За гранью зеркала

      Запах застоялой воды и прелой земли ударил в нос первым. Тело сопротивлялось, не желая двигаться, но он всё же поморщился. Казалось, всё его тело погрузили в затхлое болото, из которого не выбраться. Трясина бессознательного затягивала всё глубже, не желая отпускать. Каждый неровный вдох отдавался болью в черепе, обжигал лёгкие. Что она сделала с ним?       Неджи приоткрыл глаза. Стылый воздух больно уколол щёки. Непроглядная тьма резью била в глаза. Неджи вновь поморщился. Свод высоких сырых стен давил на и без того слабое сознание. Где-то вдалеке, будто сквозь плотный туман, различались голоса. По самым смелым представлениям Неджи голоса принадлежали группе людей, состоящей примерно из семи человек.       Зрение постепенно возвращалось. Неясные очертания окружения принимали чёткие формы, глаза привыкали к темноте. Первым делом Неджи ощупал себя, проверяя на целостность. Облегчённо вздохнув, ощущая движения обеих рук и ног, Неджи почти расслабился, когда понял — она забрала его квантовый пистолет. Его единственную защиту в этом недружелюбном к гостям мире! Плотнее сжав зубы, Неджи решил приглядеться и прислушаться.       Высокие, влажные стены уходили далеко ввысь, вода капала со сталактитов, собираясь в мелкие лужицы на земле. Впереди, в самом центре пещеры, поднимаясь до незримого потолка, возвышалась статуя. Гигантская, величественная, она — само воплощение древности и мощи. В очертаниях статуи угадывалось зловещее лицо и будто бы скованные руки. У её основания, на полукруглом возвышении, стояли люди. Неджи почти не ошибся — их было девять.       Приглядевшись, Неджи невольно ахнул. Не люди — голограммы! Лишь иллюзия человека, преломлённая светом. Но, кажется двое из них были настоящими. Все они — живые и виртуальные — были одеты в одного вида плащи. Неджи рассудил — они принадлежали к одной группировке.       — Однохвостый, — произнёс тот, что стоял в центре, возвышаясь над остальными, — Гаара из Песка. Теперь он казекаге. Будет сложнее.       Неджи не знал его имени, но безошибочно угадал, он — центр всего.       — Мы готовы, — голограмма красноволосого юноши пошла лёгкой рябью, — Песок обязательно рассыпится, если знать, за какие ниточки дёрнуть.       — Какой ты скучный, Сасори, — лениво бросил юноша по правую сторону от него, — Пейн, можно мне другого напраника?       Тот, кого называли Пейном, не повёл и бровью. Неджи невольно восхитился — величие и сила, что источал их лидер, казалось, была ощутима физически. Его аура подавляла всё живое вокруг, не оставляя места сомнениям — всё должно быть подчинено ему.       — Ладно, я займусь наземным отвлечением, — разочаровано выдохнул напарник Сасори, вытянув ноги вперёд и уставившись в потолок, — Взрыв — это величайшее искусство! Их внимание нам обеспечено, — голограмма шиноби скрестила ноги.       — Не оставишь от них и кусочка, Дейдара? — чей-то смех невпопад разрезал угрюмую тишину пещеры.       — А вот это, — Дейдара вздёрнул палец, — Зависит от того, как сильно казекаге заденет моё чувство прекрасного!       — Что насчёт твоих планов, Хидан? — Пейн обернулся к источнику хриплого, бесчеловечного смеха.       — Боюсь, у него на уме лишь «кошечка» из Листа, — сверкнув острыми зубами, отозвался мечник.       Хидан усмехнулся, опершись о косу:       — Ты бы видел её искажённое личико, Кисаме. Не от боли — от ярости! Красота, мать её, бессмертная. Я б женился, кабы не был проклят.       Кисаме фыркнул:       — И что, собираешься её искать вместо биджу?       — Своего хвостатого зверька я уже нашёл, — наглая улыбка скользнула по лицу Хидана.       — Хватит, — голос Пейна раскатисто прокатился по пещере.       Голоса стихли резко, будто павшие под напором стихии — первородной, неукротимой.       Шиноби, до этого не участвовавший в разговоре, наконец поднял взгляд.       — Эта девчонка не представляет ценности для нашей цели.       Кисаме, по всей видимости являясь напарником говорившего, бросил на него косой взгляд, ухмыляясь. Неджи затаил дыхание, не смея оторвать взгляда от происходящего. Что, чёрт возьми, это всё значит? Что это за грёбаная секта? И что важнее — как от них отделаться? Неджи пытался зацепиться за любые крохи информации, лишь бы суметь их использовать во благо самому себе.       — Но есть кое-кто ещё, — спокойно продолжил шиноби, — Мы встретили девушку. Пустую. Я проследил за ней. Она дошла до Деревни Листа.       — Ты про ту девчонку в странном прикиде, что мы встретили пару недель назад, Итачи? Та ещё дурочка, — осклабился Кисаме, — Как будто только что из тумана вышла.       Неджи затаил дыхание. Может ли это быть… Лора? В тот день они должны были встретиться у них с Хинатой дома. И в тот же день Неджи попал в этот грёбаный мир. Если Лора ненароком нашла его головрата… Как же всё херово.       Девушка, державшаяся Пейна, но стаявшая за пределами общего круга, вдруг обратилась к нему. Тихая. Лёгкая. Неуловимая.       — Что будем делать с ним? — она кивнула головой в сторону Неджи.       Пейн обернулся, одним лёгким жестом распуская собрание.       Неджи в одно мгновение почувствовал, как в животе холодным комом сжалось нечто. Свернулось в тугой клубок и резко взорвалось, ледяным всплеском окатывая внутренности. Страх.       — Я разберусь, Конан.

***

      Тонкие стены комнаты совсем не защищали от жарких стонов, доносившихся отовсюду. Девушки стенали от удовольствия — мнимого или реального, мужчины разрывались наслаждением — мимолётным и первобытным.       Химари сидела на кособоком стуле перед кроватью, заправленной отвратительным красным покрывалом. Нос щекотал запах конэн — коричные благовония кружили голову, притупляли бдительность.       Сведя брови и сжав на коленях кулаки, Химари упрямо глядела на Итачи. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, опершись на колено. Тёмные пряди свесились со лба, скрывая его лицо от мира. Будь проклят этот Итачи!       Теперь Химари вынуждена торчать с ним в этом омерзительном месте. Опасному преступнику и шарлатанке путь в гостиницы и постоялые дворы заказан. Единственным местом, где им легко было затеряться, оказался бордель. Ведомые животными инстинктами и плотскими желаниями, люди вокруг вряд ли обратили бы на них внимание. А комната для парочек, в отличие от остальных, хотя бы имела собственный засов.       Сверля Итачи взглядом, Химари ждала, когда он вернётся с собрания Акацуки. Она всё пыталась понять, как это работало. И хотя Хмари являлась обладателем колоссального запаса не похожей ни на что чакры, её природа по-прежнему оставалась загадкой. Неужели чакра в этом мире позволяла разуму и душе путешествовать независимо от тела? Или лидер Акацуки прибегал к технологиям, что для всех остальных оставались запретными? Неджи бы точно разгадал эту загадку.       Тяжело вздохнув, Химари запрокинула голову. Трещины на каменном потолке образовывали причудливые переплетения, расплести которые одним лишь взглядом не представлялось возможным. Шелест одежды заставил Химари вернуться в исходное положение.       Итачи не произнёс ни слова. Кровать не скрипнула под его весом, когда он поднялся, стягивая с плеч тяжёлый плащ. Надо же, как в этом борделе всё продумано! Никаких лишних звуков. Химари фыркнула.       Итачи, не обращая на неё внимания, бережно расправил рукава плаща. Тёмное полотно с алыми облаками заструилось подобно прохладе водопада. Бережно повесив плащ на спинку ещё одного стула, Итачи сел на кровать. Его скрещённые пальцы, направленный в пол взгляд выдавали в нём усталость. Пусть на лице не дрогнула ни одна мышца, пусть непроницаемыми оставались бездонные глаза, но Химари видела. Видела в Итачи утомлённого судьбой шиноби.       В тишине комнаты особенно громкими казались влажные вздохи, томный шёпот, мерный стук изголовья кровати о стену. Воздух в их маленькой комнате плотной вуалью спадал на волосы, прилипал к щекам, распаляя. Даже звук собственного дыхания тонул в именах незнакомцев, сорванных с губ.       Химари сильнее нахмурилась, почувствовав, как духота обволакивала кожу, словно невидимая пелена. Сильнее стиснула на коленях пальцы, стараясь заглушить чувство стыда, неумолимо приливающего к кончикам ушей.       Они молчали, не глядя друг на друга. Химари не решалась засыпать Итачи вопросами, он не спешил рассказывать первым. Но Итачи, конечно, подметил её молчание, напускное безразличие.       Мимоходом он уловил, как вспыхнул покрасневший кончик её уха, когда особенно громкий стон прорвался через стены. Она отвела взгляд. Стала казаться маленькой, юной, как будто впервые слышит, как двое превращаются в единое в темноте. Он не усмехнулся. Он ничего не сказал. И в этом — вся суть его. Та суть, что распаляла в Химари пылающее раздражение.       Химари медленно поднялась и вышла, оставив за собой след своего странного, неясного присутствия. Как шлейф ветра, запутавшийся в волосах.

***

      Коридоры борделя напоминали кишечник голодного зверя. Узкие, тёплые, насыщенные запахами благовоний, пота, воска и тела они проглатывали, затягивали в своё плотское нутро всякого, кто забрёл сюда. В углах притаились тени — девушки, мужчины — ведомые лишь плотским.       Химари шла, не оборачиваясь. Сквозь полумрак, мимо раскрытых дверей, откуда доносилось чавканье поцелуев и мягкий плеск тел. Всё это действовало на нервы. Она не была ханжой — и всё же внутри просыпалась сухая злость, когда чужое наслаждение било ей по вискам. Когда бурю невысказанных чувств так бесцеремонно и нагло рвали на части.       Эта близость с мужчинами… Были ли они достойны тех женщин, что возлежали с ними? Как много вообще Химари знала достойных мужчин?       Она вспоминала. Как Неджи когда-то был совсем ещё мальчишкой, как пытался казаться взрослым. Его лицо — сейчас будто покрытое пылью, чужое и далёкое. Где он теперь? Её сердце с ним. Где бы он не находился, они невидимой нитью тесно связаны друг с другом. Её брат. Её кровь. Конечно, он лишь кузен, но имело ли это значение?       Вспомнился Шисуи. Тот, кого она привыкла звать по имени Итачи. Он первый дал ей смысл, первый — научил. И теперь — исчез, оставив ей другого Итачи, холодного, далёкого, но всё равно странно близкого.       Наруто…       Химари остановилась на миг, облокотившись о деревянную балку, глядя в окно. Она вспомнила его глаза. Лазурные, искристые, упрямые и тёплые. Вспомнила, как он изменился. Повзрослел, раздался в плечах, а голос его приобрёл обволакивающие ноты. И, конечно, Химари вспомнила, как он смотрел на неё… Чисто. Искренне. С любовью.       На миг Химари представила: каково это — быть его любимой. Быть с ним вместе. Он был бы идеальным парнем, а она… Нет, она не для него.       Химари вышла из борделя, едва сдерживая дрожь. Прохлада ночного воздуха остудила щёки. Мелкие пылинки, словно звёзды, парили у солнца-фонаря. Скрытый Камень спал тревожным сном. Где-то в переулке мяукала одинокая кошка.       Одинокая… Не оборачиваясь, Химари шагнула глубже в ночь. Там, за спиной, её ждала только пустота.

***

      Прошёл час с тех пор, как Химари покинула комнату в борделе. Улицы незнакомой деревни уже не пугали, но оставляли после себя налёт беспокойства.       Химари вернулась. Стены борделя дышали духотой и похотью, неостывшие постели сгущали воздух. Но её не интересовали ни чужие удовольствия, ни чужие тайны. Только уставшее тело, требующее отдыха.       Итачи в комнате не было. Оно и к лучшему. Химари не желала даже представлять, каким образом они бы стали делить одну на двоих постель. Тяжко вздохнув, она сняла с головы повязку Скрытого Камня, провела пальцами по спутанным волосам, чувствуя, как липкая пыль дорог смешивается с потом. Слишком много было на её коже — не только грязи, но и чужих взглядов, звуков, прикосновений к реальности, от которой хотелось отмыться.       Онсэн — приют для двух противоположных миров: покоя и напряжения. Стопка полотенец, заботливо оставленная на стойке, казалась почти чудом. Действительно ли они были чистыми? Химари криво усмехнулась и вошла в женскую раздевалку.       Пыльная одежда беспорядочной кучей свалилась куда-то на пол. Химари заметила зеркало. Там, в серебряной глубине отражения, виднелись безобразные шрамы, любезно оставленные Хиданом и Какузу. Память о боли, слабости и дружбе. Уродство шрамов не сумело затмить благодарности. Благодарности Шикамару. Он не бросил, вытащил, спас. Неровные края рубцов служили напоминанием: она всё ещё просто человек. Но в следующий раз зализывать раны будет уже Хидан. И Химари с трудом представляла, как Какузу станет тащить его на себе.       Откинув на спину тяжёлые волосы, Химари шагнула в сторону источников. Горячий пар уже любовно окутал мягкое тело, настраивая его на покой, когда Химари вдруг застыла, занеся для шага ногу.       Онсэн был общим. Грёбаный бордель! Химари чертыхнулась, но тут же взяла себя в руки.       В центре горячего источника, окутанный по пояс водой и клубами пара, стоял Итачи. Капли воды, покрывавшие его сильную, спокойную спину, отражали отблеск лунного света, волосы мягкой россыпью ниспадали по плечам. Он стоял, безмолвный и отрешённый, словно древняя статуя. Смотрел ввысь — на звёзды, рассыпанные по ночному небу, будто высеянные кем-то, кто всё ещё верил в чудо.       Но его слух был безошибочен. Он чуть повёл головой, когда почувствовал её приближение. Однако тут же вернулся к созерцанию неба, не выказывая ни удивления, ни интереса. Как и всегда.       Химари напряглась. Часть её хотела прикрыться. Но чёрта с два она позволит Учиха Итачи ещё больше испоганить ей вечер!       Смело шагнув в воду, она почувствовала, как горячее дыхание источника выпивает из тела всю усталость. Оно стирало эмоции, испаряло воспоминания, обнажало не только тело, но и душу.       Химари поравнялась с Итачи, чуть выходя вперёд, и так же, как он, подняла взгляд к звёздам. Их молчание было густым, наполненным звуками далёких капель, тихим дыханием пара и пульсацией воды. Двое — в одном пространстве, в одном тепле, в одной тишине.       — Где-то там — мой дом, — наконец произнесла Химари, глядя в чёрное небо.       Её голос прозвучал мягко, почти неуловимо.       Итачи впервые за всё это время повернул голову к ней. Его взгляд скользнул по её чёрным, пыльным волосам, по снежной коже спины, по тени браслета, блеснувшего на запястье под водой. Она стояла, безвольно свесив руки. Едва заметно сгорбились плечи.       Он заметил очертания её тела, но не позволил себе задержать взгляд. И даже не хотел. Потому что видел не это. Он смотрел глубже. Внутрь. На неё настоящую. В её глазах луна плясала танцы, румянец жара оттенял их красноватый отблеск.       Он шагнул ближе. Вода мягко плеснула по телу. Приблизился, вставая рядом, и повернулся, чтобы ещё больше разглядеть лицо.       Химари почувствовала его взгляд, но не отвернулась.       — Неужели я, наконец, заинтересовала тебя, Учиха Итачи? — спросила она, чуть улыбнувшись.       Итачи ответил не сразу. Тишина, нарушаемая лишь мерным стуком капель, стекающих с его волос, и лениво плещущейся водой, казалась густой, почти зримой.       — Да, — наконец, произнёс он негромко, почти шёпотом.       Его короткий, уверенный ответ заставил Химари вздрогнуть. Плечи покрылись мурашками. Химари встретилась с ним глазами. Долгое, густое, вязкое молчание повисло между ними. Вода обнимала их тела, будто и сама чувствовала напряжение, стягивающее воздух.       Химари опустила взгляд — медленно, осторожно, будто боялась потревожить зыбкое равновесие. Она не изучала — она запоминала. Каждую черту его измученного лица: прямая линия бровей, строгий изгиб скул, усталые глаза. Она задержалась взглядом на его шее, где тонкая цепочка мерцала, слабо прилипая к влажной коже. Он был прекрасен в своей невыносимой отстранённости. Чёртов Учиха Итачи…       А он смотрел на её шрам. Тот, что не должен был быть на теле девушки с глазами цвета вина и плечами, созданными для поцелуев. На коже под ключицей — рваный след, красноречивый и уродливый. Совсем свежая кожа лоснилась и поблёскивала в свете звёзд и уличных фонарей.       Итачи медленно поднял руку. Пальцы его едва заметно подрагивали, и вот ладонь зависла в воздухе, не осмелившись коснуться нежной девичей кожи. Совсем как тогда — в детстве, когда он касался лба Саске, не позволяя приблизиться, миролюбиво отталкивая, давая надежду на будущее. Но сейчас… Не было ни братской нежности, ни утешения…       Химари заметила, как и без того тёмные глаза Итачи сгущали в себе тени. Тени прошлого, настоящего и возможного будущего.       — Я бы хотела узнать тебя… — произнесла она, и её голос дрогнул, — По-настоящему. Услышать, что думаешь, что помнишь. Кто ты, когда остаёшься наедине с собой.       Он тихо вдохнул. Легко, почти беззвучно, поднёс пальцы к её лбу и мягко коснулся.       — В другой раз, — прошептал Итачи.       Этот жест… Тёплый, до боли родной. Он не давал обещаний, не подпускал её ближе, но и не отталкивал. Что он делал? Что делала она? Поднимала на поверхность то, что он старательно оберегал. Те сокровища, которых никто не имел права касаться.       Итачи развернулся, беззвучно рассекая воду. Его силуэт растворился в паре, будто никогда не существовал. Как не существовало ни близости, ни взгляда, ни жестов, говорящих громче всяких слов.       Химари осталась одна. С обнажённой кожей, обнажённым сердцем, и ещё долго чувствовала тепло его пальцев на своём лбу.       Густой пар окутал плечи, сползая по шее, груди, зарываясь в кожу. Тело отзывалось на воспоминания, что породил Итачи — напряжённым дыханием, едва заметной дрожью в лопатках, мягким жжении там, где его пальцы коснулись её лба.       В другой раз.       — В другой раз, значит… — почти беззвучно прошептала она, глядя в пустоту, где ещё недавно был он.       Что таилось за этими словами? Какую боль он скрывал? Какого спасения в них искал?       И что он видел в ней?

***

      Бар в Конохе уже давно должен был быть закрыт, столы вычищены, стулья перевёрнуты. Но из самого дальнего угла всё ещё доносился громкий, раскатистый смех.       — И что ты ему сказал? — захлёбываясь, хохотала Цунаде, подперев щёку кулаком.       — А что было говорить? — Джирайя откинулся на спинку стула и скривил рожицу.       Цунаде, не дослушав, едва не упала со смеху. Обе её щеки порозовели — от вина, от смеха.       Она медленно поднесла к губам стакан, вглядываясь в мир сквозь его бесцветное стекло.       — Они ещё не вернулись, — Цунаде опустила стакан, — Гаара, Акацуки, это всё… Это серьёзнее, чем мы думали. А Наруто — он ведь всё тянет на себе…       Джирайя молча кивнул. Он просто был рядом.       — И Сакура… Она сильная, но… Ей больно, Джирайя. Я вижу это. И… Я… Я не справляюсь…       Её голос дрогнул. Стакан пошёл трещиной под красными ногтями Цунаде. Но она быстро взяла себя в руки, отпила вина и снова рассмеялась — натянуто, резко.       — И ещё эта Лора — как с ней быть, а? Где тут учебник, как руководить деревней, в которую падают иномирки?       — Цуна, тебе не нужно всё взваливать на себя.       — Кто-то ведь должен, — тихо ответила она, исподлобья глядя на Джирайю, — А если не я, то кто?       Она поднялась с места резко, решительно. Пошатываясь, не отрывая от Джирайи глаз она наклонилась к нему. Сбитое дыхание, дрожь в пальцах… Джирайя понял — Цунаде совсем приуныла. Её губы — мягкие, тёплые, желанные — почти коснулись его. В этом отчаянном жесте он разглядел всю её боль, её одиночество.       Джирайя среагировал быстро. Вместо поцелуя он мягко прижал Цунаде лбом к своей груди. Крепко, тепло.       — Как бы я этого не хотел, Цуна… — с грустью вздохнул Джирайя, — Но в другой раз.       Он улыбнулся. Хрипло хохотнув, он погладил Цунаде по мягким золотистым волосам. Громкий и беззастенчивый храп послужил ему ответом. Цунаде обмякла, как кошка, что нашла, наконец, своё место.       Джирайя прыснул, чуть не давясь от смеха.       — Такая уж ты у нас, женщина, — прошептал он с улыбкой, поправляя её плечо, чтобы не затекло.       А за окном уже занимался рассвет.