Мчи меня к Луне*

— Ты с ума сошел, — шепнула Лу́на, когда он галантно снял с ее плеч пальто и передал его метрдотелю. — Это просто... просто... — Безумие*? — с улыбкой подсказал Киллиан. — Пусть уж лучше такое. Он подал ей руку и повел за собой: через роскошный, сияющий в свете ламп вестибюль к лестнице, затем — наверх по нарядно-алой ковровой дорожке. Пол второго этажа устилала такая же. Она же и указывала путь. Киллиан обменялся приветственным кивком со служащим, стоящим у входа в ложу так ровно, будто проглотил кол, небрежным жестом продемонстрировал билеты, а когда украшенная витражом дверь распахнулась перед ними, позволил Луне войти первой. Увидеть. Впитать. Обозреть. — На сегодняшний вечер это все, — он обвел рукой пространство ложи, — твое. Наше, если быть точнее, но... Ее лица он не видел. Видел, как она прошла вперед, уперлась ладонями в перила балкона. Только потом — обернулась. — Театр. Ты спятил. Киллиан поправил упавшую на лоб кудрявую прядь и приблизился. Он не видел смысла возражать: действительно, спятил. Объяснить иначе столь непреодолимое притяжение к девушке, которую знал всего ничего, он не мог. Да и не хотел объяснять. Что до иных причин, по которым театр казался слишком абсурдным местом для их свидания... В медицине сэр Киллиан О’Брайан, возможно, был не очень хорош, но знал, что подобное часто лечат подобным. — Я подумал, — сказал он, и тембр его голоса стал мягким, бархатистым, — что одно плохое представление не означает, что все остальные будут такими же**. Луна посмотрела на него с недоверием, а потом рассмеялась. Это был очень хороший момент для того, чтобы поймать ее пальцы и поднести их к губам. Ему нравилось, каким в такой момент становился ее взгляд. Луна кашлянула. — Так какое из этих мест — мое?.. — Любое. Пьеса действительно была неплоха — по крайней мере, Киллиан мог сделать такие выводы по обрывкам реплик, которые все же достигали его сознания. Он был поглощен совершенно другим зрелищем. Вместо того чтобы взирать на сцену, он разглядывал профиль Луны, ее волосы, уложенные в элегантную прическу, приоткрытую шею и — впрочем, воспитание джентельмена не позволяло ему опускать взгляд ниже. — Ты не смотришь на сцену, — заметила Луна, скосив на него глаза. — Я уже видел этот спектакль. — Тогда зачем... — Это был ближайший, — непринужденно ответил он, пожав плечом. — Да и постановка действительно хороша. La Princesse lointaine. Луна обернулась к нему. Со сцены доносились какие-то возгласы — слишком незначительные, чтобы привлечь внимание. Ее губы растянулись в улыбке — красивой, чуть насмешливой, такой, что захватывало дух. — «Ближайший»? Тебе так хотелось пригласить меня в театр? — Пригласить тебя, — деловито поправил Киллиан. Он усмехнулся, бросив короткий взгляд на сцену, а потом подался вперед, так, чтобы его губы оказались у самого ее уха. — А теперь мне хочется положить ладонь на твое умопомрачительное колено, так кстати выглядывающее из разреза твоего не менее умопомрачительного платья. — Не очень по-джентельменски. — Абсолютно нет. На короткое мгновение их взгляды встретились. Голоса, доносящиеся со сцены, превратились в неразличимый гул. — Но если ты кивнешь... Секунды тянулись медленно. Киллиан знал, видел это по искоркам в ее глазах — она нарочно тянет, дразнит, проверяет, и его самого завораживала эта игра. Луна медленно склонила голову к плечу, наблюдая за тем, как его взгляд скользит по ее лицу, то и дело задерживаясь на губах. — Ты пропустишь самое интересное, — выдохнул Киллиан, сдержанным жестом указав на сцену. Не снимая с лица хитрой улыбки, она повернулась. Мелисандра на сцене громко декламировала: Смотри, повсюду алые цветы, Все розы, розы красные повсюду. Тебя любить я вечно, вечно буду. Где лилии? Смотри! Их больше нет. Забыла я мечтаний бледный цвет Для красных роз, цветов любви безумной! Ее кивок мог бы показаться неуловимым, но — не для Киллиана, взглядом вбирающего каждое ее движение. Его прикосновение было осторожным, нежным — самыми кончиками пальцев, так, словно он снова спрашивал дозволения. Потом — увереннее. Накрыл узкой ладонью, мягко сжал, массируя, двинулся пальцами чуть выше, совсем немного, остановившись у только ему ведомой грани. — Это уже не колено, — с наигранным укором сообщила Луна. — Я знаю. Искушение слишком велико. Она снова повернулась, оставив сцену и разыгрывающуюся на ней драму без внимания. Киллиан не мог точно сказать, кто был первым: точно знал, что потянулся к ней, а ее ладонь заскользила по лацкану пиджака, но это был один короткий миг, вспышка перед глазами — и он уже держал ее на коленях, водил пальцами между ее лопаток, мысленно поблагодарив Господа за моду на платья с открытой спиной, и самозабвенно целовал ее губы, почти невинно, но непременно — с обещанием. — Ты точно не хочешь досмотреть спектакль? — с легкой хрипотцой в голосе спросил Киллиан, когда им наконец хватило сил оторваться друг от друга. — Ты же его уже видел. Вот и расскажешь, чем все закончилось. В полумраке зала ее глаза и губы блестели так маняще, что никаких возражений у Киллиана не осталось. Выходя из ложи, Киллиан все же обернулся — не столько взглянуть на сцену, сколько в зал. От ложи напротив блеснул бинокль. Сухонькая чопорная старушка, обнаружив, что ее заметили, отняла бинокль от глаз и поджала губы с видимым неодобрением. Прекрасно, подумал Киллиан, расплываясь в улыбке. Сплетни в высшем свете пополнятся еще одной. Не скрывая улыбки, он отправил неизвестной госпоже шутовской поклон. А затем развернулся, наклонился и коснулся губами открытого плеча Луны. Оставленный за спиной зал взорвался бурными аплодисментами.