Карминовый красный и сапфировый синий

За всю свою жизнь Эймонд никогда всерьез не влюблялся. У него были продолжительные увлечения, но едва ли это было похоже на то, о чем писали лирики. Женщины, так уж вышло, никогда не были главной его страстью. Они скорее были естественной частью происходящего. Почти само собой разумеющимся. Эймонд никогда не был одержим идеей найти ту единственную, с которой свяжет свою жизнь. К любви, воспетой поэтами, он всегда относился со здоровой порцией скептицизма. Был убежден, что так только честнее. Он ценил красоту и желал ее. Он хотел ласки и умел ее получить. Еще в юности он шел на компромиссы с истиной своей натурой, подыгрывал общепринятому порядку вещей. Флиртовал с девушками, потому что так делали все парни. Целовал чьи-то тонкие шеи, забирался ловкими пальцами за шелк и кружева. Это надолго стало естественной частью жизни. Очередные пассии появлялись не потому, что он терял рассудок от их красоты или благодетели. Ему казалось, что так принято и должно. Он находил в этом свои плюсы, и не сильно расстраивался, когда очередным отношениям приходил конец. Ни к кому из них он никогда не был всерьез привязан. Все, что когда-то было поистине ценного в его жизни, сейчас в его руках. Он может ощутить, как рвущейся прочь птахой, трепещет ее сердечко. Слышит ее дыхание и запах. Этот запах он теперь так глупо будет искать в других. С женщинами он теперь, вообще, будет не очень честен. Довольно быстро перестанет размениваться при этом на стыд. Он будет целовать чьи-то ключицы, думая о другой. Зарываясь носом в волосы на виске, будет искать там другой, слишком хорошо известный ему, запах. Иные из них будут это чувствовать. Он продолжит выжигать эту идею. Измором. Без нежности и без эмоций. Чертов брат. Отлично его описывает. Всегда им был. Не мальчишка, рожденный матерью, а подброшенная лесными фейри, нечисть. Во что он ее втянул?! Единственное хорошее, что было в его жизни. В их проклятой семейке. — Ты глупый, если думаешь, что я люблю тебя как брата! Ее слова вспарывают грудную клетку. Он грустно усмехается. Покорно отстраняется назад, чтобы посмотреть ей в глаза. — Ты куда большее. — легко соглашается он плохо слушающимся голосом, печально улыбаясь. И добавляет еще тише: — Но я все еще твой чертов брат. Еще в детстве у младших Таргариенов возник негласный уговор. Когда кто-то из них совершал что-то «незаконное», кто-то из них почти всегда ввязывался в это тоже. Это было по-детски наивной попыткой сказать: «Я на твоей стороне. Мы всегда заодно, я тебя не выдам.» Они и так никогда не выдавали секретов друг дружки. Каждый из них скорее бы взял вину на себя, чем сдал бы провинившегося взрослым. Но это надолго вошло у них в привычку. Стало своеобразным шифром или паролем. Подтверждением того, что они все еще на одной стороне. Что бы не случилось. Поэтому, когда Хелейна упоминает шанс отступить, принц Эймонд не сомневается ни мгновенья. Все это ужасно неправильно. Все это сродни тех жутких историй из старых книг об уродцах, порождённых на свет в семьях королей, которые пренебрегали правилами. Но сейчас он не может отступить. Не желает. [Просто не готов.] Сейчас он готов поверить, что он не человек. Не ее родной брат. Он дух леса, подброшенный Таргариенам в младенчестве, и сбежавший в леса при первой же возможности. Он касается ее губ куда смелее, чем это сделала она. Забывая обо всех правилах. Забывая, что он ее брат, принц и вообще человек. Это его способ показать ей, что он на ее стороне. Всегда был и всегда будет, чтобы она не сделала. Какую бы черту не перешла. Это его способ снять с нее вину за произошедшее. Переплюнуть и оказаться хуже, если нужно. Но все эти «хуже» звучат сейчас исключительно чужими голосами. Голосами тех, кого Эймонд никогда особо не желал слушать. То, что происходящее сейчас неправильно — лишь чьи-то чужие убеждения. Сейчас он не готов согласиться с ними ни умом, ни тем более сердцем. Его руки все еще на ее талии. Сейчас он не разомкнёт их даже если она попытается вырваться. Это сложно объяснить. Почти невозможно. Как одновременно они существуют в дюжине ипостасей сразу. Как Хелейна в одно и то же время может быть той, кого он помнит смешной, крошечной девчонкой, которая деловито вкладывала горячие пальчики в его мальчишескую ладонь, чтобы он сопровождал ее на прогулке по саду, и остроплечей девочкой-подростком, чью красоту он впервые отметил совсем по-иному. Эймонд подумал тогда о том, как она красива и мысленно попытался примерить ее красоту на кого-то другого. Кого-то, с кем он просто еще не знаком. И по какой-то нелепой иронии впредь он будет снова и снова встречать только Эймонд, с которой прежде не был знаком. Неожиданно легко быть одновременно старшим ее братом, переживающим за разбитое девичье сердце, и тем, кто теряет голову от этих линий ключиц и скул. Столько лет он был уверен, что пребывает в полном порядке. Но только в этом огне он способен наконец согреться. Только рядом с ней он по-настоящему жив. Ему кажется, что, если он разомкнёт эти объятья, кто-то из них исчезнет. Либо он тут же рассыпается на части, либо исчезнет Хелейна, оставив его в этой пустоте одного. Вместо всех слов он нежно целует ее в макушку. Это большее, что им доступно. Не доступно и это, будь они более разумны и трезвомыслящи. Но на беду или на удачу… Где-то на задворках сознания он еще убеждает себя, что это шалость двух не повзрослевших до конца детей. Порочная, но безобидная. Он торгуется сам с собой, убеждая, что это лучше, живого призрака, поселившегося в его гостиной. Цена за чудо воскрешения вполне приемлема. Он убеждает себя, что они смогут остановиться здесь. По эту сторону черты. Но Хелейна тут же озвучивает иную версию, и принц на мгновение честно пытается представить, могли бы ли они когда-то зайти Так далеко. Сейчас это кажется невозможным. Они оставят случившееся позади и продолжат жить дальше. Они уже проделывали нечто подобное однажды. — Значит мне не следует этого больше делать. — выдыхает он шепотом в ее макушку. Выходит почти весело. Он подносит руку Хелейны к своим губам и целует ее ладонь. После он прижимает ее руку к собственной груди, туда, где под рубашкой в подтверждение его слов ровно бьется сердце. — Тебе не о чем волноваться. — серьёзно произносит он. Это ответ на все сразу. На все ее опасения, высказанные и нет. На то, что привело ее в этот дом полгода назад. И на то, что сегодня здесь произошло. Это только его — ему не нравится слово Вина — ответственность. И если однажды кому-то придётся за это ответить, это тоже будет он. будто забыла о том, что произошло, когда она впервые пришла сюда. Пламя в камине продолжало потрескивать, дождь уже редкими каплями барабанил по карнизу, а Хелейна вместо ответа снова припала поцелуем к его губам и целовала жадно пьянея как от вина. Теперь-то она запустила пальчики в белоснежные спутанные волосы брата, сняв повязку с его глаза. Это был ее жест, ее способ показать, что они равны, что она в отличие от его женщин не боится видать его настоящим. Насытившись долгим поцелуем младшая Таргариен выскользнула из объятий брата и теперь стоя посреди покоев смотрела прямо и почти с вызовом. — не хочу, чтобы ты был мне братом. Я хочу любить тебя как женщина, хочу, чтобы ты видел во мне не девочку с которой рос. Пусть братьями будут Эйгон и Дейрон. У них это хорошо выходит, а ты другой. Ты всегда был другим, и я тоже. Посмотри на меня, посмотри хорошенько, принц. Разве ты видишь перед собой сестру? Разве ты бы позволил мне поцеловать тебя так, если б я была тебе сестрой, а? Принцесса повернулась, закрыла тяжелую дубовую дверь в покои принца будто вспомнив, что все это время она была открыта и вновь обернувшись лицом к брату высвободила бледные плечи из платья все еще и сама не веря тому, что говорит и делает, дыхание выдавало ее и тем не менее всадница Пламенной мечты старалась держаться спокойно, лишь щеки выдавали смущение смешанное с чем то необъяснимо большим. С чувством, которое она не могла себе объяснить и которое объяснений не требовало. Сейчас женщина стояла перед тем, кого любила и чьей любви хотела не меньше. Платье ее по шёлковой нежно-розовой кружевной сорочке спустилось до талии, а мурашки, промчавшиеся куда-то вниз вызвали гусиную кожу. — это не потому что я изменилась. Я всегда была такой. Всегда хотела признать, что ты мне больше, чем брат. Запомни все хорошенько. Мы не знаем, что нас ждет в будущем, но…но запомни меня не сестрой. Хелейне не нравилось, что это звучало как просьба. Будто она одинока, безумна и потому стоит перед мужчиной как нимфа, сошедшая с пьедестала. Но она говорила правду, говорила о чувствах. Мысли о ненавистном ей браке куда-то исчезли и не ранили. Она снова первая, снова спускает курок выпуская невидимые глазам человека пули, которые ранят их обоих. Теперь уже у ее прекрасного старшего брата точно не будет пути назад. Теперь эта картина с горящей от смущения и полуобнажённой сестры будет стоять у него в памяти даже если он отступится. Теперь и она не сможет смотреть на него как на брата, держать его за руку, висеть на шее, прижиматься к щеке без мысли о том, что стояла перед ним беззащитная. Сердце готово было вырваться и вывалиться горячим куском на ковер. принцесса сжимала подол платья преодолевая смущение и сгорая, тлея. Взгляд ее блуждал по его лицу, губам, взгляду. Раньше принцесса Таргариен не позволила бы себе подобного. Не признайся она в том, что тоже испытывает к Эймонду чувства, то не допустила б то, чтобы он видел ее такой. Смущённо запиралась б, просила подождать, бросала бы подушку, но сейчас она была другой. Ей как любопытной Пандоре открылась тайна чувств. Вот почему она напоминала ему о том, что бывала в его покоях пока его не было, вот из-за чего отпускала колкие замечания по поводу встреч с проститутками, вот из-за чего переставала дышать, когда одноглазый принц убирал из ее волос шпильки или веточки, когда они были одни. В этот момент Эймонда не покидает смутное чувство, что все это не по-настоящему. Что все, что происходит здесь и сейчас, невсерьез. Не идет в счет жизни и принятых решений. Не имеет будущего. Такое уже случалось с ним прежде. Так он принимал самые безумные и не всегда верные решения. В состоянии какой-то иступленной эйфории, в которой ты не думаешь о последствиях, правильности или неправильности своих поступков. Не знаешь и не помнишь о существовании морали и норм поведения. Просто поддаешься самому первому порыву. В этом состоянии не существует Завтра. Не существует возможных последствий и раскаяний о содеянном. Последние крохи здравого смысла пульсируют где-то в районе затылка в своей предсмертной агонии. Он старше. Он должен быть мудрее. Хладнокровнее. Он должен оберегать ее. Защищать. От всего, и, если понадобиться, от самого себя. Это лето и так не оставило от нее почти ничего. Что, если все это — лишь продолжение агонии?! Еще один акт саморазрушения. Стихийное бедствие, что поглощает само себя, все остальное – лишь сопутствующий ущерб. Обидненько даже как-то. Но что насчет Него?! В Его жизни не приключалось достойных драм. Что толкнуло Его принять происходящее как должное?! Будем честны, все началось давно. Задолго до этого лета и этого года. Задолго до того проклятого сада. Все это следствие, а не причины. Сердце стучит слишком громко. Кто из них обманывает себя? Хелейна, которая хочет заглушить другую боль, или Он, который все еще убеждает себя в том, что все это невсерьез?! Показалось и придумалось. Детская шалость, о которой они никому не расскажут. У самого разве что ноги не подкашиваются от ее прикосновений. Охотник сам угодил в ловушку. Целым уже не выбраться. Никому. Удивительно, какой властью над ним она обладает. Принц никогда не церемонится со своими женщинами. Не потакает капризам, не теряет головы. Но одной ей не может противостоять. Легкие горят огнем. Все, что он может, это с тихой усмешкой слабо покачать головой в самом несостоятельном и неубедительном своем протесте. Все это – форменное безумие. Он не станет монахом, чтобы украдкой от всех принадлежать Ей. Быть может, не станет принадлежать никому. Но не ради того, чтобы… Облачко ее горячего дыхания тает на губах. Ему кажется, что сейчас сюда кто-нибудь непременно ворвется. Хотя он отлично знает, что это невозможно. Это уже дрянная традиция. В этот раз в груди его все же зреет тихий бунт. Он заметно протрезвел от этого, застигшего их сегодня врасплох, наваждения. Но недостаточно, чтобы остановить ее. Если ты хотел быть старше и мудрее, сейчас самое время. Но огонь из легких стекает вниз. Его Хелейна отдаляется на несколько шагов. Откатывается словно волна от берега, кажется, можно даже звук этот услышать. Принц больше не выглядит застигнутым врасплох. Выглядит скорее внезапно очень серьезным. Смысл сказанного ею он понимает с опозданием. Зато отлично знает, что она делает и зачем, когда Хелейна берется избавляться от платья. У него сводит нутро. Хотел бы он сейчас остаться невозмутимым и равнодушным, но живот его наливается раскаленным свинцом. Это просто смешно. Он же не неопытный подросток-гимназист, что почти теряет сознание при виде обнаженных девичьих ребер и бедер. Взгляд его жадно хватается за линию белого плеча, за тонкую нить бретельки, удерживающую последнюю защиту из тонких шелков, который не в состоянии ничего скрыть. Их разделяет несколько футов, но Эймонду кажется, что он слышит запах ее кожи. Ощущает на губах ее вкус. Чувствует ее под своими пальцами даже на расстоянии. Хелейна будто отлично понимает, что делает. Будто это все изначально есть в ней, будто она с рождения обучена тому, что необходимо знать женщине, чтобы заставить мужчину приклониться. Ее образ выжигается где-то на его сетчатке. На короткое мгновенье одна мысль затмевает все остальное. Сколько еще? Сколько их было?! Других. [До него.] Тех, кто нетерпеливо пробирался сквозь препоны из сатина и лент. Тех, кто оставлял свои следы на этой коже. Тех, кто сотворил с ней то, что привело ее сюда. Его разрывает между желанием преодолеть, разделяющее их, расстояние, и тем, чтобы озвучить свой вопрос вслух. Эймонд может представить, как молча выйдет из покоев. Оставит ее одну, додумывать жуткие версии о том, что ее отвергли. Снова. Все это ужасно нечестно. По отношению к ним обоим. Он наступает на горло своей ревности. Делает несколько шагов навстречу. Кажется, он может слышать, как колотится ее сердце. Его собственное вместе с разумом уже утратили всякий контроль. Взгляд его затуманивается задумчивостью. Он бездумно рисует им маршруты и линии на этом нежном шелке. Принц Эймонд осторожно прикасается к ткани платья в дюйме от ее бледных пальцев, что так безжалостно сминают материю. В мыслях мужчина представляет, как касается губами ее плеча. Оставляет поцелуи на шее, ключицах, спускается ниже. Он почти может ощутить под собственной рукой изгиб девичей талии за этим шелком. Видит, словно со стороны, как опускается перед ней на колени и прячет лицо в этих складках внизу горячего живота. Но вместо всего этого последние крохи самоконтроля гонят его прочь. — Оденься. Здесь холодно. — заботливо произносит он не своим голосом, рассыпаясь внутри на части. И срывается прочь. Если комнату он покидает довольно спокойно, по крайней мере делает вид, на лестнице он почти переходит на бег. Какое позорное бегство. Он мог бы остаться. Мог сыграть это равнодушие до конца. Так бы он поступил, будь на месте Хелейны кто-то другой. Но Эймонд снова бежит. От всего сразу. Хелейна отмечет его усмешку, сейчас она еще милее, чем раньше, но что-то в ней не то. Что-то на что она и так знает ответ. Знает, но боится признаться в том, что права, что предчувствие не обманывает. Уже поздно. Ей нельзя отступать, она сделала свой выбор, свой шаг и не жалела о нем. женщина замечает каким серьёзным стал Эймонд, как изменился его взгляд, как участилось дыхание, как он отводит взгляд цепляясь за соломинки в виде плеч, шелка сорочки. Он выглядел как утопающий, который режет руки о скалы пытаясь выбраться. Смотреть на это было больно и мучительно. Таргариен младшая не удерживает глубокого дыхания. Сердце ее то падает вниз, то снова взлетает куда-то к самому горлу. Мурашки покрыли кожу. Время будто застыло. Каждое движение казалось ей безумно медленным, не реальным. Она закусывает пересохшую и потрескавшуюся нижнюю губу смотря прямо будто подтверждая свою решимость, подчёркивая, что не лгала. Хелейна уже не глупая девочка, она ощущает, видит усилия, которые прикладывает Эймонд, чтобы смотреть на нее такую. Внутри она задаётся вопросом о том, что он думает? Что сейчас занимает его, когда она стоит перед ним вот такая? От этих мыслей у нее кружиться голова, она забывает как дышать, когда Эймонд сокращает между ними расстояние. Ей кажется, нет. Она уверена в том, что сейчас ее сердце выломает ребра, а сама она потеряет голову. Ей немного страшно от смущения, щеки горят огнем, глаза бессовестно выдают ее чувства и желания. Когда она стала такой? В какой момент "испортилась" и перестала быть его сестренкой, которую он нежно любил и оберегал? Все эти вопросы исчезают, когда он останавливает ее за секунду до того, как он не сможет сам остановиться и станет как она. — «Оденься. Здесь холодно». — заботливо звучит его приговор, и земля уходит у нее из-под ног. Заботливый тон не смягчил его, а лишь сделал только хуже. Хелейна почувствовала, как задрожали ее колени, как она вдруг стала совсем беспомощной. Принцесса смотрела на брата, которому призналась в чувствах, чьи губы пожрала без стыда и смущения в поцелуе. Теперь она стояла перед ним как девочка, которую застали за чем-то постыдным и наказали. Несчастная бретель беспомощно спустилась с плеча и Таргариен спешно прикрыла грудь руками. Она так и застыла с вопросом. который не смела задать. Если бы она открыла рот, если б позволила себе спросить, что что крутилось у нее в голове, то из глаз бы хлынули горячие солёные крупные слезы. — Со мной что-то не так? Я недостаточно хороша и для тебя, Эймонд? Или все дело лишь в том, что я твоя сестра? Может это потому, что я звучала так будто умоляю тебя? — крутилось в голове у девушки. Она поёжилась скорее от стыда. Блондинка не останавливает брата даже тогда, когда он поворачивается к ней спиной. Она лишь шумно дышит, стараясь набрать в грудь больше воздуха, но его не хватает. Хелейна не сходит с места даже тогда, когда принц совершенно спокойно покидает комнату будто ничего не случилось, будто не было поцелуя, будто она не стояла перед ним вот так, будто и он не признавал, что любит в ней не сестру. — Солгал Жужжало где-то и пронзало острым жалом да так, что хотелось кричать. Оцепенение, охватившее ее ранее отступает и Хелейна Таргариен опускается на ковер. Она словно в бреду разбивает лампу и ложиться клубочком в сброшенное ранее платье. Она оправила сорочку прикрыв грудь, но лежала, обняв колени. Сначала она горько плакала, жалела себя, пальцем вырисовывая маслянистые узоры на ковре. Ей было смешно от всей этой ситуации. Она не знала сколько прошло времени, но поднялась и собрала платье и надела его. Стоя перед зеркалом ей показалось, что все это уже было с ней. Точно. Все почти как в детстве, когда Эймонд уезжал, когда их застукала мать. Теперь на нее взирала пустота и кровоточащая рана внутри. Теперь она точно решила. Она скажет: «Да» Эйгону даже если будет ошибка всей ее жизни, но терять ей нечего.