросает. Отец выглядит как его точная повзрослевшая копия, только без татуировок и с еще более суровым лицом, такого боятся, с таким никто и не думает пререкаться. Макс знает. — Они на смене, — с нажимом заявляет Максим, — не нужно их отвлекать. — Я думаю, что это, как минимум, не твои работники, а мои, — начинает Игорь, а во-вторых, думаю мальчики не маленькие и сами умеют разговаривать. — Но…- Макс хочет сказать что-то еще, но Сережа его прерывает. — Все нормально, я выйду, — Шевелев мыслей Максима не слышит, не знает, что он думает, и пытается думать за обоих, поэтому соглашается, не потому что хочет, а потому что так Вадим от Максима отстанет, а он потерпит, ему не сложно, правда. — Ты его сейчас прожжешь, — замечает Антон, вставая рядом с брюнетом. Максим кусает щеку изнутри, сжимает и разжимает ладонь, еле сдерживаясь от того, чтобы со всей силы не ударить по столешнице, лишь бы не видеть руки на бедрах. Не видеть ничего не делающего с этим Сережу. — Хватит стоить из себя другого человека, мы же оба знаем какой ты, — Вадим сразу переходит в наступление, как только Шевелев садится на барный стул, — неужели ты решил, что люди меняются по щелчку? Я знаю его гораздо дольше, он не остановится на тебе, просто сделает вид на какое-то время. Он даже слова сказать не сможет против отца, даже если я сделаю, — Вадим опускает руки на острые колени и поднимает выше, наклоняется к уху так, чтобы Шевелеву только и можно было, что смотреть на Зайца, — так. Кадык дергается, мурашки, скорее реагируют не на человека, а на эмоции, которые с ним раньше были, как привычка. В данном случае вредная. Двигаться он или боится или, этого он боится еще больше, не хочет. — Ты же сам этого хочешь. Макс дергается, потому что уже на грани, потому что Попов Очкарика почти что раздевает, а тот сидит как мраморная статуя Микеланджело — вроде камень, но в чужих руках слишком хорошо плавится для твердого мрамора. — А можно Вадим уже отойдет от моего парня, и он вернется на свое рабочее место, — рычит Максим, сдерживать себя уже не получается, и присутствие отца странно не мешает ему говорить вслух. — Это мы уже обсудили, — холодно отвечает Игорь, — это не твои парни, это мое заведение и… — Ты не понял, — нагло прерывает он мужчину, — пусть мой парень от него отойдет, вряд ли бы тебе понравилось, если б на твоих глазах кто-то вот так «разговаривал» с мамой, — губы в тонкой полоске, не было бы так шумно, он уверен, можно было бы услышать, как стучит пульс в висках. — Сергей, кажется, идите за бар, — Игорь делает вид, что игнорирует сына, но по факту игнорирует слова, не саму просьбу, видимо, разговаривать по душам они будут потом. — И, раз уж ты так активно решил вспомнить о работе, то, кажется, ты не на одном месте должен стоять, или я не прав? Макс кидает какой-то беспомощный взгляд на Антона, но тот еле заметно кивает и дышать становится немножечко легче. — Иду. Вадим хмыкает, по губам пробегает легкая усмешка, и он отходит от Шевелева, давая тому снова зайти за бар. Сережа тормозит, очень сильно тормозит, у него из головы вылетела абсолютно вся информация, которую рассказывал Антон. — Эй, забудь пока про эту ситуацию, — Шастун рядом бодает его в плечо, — просто отдавай заказы, ты же помнишь составы, я ж знаю, Серый. И Сережа просто с головой старается уйти в заученные составы, пьяных гостей и натыкание оторванного чека на торчащий гвоздь. Макс в зоне бара не появляется весь вечер, приходит только к закрытию, чтобы собрать с терминалов все отчеты и уйти в комнату сверять кассу. Отец к нему, к слову, так и не подходит, даже не прощается, о его уходе он узнает от нашедшего его у выдачи кухни Антона. Ему больно, но он понимает, что не он один в этом месте с кучей проблем в голове, что нужно сейчас не стоить обиженку, а поговорить, понять, потому что он помнит, Антон говорил, да и вообще, что Сережа сломанный, его нужно аккуратно собирать, чтобы ничего не поранить. Когда выходит из каморки, то в груди что-то ненадолго ухает вниз, потому что за стойкой стоит только Антон, переговаривающийся с Поповым полностью противоположным Вадиму — Арсением. — Он курить ушел, стой! Плед хоть возьми, а лучше два. Макс почти срывается с места, сам он в кофте, как только не запарился в душном помещении, но останавливается, чтобы захватить из стейшена ядовито-яркий лиловый плед. Шевелев на улице в тонкой черной футболке, широкой настолько, что непривычно ледяной ветер задувает под каждый поднимающийся кусок ткани. Сережа слегка подрагивает, но упорно остается на месте, стряхивая дрожащими пальцами пепел. Он, съежившись, сидит на каком-то бетонном блоке, поставленном тут вместо ограждения. В прошлый раз Сережа в курилке выглядел по-другому. В прошлый раз Макс не смотрел так, будто боялся разбить окончательно. Он подходит быстро, тут же раскрывает плед и накидывает на плечи. — Сереж, холодно, идем спать, — Заяц подходит со спины, осторожно кладя ладонь на закрытое пледом плечо, а сам носом тыкается в ледяную шею. Шевелев вздрагивает, как будто только сейчас до конца понимает, насколько замерз, и непроизвольные противные мурашки покрывают тело. — Идем, — настойчиво повторяет брюнет, сжимая в руках и целуя в висок, — пожалуйста. — Тебе было больно. Это не вопрос, Сережа констатирует, но Макс все равно шепчет едва слышное «да», но обнимать не перестает, наоборот прячется в сгибе шеи только сильнее. — А я даже не смог этого понять, как меня такого вообще можно терпеть. — Я тебя не терплю, Сереж, я люблю, это разные вещи с разными смысловыми значениями. — Почему? — Почему люблю? — Макс улыбается, никогда не думал, что для него будет так легко ответить на этот вопрос. — Потому что мне тепло рядом с тобой, я контролирую себя, я не пью, потому что для тебя мне хочется быть рядом, быть хорошим, рядом с тобой я не разочарование, я чувствую, что нужен. — Нет, почему это разное? — беспомощно спрашивает Сережа, стараясь скрыть в голосе что-то срывающееся на страх. — Вадим говорил, что только он меня любит, потому что только он готов меня терпеть. — Ну что ты, — Максим перемещается вперед и садится на колени перед Сережей, — терпят боль, что-то неприятное, любимого человека никогда не терпят, это совсем-совсем разные вещи. Хочешь мы завтра поговорим об этом? Обязательно поговорим, обещаю! — Макс в свои ладони забирает заледеневшие длинные пальцы. — Ты как сосулька, идем внутрь, — он поднимается и тянет на себя сжавшегося парня. Сережа поднимается тяжело, чуть шатается, восстанавливая равновесия, и идет за Максимом в коридор. — Я думал уехать домой как покурю и не смог, задумался и ушел в себя, — тихо оповещает Сережа. — Я бы не пустил, — просто отзывается Заяц, крепче сжимая чужую ладонь, — там все ушли уже, только бар закрывают, идем в комнату? Макс пытается Сережу успокоить, вряд ли тот не заходил просто из-за того, что задумался, может боялся, кто его знает. Сейчас он вообще не чувствует, что кого-то за собой тащит. Шевелев идет за ним чуть ли не след в след. Слава богу, парни за стойкой, да и остальной персонал вопросы решает не задавать. Правильно решают, Максим бы сейчас даже Шастуну ничего не ответил. Он едва заметно выдыхает, когда дверь за спиной закрывается. — Мы…можем поговорить сейчас? — голос у него надорванный, а сам Сережа больше похож на тень от обычного человека. — Конечно! — кажется, Макс слишком громко соглашается с этой просьбой, но он правда хочет помочь, за долгое время он замечает за собой то, что хочет человека услышать, а не отправить домой на такси. Он ждет, пока Сережа немного успокоиться и куда-то сядет, торопить его Заяц не собирается, поэтому сам садится рядом только через пару минут, когда Шевелев, потоптавшись, все же опускается на край матраса. — Я хотел, я не знаю, как нужно реагировать, потому что я, когда… — Сереж, Сереж, успокойся, — мягко тормозит его Максим, прислоняясь к чужому лбу, — мы никуда не бежим, и я никуда не убегаю. Я сижу и готов слушать абсолютно все, что ты думаешь, и я обещаю, что в конце никуда не уйду. — Мне кажется, — где-то спустя минуту все же решается начать парень, — что я настолько привык к Вадиму, что не умею понимать настоящее, мне всегда кажется, что должно быть так как с ним, что он единственный, кто знает меня полностью. И поэтому я не верю, на подсознательном, наверное, уровне, что может быть по-другому, как с тобой. У меня вообще никогда не было такого, чтобы кто-то ценил меня, не делая из этого одолжение. Родители всегда говорили, что я им должен: за новые игрушки, телефон последней модели, свою комнату, за кучу техники, которая там стояла. «Ничего не бывает просто так, ты наш сын, но не нужно считать себя центром вселенной, ты вообще знаешь сколько стоит этот телефон?» — он цитирует слова родителей, практически срывая голос на режущий шепот, Макс кладет руку на чужое бедро и сжимает, чтобы помочь хоть немного, без слов сказать «я рядом». — Сколько стоил телефон я не знал, если честно, я вообще готов был ходить с кнопочным, но тогда я бы нашей семье не соответствовал. Личного пространства у меня не было никогда, мама могла просто зайти в комнату без стука, пусть бы я там даже порно смотрел, — он горько смеется, — и сообщить, что к нам должны прийти гости, а значит «Сергей, тебе нужно убраться в квартире, неужели ты хочешь, чтобы они увидели этот свинарник». Квартиру я всегда убирал один, мама считала, что она меня для этого и родила, а папы все равно никогда не было дома. Но я тогда мало с кем общался, я считал это все нормой, откуда мне было знать, что в других семьях дети не должны заслуживать родительскую любовь, что они вообще ничего заслуживать не должны. С Вадимом я познакомился на работе. Пошел туда, чтобы меньше времени проводить дома, а еще наивно думал, что так меня любить будут больше. Вадим первый, кто узнал меня настоящего, первый, кому я решился сказать не только имя, но и по глупости рассказать про свои отношения в семье. Он меня тогда жалел, обнял, мы с ним лежали так какое-то время, а потом он сказал то, что я тогда посчитал правильным, решил, что так и надо. Он тогда пожалел, но сказал, что родители в чем-то правы, что любовь не бывает без вложений, и что он научит, как правильно. Откуда я должен был знать, что его правильно — тоже обман, что я не всегда кому-то должен, что иногда и мне должны тоже, еще и просто так, ни за что. Слезы душат, поэтому последние слова теряются, но общий их смысл Максим все же улавливает, горя желанием закопать и Вадима и всех, кто Сереже решил внушить, что он должен только давать, ничего не получая взамен, кроме искусственной любви и притворной заботы. — Сереж, — он притягивает к себе трясущегося из-за слез мальчишку, и тот сразу же жмется еще ближе, стискивая руки за спиной и пряча лицо куда-то в плечо, руки осторожно, почти невесомо гуляют по широкой спине, зарываются в волосы, стараясь дать ту заботу, которой не было раньше, — ты невероятный, искренний, настоящий, и я люблю тебя, не терплю и никогда не буду, потому что тебя невозможно терпеть, тебя хочется постоянно. Хочется, чтобы ты был рядом, чтобы я просыпался, а напротив твое давно проснувшееся лицо, чтобы Шастуна на сменах можно было подкалывать с двух сторон, или чтобы Артем наконец перестал быть букой и научился общаться еще с кем-то кроме книжек. Я хочу, чтобы ты понял, что такое, когда ты нужен безвозмездно, когда ты нужен сам по себе, а не за то, где ты родился или какой телефон тебе купили. Я надеюсь, что у меня получится это дать. Макс падает на матрас окончательно под тяжестью чужого тела и теперь они просто лежат, но ему и так хорошо. Потому что Сережа приятной тяжестью давит на грудь, а его теплое дыхание греет через майку. Макс думает, что его сердцебиение слышно не только Шевелеву, но и парням в зале. Но ему плевать, если честно. Он чуть тянет шатена на себя, и теперь они лежат, уткнувшись носами друг в друга, и смотрят в глаза. Заяц не выдерживает первый, чуть приподнимая голову и касаясь чужих губ. Ему слишком мало, всегда будет, он уверен, но сейчас особенно. Особенно, когда Сережа начинает отвечать и придавливает его обратно. Он целует больно. Кусает губы, почти грызет, во рту чувствуется солоноваты привкус скатившихся туда еще не высохших слезинок. Макс залезает руками под футболку и наконец чувствует полностью: и широкую спину и заметные кубики на животе, и перекатывающиеся мышцы. Хочется видеть больше, и он почти готов потянутся к краям чужой футболки, но Сережа ловит его руки, возвращая за спину. Сейчас ему просто хочется чувствовать, что его держат, и Макс понимает, прижимается сильнее, переворачивает Шевелева на спину, гладит лицо. Проходится по щекам, глазам, скулам, по легкой щетине на подбородке, целует в лоб, шею и зависает, теряясь в запахе обычного дезодоранта, смешанного с Сережей. Потом пробует еще раз, осторожно, смотря в покрасневшие карие глаза, стягивает футболку, сдерживая шумный выдох. Сережа усыпан родинками везде, Макс рассматривает их, легко рисуя прохладными после улицы пальцами невидимые линии. Чуть хмурится, когда цепляется взглядом за сходящую от синяка желтизну, и тут же легко целует, заставляя парня под ним вздрогнуть и покрыться мурашками. — Ты волшебный, Сереж.