Shadowhunters

Под утро никому не было дела до эмоций и каких-либо выяснений отношений, так как время тянулось, а её не было много. Феликс осознал, что ему нужно брать ответственность за все жертвы, на которые пошли ради него его друзья и Чанбин, но он не знал, как начать разговор. Хаджун ясно дал понять, что изгоняет из Института Чана и его команду, и как бы все его ни успокаивали, ни твердили, как он должен себя вести или чувствовать, Феликс знал лишь то, что он в абсолютном замешательстве. Он пытался понять, свыкнуться или смириться с тем, что ему подкинула жизнь, но он не мог просто взять и начать всё с чистого листа. Ему было обидно и стыдно за всё, что случилось, а ещё он начал чувствовать вину за своё существование и ничего не мог с этим поделать. На крыше Института легко было думать. Он не так давно пробрался сюда, но успел полюбить это место. Солнечные лучи уже пробрались до Феликса, но он ни разу не прищурил глаза. Это было так странно — что он никогда не замечал, что солнце не слепит ему глаза. Феликс почему-то стал улыбаться, и его улыбка была ярче солнца. Он не замечал, каким ярким он был и как умел греть. Он весь был зацелованный солнцем и в один момент не стал замечать, что сам им стал. Он-то не заметил, но кое-кто не упускал ни минуты, чтобы быть рядом. Чанбин был ослеплён. Он никогда не был чувственным человеком, но после появления Феликса в его жизни он стал много чувствовать. Он был полон этими чувствами и ничуть не сомневался в них. Феликс определённо и безоговорочно нравился Чанбину. Он, казалось, светился изнутри. Иногда Чанбин ловил себя на том, что просто смотрит на него — не говорит, не думает, просто смотрит. Как будто в этом взгляде и был весь смысл. Они редко говорили об этом вслух. Всё было в мелочах — в том, как Феликс поправлял капюшон Чанбину, когда начинал дуть ветер; в том, как Чанбин приносил ему кофе ровно таким, каким он любил, даже если сам ненавидел этот вкус. Они слишком быстро спелись, и в этом было всё, что нужно человеку, чтобы ощущать себя счастливым. Феликс сидел на краю крыши, свесив ноги вниз, и Чанбин вдруг понял — он бы мог провести так вечность. Просто рядом. Просто смотря на него. И, может быть, однажды он всё-таки скажет. А может — Феликс уже и так знает. «Ты даже не стараешься», — подумал он с какой-то странной нежностью. Феликс просто сидел, ничего не делал и просто улыбался. Всё просто. Всё… кроме того, что происходило с Чанбином. Он всегда был один. Это не вызывало вопросов — так было правильно. Так безопаснее. Быть строгим, быть крепким, быть понятным — даже если это была всего лишь маска, которую он привык считать собой. Но рядом с Феликсом — всё менялось. Он не знал, как быть. Он не умел быть мягким, не умел быть тёплым. Не умел… но с Феликсом не надо было уметь. Это просто происходило. Он был как дом, которого у Чанбина никогда не было. Чанбин был так увлечён, что даже не заметил, с какого момента Феликс начал смотреть на него с улыбкой и с горящими глазами. Красивый. Он быстро перебрался с крыши в комнату через окно, взял за руку Чанбина и потащил его с собой обратно. Чанбин был не против. Он пошёл бы с Феликсом хоть на край света, если он будет вот так держать его за руку. — Смотри, как я умею, хён. Феликс улыбался на все тридцать два, и Чанбин понимал, что он счастлив. Пусть на данный момент у них большие проблемы, пусть мир, в котором они все жили, рушится, но Феликс улыбался, и Чанбину это, мягко говоря, нравилось. — Я слегка… не понимаю. — Я могу смотреть на солнце, и у меня не болят глаза! Круто, да? — Потому что ты и есть солнце. Тот шар, что на небе горит, ослеплён тобой. У Феликса неожиданно пропала улыбка с лица, уступая место румянцу на щеках, и улыбался уже Чанбин. Феликс мог бы поклясться, что старший явно усмехается над ним, но внутри все эмоции разом закипели, и его руна снова начала пульсировать. — Чёрт. Чанбин резко притянул к себе младшего, чтобы скрыть от посторонних глаз — и, что уж греха таить, ему было жизненно необходимо быть ближе к Феликсу. И тогда руна начала гореть ещё сильнее. — Тебе больно, когда это происходит? — Сейчас нет, но когда я испытываю волнение или нервничаю — тогда болит. — А сейчас? Что ты испытываешь? Феликс поднял глаза, встречаясь с пепельно-серыми глазами, и, кажется, затаил дыхание. Глаза Чанбина умели привлекать к себе внимание. — Не знаю, — тихо сказал он. — Просто странное ощущение. Чанбин не ответил сразу. Он смотрел на него внимательно, сверху вниз, будто пытался что-то прочитать между строк. — Но не больно? — уточнил он. Феликс покачал головой. Чанбин слишком близко к нему. Ему не было больно, но определённо что-то внутри умоляло не прекращать. — Нет. Я должен научиться контролировать себя. Молчание между ними растянулось, но не было тягостным. Оно было наполнено чем-то, что оба не решались озвучить. — Тогда скажи, если станет больно, — наконец произнёс Чанбин, убирая ладонь от плеча младшего чуть медленнее, чем следовало. — Или если станет… слишком. Феликс кивнул, опуская взгляд. Он снова едва заметно улыбался. — Хорошо. Их разговор завершился сам собой, как и начинался. Но пульсация руны под кожей у Феликса не исчезла. Она осталась — тихим напоминанием о том, что что-то внутри него всё же изменилось. Отрицать это было бессмысленно. Руна горела каждый раз, когда Чанбин был рядом, и это не могло остаться незамеченным. Но об этом Феликс подумает чуть позже, когда соберётся с мыслями. — Мы уже должны идти. Ребята ждут внизу, — сказал Чанбин, оглядываясь по сторонам. — Мне так стыдно, хён… — тихо начал Феликс. — Из-за меня столько всего произошло… Я не знаю, как отблагодарить вас. — Это был наш выбор, Феликс. И времени на сожаления у нас нет, — Чанбин говорил быстро, напряжённо. — Если мы не уйдём сейчас, нам уже не дадут уйти. — О чём ты? Как мне помнится, ты говорил, что вы пахали днями и ночами, чтобы оказаться в числе лучших охотников. Чана уволили, и вас тоже. Как это может быть лучше? — Потому что теперь нас не держат в системе, которая нас погубила бы, — отрезал Чанбин. — Мы думали, что служим делу. А по факту были пешками. После всего, что случилось с тобой, глаза открылись. Поздно, но открылись. Феликс медленно кивнул, но голос его всё ещё дрожал: — А если дальше будет только хуже? — Тогда мы справимся вместе. Мы уже сделали выбор. Ты с нами — и этого достаточно. — Спасибо, хён… — одними губами прошептал Феликс. — Пошли, уже пора. И постарайся больше не думать, что ты — наша ошибка. Феликс глубоко вздохнул и последовал за старшим. Времени и вправду не было. Внизу было слишком шумно и несвойственно для Института в такую рань — людно. Всем было ясно, что такая шумиха поднялась из-за того, чтобы посмотреть, как они уйдут. Кто-то пришёл злорадствовать, кому-то было интересно, а кто-то по-настоящему жалел о произошедшем. Чан, Минхо и Чонин уже стояли со своими вещами и выглядели устало. Чан стоял немного впереди остальных, сжав лямки рюкзака до побелевших пальцев. Он не смотрел ни на кого — взгляд был устремлён куда-то поверх голов, туда, где заканчивались стены Института и начиналось небо. Минхо стоял неподвижно, руки в карманах, губы сжаты в тонкую линию. Он не давал эмоциям вырваться наружу, но каждый, кто хоть раз сталкивался с ним в бою, знал — именно это молчание было самым опасным. Чонин нервно переложил сумку с одного плеча на другое, затем снова вернул её обратно. Его глаза метались — он ловил взгляды толпы, будто выискивая хоть одно знакомое, сочувствующее лицо. И почти сразу пожалел об этом. В этих взглядах не было утешения. Там было всё: осуждение, страх, интерес… но не поддержка. Толпа стояла полукругом, как на представлении. Кто-то шептался, кто-то снимал на телефон, кто-то просто наблюдал с прищуром. Феликс чувствовал вину. Он не мог смотреть, как из-за него они теряют всё, к чему стремились всю жизнь. Но он знал, что Чанбин отчасти был прав, и этот выбор касался их всех. — Готовы? — тихо спросил Чан, не поворачивая голову. Никто не ответил. Но никто и не остановился. Они двинулись вперёд — мимо дверей, в которых ещё недавно жили, тренировались, любили. Мимо людей, с которыми сражались плечом к плечу. Мимо системы, которая отвернулась от них ради страха перед небесами. И в этот момент, когда первые шаги отозвались эхом в холодном утреннем воздухе, каждый из них знал, что назад пути уже нет. — Куда теперь? — спросил Феликс у товарищей, которые как будто выпали из реальности. — Сокджин согласился приютить нас на время. Поедем к нему, — ответил Минхо, который особо не разделял сентименты, в отличие от остальных. — Точнее Сынмин. Нам нужно как можно скорее собрать союзников и понять, что делать дальше. Отсутствие Сокджина нам вообще не на руку. Минхо был прав. Они уходили из дома без какого-либо плана, и надо было что-то придумать — желательно быстро. Все были в меру напряжены, потому что то, что сказал вчера Сокджин, было действительно серьёзно. — Что-то мне подсказывает, что грядут серьёзные перемены, нам нельзя расслабляться. Особенно сейчас, когда нас тупо оставили ни с чем. Чан знал, что перемены будут, и, к сожалению, не в лучшую сторону. Феликс был напряжён, но каждый раз, глядя на Чанбина, вспоминал его слова и успокаивал себя тем, что сможет быть полезным. — Ладно, ребят! — вдруг воскликнул Чонин нарочито бодро. — Я понимаю, что все на взводе, но у нас ведь есть повод… отпраздновать сепарацию. Может, устроим вечеринку? Заодно соберём союзников. Предложение прозвучало так нелепо, что повисла пауза. Но хуже всего было то, что Чанбин — тот, кто обычно стоял за дисциплину — вдруг усмехнулся и пожал плечами. — А почему бы и нет? Нам нужно сбросить напряжение, — говоря это, Чанбин опустил последнюю сумку в багажник и хлопнул её, следовательно усаживаясь на пассажирское сиденье впереди рядом с Чаном. Он никогда не понимал, зачем нужны законы, если даже их создатели не соблюдают правила. А что касалось Чонина… он выглядел плохо. Не просто усталым — бледным, нервным. Его смех прозвучал неестественно, будто сорвался сам по себе, не в попад. Он теребил пальцы, потом волосы, потом снова пальцы. Чан прищурился, наблюдая за ним в зеркало заднего вида. — Что с тобой происходит? Ты здоров? Его голос был ровным, но резал воздух, как нож. Чонин вздрогнул. На мгновение — будто перестал дышать. — Всё нормально, — ответил он слишком быстро. — Просто… долго не спал. Адреналин, вы же знаете. — Это не адреналин, — тихо сказал Чан. — Это что-то другое. Мы тоже долго не спали, но ты… — Чан… он просто устал. Не стоит разводить драму. Да и идея неплохая. Все, кто решат заполнить наши ряды, если решат, придут в бар Сокджина. Тогда и поймём, что делать, — сказал Минхо. — А как на это отреагирует сам Сокджин? — переспросил Феликс. — Мы ставим под угрозу его территорию. Его людей. Минхо пожал плечами, но его лицо оставалось серьёзным. — Сокджин давно живёт на грани. Он не дурак — понимает, во что ввязывается. А может, даже ждал чего-то подобного. Ему не впервой укрывать тех, кто вне системы. — Это не “вне системы”, — мрачно заметил Чанбин. — Это вне всего. Нас изгнали, хотите вы или нет, и мы должны понимать, что общество реагирует на изгоев как на демонов. Он замолчал, потому что Чонин снова засмеялся. Слишком резко, слишком громко. Будто засмеялся не он, а кто-то внутри него. — Всё нормально, — повторил Чонин, но его голос дрожал. — Вы просто мните слишком много. Я справлюсь. Я… — Ты разваливаешься, — прошептал Чан. — Прямо на глазах. Чонин и не стал спорить. С ним что-то происходило, и уже как третий день он не мог ни есть, ни спать, ни думать здраво. Сигареты не помогали, но тягу к ним Чонин никогда не испытывал. Очевидно, он не был в себе, и всё это очень чётко ощущали, в особенности Феликс. Он помнил, как промыл рану от укуса, но не был уверен, что дело в этом. Может, Чонин просто был не в себе из-за того, что случилось. Да ещё и Рэйн исчез, и от него не было никаких новостей. Дальше уже все сидели тихо. До крепости верховного мага ехать было не так уж и много, но и мыслить здраво было тяжело, учитывая усталость и нежелание сталкиваться с кем-то. Было слишком много нерешённых вопросов, с которыми нужно было разобраться. Феликс внезапно ощутил волнение — и на этот раз слишком сильное, чтобы игнорировать. Какое-то чувство не давало ему покоя, но серые глаза, направленные на него, отгоняли все мрачные мысли — хоть на время, но отгоняли. Доехали они без лишних разговоров из-за усталости. Когда на горизонте вспыхнули неоновые огни бара Сокджина, Феликс улыбался от осознания того, что будет жить с Джисоном, который, кстати, стоял у входа вместе с Сынмином. Маги встретили охотников с гостеприимством. Воздух у входа в бар был плотным от магии — сдержанной, но ощутимой, как тихое гудение под кожей, как предубеждение. Первым к ним вышел Джисон — нетерпеливый, усталый, с волнением за друга не мог никак угомониться. Рядом, чуть позади, стоял Сынмин — сдержанный, но внимательный. Ким был угрюмый, но не подавал виду. Как только Феликс выскочил из машины, его лицо просветлело. Он не стал ждать — сразу бросился к Джисону и обнял его. Без слов, как делал это всегда, и на минуту почувствовал, что дома. — Я скучал, — пробормотал Феликс, уткнувшись в его плечо. — А я-то как скучал, — усмехнулся Джисон, обнимая друга ещё крепче. — Ты в порядке, Ликси? Феликс кивнул, но не отпустил Джисона из крепких объятий. Он каждой клеточкой ощущал, как магия папы окутывает его, как распознаёт в нём своего чадо, и от этого становилось не по себе. Как же он соскучился по родителям и по Джисону. Сзади Чанбин резко выдохнул и, не сдержавшись, буркнул: — Вы вчера виделись! Чан бросил на него косой взгляд, но ничего не сказал. Минхо просто хмыкнул, расправляя плечи. Ревность Чанбина — зрелище редкое. Чонин вышел последним — медленно, будто через вязкий воздух. Его шаги были неуверенными, взгляд — рассеянным. Он заметил Джисона, но не сделал и шага в его сторону. Вместо этого остановился рядом с Чанбином, машинально зацепившись пальцами за его рукав. Сынмин бросил короткий взгляд на Чонина, на секунду нахмурился, но промолчал. — Заходите, — наконец сказал Джисон. — Здесь безопасно. Пока. Маги расступились, впуская их внутрь. На пороге Феликс обернулся и посмотрел на Чанбина. Улыбнулся ему — тихо, по-своему. Чанбин отвёл взгляд, но не смог скрыть лёгкой улыбки в ответ. Кажется, им будет очень весело ужиться вместе. Уже внутри Сынмин приостановил гостей, дабы ознакомить их с правилами. Раз уж у изгнанников теперь нет никаких союзников, кроме магов, им придётся как-то ужиться вместе. Не то чтобы от этого не будет проблем, потому что остальные маги были против такого решения Сокджина. Но всё же решение было принято, и сейчас имеется то, что имеется. — Так, ребятки, правила у нас не жёсткие, но всё же некоторые имеются. — Да, конечно! Мы благодарны вам за помощь и, думаю, мы сможем выйти на компромисс, — сказал Чан за своих, за что Сынмин положительно кивнул. — Первое правило, — начал он, — не лезьте в наши дела. Магические ритуалы, артефакты, внутренние конфликты — всё это вас не касается. Пока вы здесь — вы гости. Даже если останетесь надолго. Минхо хмыкнул, но ничего не сказал. Он обещал, что будет проявлять терпение. — Второе, — продолжал Сынмин, — передвижение по Дому ограничено. Некоторые зоны закрыты не потому, что мы вам не доверяем, а потому что они опасны. Если хотите что-то исследовать — сначала спросите. Мы не против, но нам всем лучше остаться живыми. — Поняли, — коротко ответил Чан, скрестив руки на груди. — Это всё? — Третье и последнее, — Сынмин сделал паузу, будто проверяя, слушают ли. — Не пытайтесь использовать магию. Здесь всё отслеживается. Вы нарушите баланс — и дом сам вас выплюнет. Или что похуже. Это правило в особенности касается Феликса. Если будешь сиять как вчера, у нас могут быть проблемы. Феликс кивнул, взгляд его был спокойным, почти отстранённым. Он стоял чуть в стороне от остальных, но напряжение в плечах выдавало — он слушал каждое слово. — Мы поняли, — повторил Чан. — Мы не ищем врагов. Сынмин на секунду задержал на нём взгляд, как будто что-то пытался прочитать. — Тогда добро пожаловать, изгнанники, — медленно произнёс он. — Не обижайтесь, если кто-то из нас будет смотреть косо. Маги к вам должны привыкнуть. Тишина повисла в воздухе. Чанбин чуть наклонил голову, глаза его сверкнули. — А как Феликс может контролировать свои силы? Ты же понимаешь, что то, что ты требуешь, неразумно. — Понимаю. Но в нашем доме, как я уже сказал, хранятся артефакты, которые могут активироваться при малейшем нарушении баланса. Более конкретно вам объяснит Джин, когда вернётся. Феликс вздохнул, слегка опустив голову, словно на мгновение сжавшись внутрь себя. Его силы всё ещё жили в нём, дышали, пульсировали под кожей, и он чувствовал их, как постоянное, неумолимое напоминание о том, кем он стал. — Я постараюсь, — тихо сказал он, не поднимая взгляда. — Но я не обещаю, что смогу сдерживаться всегда. Особенно если… если будет угроза. Сынмин посмотрел на него дольше, чем на остальных. Не враждебно, но оценивающе, будто бы взвешивал не только слова, но и воздух между ними. — Именно поэтому ты не останешься без присмотра, — произнёс он спокойно. — Кто-то из наших будет рядом, пока мы не будем уверены, что твоё присутствие безопасно. Для всех. Минхо раздражённо выдохнул, но промолчал. Чанбин напрягся, но Чан положил руку ему на плечо — жест немой поддержки и напоминание, что сейчас не время. — Мы поняли, — повторил лидер. — Пока не вернётся Джин, мы будем следовать твоим указаниям. Но, Сынмин… — он задержал взгляд, — тебе тоже придётся пойти на уступки. Мы не враги. — Я это уже понял, — кивнул маг. — Но Дом — не то место, где можно действовать только сердцем. Здесь каждое слово, каждый шаг может стать последним. Вы, как никто другой, знаете об этом. И да, это было так. Каждый понимал настороженность магов по поводу пополнения. — А где Джин? Если это не секрет. Сынмин помрачнел от вопроса Минхо, и от былой уверенности ничего не осталось. Если бы он только знал, где он… Но Сынмин, к сожалению, не знал. После вчерашнего Ким исчез, и по кодексу и данному обещанию Сынмин занял его место как зам. Но его мания ощущалась, и это всё, что сейчас имело значение. Он развернулся, и на этот раз шаг его был мягче. Гостей он теперь не вёл — они должны были сами идти за ним, осмысленно, по собственной воле. В глубине коридора пульсировала мягкая фиолетовая подсветка, и воздух стал гуще — с примесью магии, с запахом трав, пепла и чего-то старинного, почти забытого. Сзади послышался голос Джисона: — Добро пожаловать домой, да? Никто не ответил. Но кто-то, возможно, подумал — может быть. — Джисон покажет вам ваши комнаты. Если будут какие-то вопросы — обращайтесь. Сынмин удалился, оставив Хана с охотниками и лучшим другом, и ушёл дальше по коридору. Нужно было найти Сокджина как можно скорее. Джисон тоже был обеспокоен, но ничего толком не понимал. Он знал, что всё это связано с тем типом, с кем он столкнулся, и, походу, этот тип и есть дядя Феликса. — Он всегда такой дёрганный? — вопрос от Чонина вывел Джисона из раздумий, и он понял, что должен держать себя в руках в такой ситуации. — Сынмин? Он просто очень любит порядок. Он не говорил всё со зла, просто, сами понимаете… — Да! А ты здорово ужился здесь, примитивный. Не ожидал. — Ты весьма дружелюбен, Чанбин, я ужасно удивлён твоими манерами. — Так ладно! Где мы будем жить? У меня уже башка кипит от вас, я не вывожу. Чонин прошёлся вперёд очень быстро, как будто спешил побыть один, и успел осматриваться. Особняк Сокджина был потрясающим. Всё было очень хорошо обустроено, со вкусом. И если Чонин смог игнорировать косые взгляды друзей, которые никак не могли понять, что с ним творится, он, безусловно, не мог пройти мимо своей шикарной комнаты. — Да ты шутишь, Джисони~ Радостно воскликнул Чонин. — Он будет жить тут один? — переспросил Минхо, заходя следом и оглядываясь. — Серьёзно? Комната была больше, чем он ожидал. Высокий потолок, огромное окно, затянутое полупрозрачной тканью, ковры, мягкий свет, книги на полках — уют, граничащий с роскошью. Здесь пахло лавандой и чем-то ещё — древним, благородным. — Сокджин уважает свой пол, — пожал плечами Джисон, но в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Он заботится о тех, кто у него под крылом. Особенно если этот кто-то — тоже омега. Чанбин покачал головой: — Никогда не думал, что мы доживём до дня, когда Чонин будет спать в шелках, а не с ножом под подушкой и одним одеялом на четверых. — Ну да, после нашего скромного института такого мы явно не ожидали. Продолжил Чан. — Но раз уж мы альфы, надеяться на большее нам нельзя. — Остальные комнаты в следующем коридоре, — мягко ответил Джисон. — Разбирайтесь, кто с кем. Но я подумал, что Ликси будет поспокойнее со мной. — Я думал, ты не скажешь этого. Как в старые добрые времена? — Конечно, детка. Мои объятия в твоём распоряжении. Ты же знаешь. Феликс даже не попытался скрыть свою ослепительную улыбку. Уж слишком он любит Джисона, чтобы думать о приличии. Хан — единственный, кто у него остался, и, если даже прозвучит эгоистично, он рад, что жизнь дала возможность Хану остаться в его мире. — Может, вам не стоит так рисковать? Мало ли что может с этим примитивным случиться. — Этот примитивный, если ты не заметил, уже давно не примитивный. Минхо ловит Чанбина на месте преступления, и отступать уже не было никакого смысла. Со Чанбин влип по полной программе и даже отрицать это не будет. — Что не так, хён? Думаешь, я могу навредить Джисону? Феликс говорил это с таким лицом, что Чанбин готов был ударить себя по морде из-за своих необдуманных слов, которые, как оказалось, задели младшего. — Не думаю, что Чанбин говорил это со зла, Ликси. Он просто очень сильно тебя… — Хочет уберечь! Чанбин затыкает Джисона, не дав окончить предложение, и понял, каким идиотом выглядит со стороны. Минхо и Чан уже давно угорали с него, ну а Феликс просто не понимал, что происходит, и выражение его лица стало немного мрачным. — Я буду осторожен. Я пойду отдохну ненадолго, у меня голова болит. — Пошли, я покажу тебе нашу комнату. Сказал Джисон и потащил с собой друга, который никак не мог перестать смотреть на Чанбина. Как только дверь закрылась, оставив Хана и Ликса наедине, Джисон, не медля, притянул к себе друга и прижал к груди. Он чувствовал, как Феликс разрывается на кусочки, и ему этого хотелось меньше всего на свете. Феликс и сам не понял, с какого момента он беспомощно обнял Джисона и начал плакать, как маленький. Казалось, что его жизнь была идеальной до всего этого кошмара, а сейчас Феликс просто не знал, как быть. У него не было ни малейшего понятия, как справиться с этим, когда весь груз ответственности лежит на его плечах. Он остался ни с чем, и иногда ему казалось, что, спасая его жизнь, родители совершили большую ошибку. — Всё будет хорошо, Ликси, вот увидишь. Не знаю как, но мы справимся с этим. — Мне так жаль, Джисон… мне очень жаль, что из-за меня всё это произошло. — Перестань… ты не виноват. Не смей обвинять себя в том, что от тебя не зависит. — Как мне быть? Из-за меня мои родители лишились всего хорошего, и мой ещё не рождённый брат лишится этого тоже — всё потому, что я живу. Ты оказался тут из-за меня, и ещё я втянул в это Хёнджина и Тэхена. Джисон крепче прижал Феликса к себе, зарываясь лицом в его волосы. Его пальцы едва заметно дрожали — от страха, от бессилия, от того, что он не мог просто взять и снять всю эту боль с плеч Феликса, как когда-то делал сам Феликс, когда было плохо ему. — Ты не втянул нас, — тихо сказал он, не отпуская. — Мы сами выбрали быть рядом. Мы бы сделали это снова, Ликс. Я бы сделал это снова. Сколько угодно раз. Феликс всхлипнул, но не попытался отстраниться. Он цеплялся за Джисона, как утопающий за соломинку, и впервые за долгое время ему не было стыдно за свои слёзы. Феликс всегда знал, что с Джисоном не пропадёт. Между ними с самого детства была нерушимая связь, и если Феликс с уверенностью мог сказать, что Хан — его родная душа, то с Джисоном всё было иначе. Он видел в Феликсе гораздо больше, чем хотел. Больше, чем друга. Больше, чем родного. Было время, когда Джисон словно только и делал, что жил Феликсом. С ним всё было иначе. Мир не казался таким мрачным и пустым. Джисон мог бы поклясться, что любит Кима, но вот только не знал — как именно. В этом и была его проблема. Все эти сомнения Джисон похоронил в себе после Хёнджина и даже не стал о них думать. По крайней мере, он очень хотел себя в этом убедить. — Зачем? — прошептал Феликс. — Зачем вы на всё это пошли? Какой ценой мне отплатить вам за жизнь? — Прекрати, — голос Джисона стал твёрже. Он отстранился, чтобы заглянуть Феликсу в глаза. — Ты всё ещё ты. Ты наш Ликси. Да, с тобой случилось что-то ужасное, но ты не перестал быть собой. И я не знаю никого другого, кто более достоин любви, чем ты. Ты понимаешь? Феликс посмотрел на него сквозь слёзы, и в этом взгляде было столько боли, что у Джисона сжалось сердце. — Я боюсь, Джисон. Я каждый день просыпаюсь и думаю, что не выдержу. Что однажды просто… исчезну. Растворюсь в этом кошмаре. А ещё больше я боюсь, что потяну вас за собой. Потому что каким-то образом я внезапно стал тем, на ком вся ответственность происходящего. — Тогда мы будем держаться друг за друга, — твёрдо сказал Джисон. — И если ты будешь тонуть — я прыгну за тобой. До самого дна, если понадобится. Но я тебя не отпущу. Феликс закрыл глаза, и из них выкатились ещё несколько слёз. Но теперь — тихих, почти спокойных. — Спасибо… — прошептал он. — Просто… спасибо, что ты есть. — Всегда, Ликси. Они сидели так в тишине — пока Ким не успокоился хоть немного и ему действительно не стало легче от присутствия Хана. — Ты помнишь, как той ночью я пришёл к тебе весь в синяках, и ты впустил меня? Феликс не стал перебивать, потому что помнил, в каком ужасе был Джисон и как сложно было привести его в чувства. Такие случаи бывали частенько, и вспоминать об этом не хотелось — им тогда было по двенадцать. Джисон говорил тихо, глядя куда-то мимо, будто снова видел ту ночь сквозь пелену времени. — Я тогда думал, что если ты меня не впустишь, то всё. Я исчезну. Растворюсь где-то между переулками, в темноте. Но ты просто открыл дверь и сказал: «Заходи». Будто это было самое естественное на свете. Феликс кивнул, опустив глаза. Он помнил. Помнил, как сжималось сердце от страха за Джисона. Как хотелось закричать от несправедливости, но вместо этого он просто нашёл аптечку, одеяло и налил какао. — С того дня я знал, что ты — мой человек, — продолжил Джисон, наконец переводя взгляд на Феликса. — Что бы ни случилось. Что бы ты ни сделал. Я всегда буду на твоей стороне. Феликс тихо рассмеялся сквозь остатки слёз — вымученно, но по-настоящему. — Ты тогда уснул с котом в обнимку, помнишь? — Ещё бы. Он царапался во сне. Всё детство думал, что у тебя кот-демон, — Джисон тоже усмехнулся, и напряжение в комнате на мгновение отступило. — Но всё равно оставался. Потому что с тобой было тепло. Даже когда было страшно. Они замолчали, и Феликс потянулся, чтобы положить голову на плечо Джисону. Он всё ещё чувствовал себя разбитым, но в этом молчании был комфорт, по которому он так скучал и в котором так нуждался. — Спасибо, что не даёшь мне исчезнуть, — прошептал он. — Ты и не исчезнешь, — так же тихо ответил Джисон. — Пока я рядом — никогда. И в этой простой фразе было больше обещаний, чем в сотне клятв. Потому что это были они. Лучшие друзья. Те, кто держали друг друга на плаву — снова и снова. В их глазах на секунду вспыхнули искорки, которые быстро исчезли, но оставили после себя что-то сладкое и горькое одновременно. Спустя пару минут Феликс наконец поднялся и стал рассматривать комнату. Сокджин и вправду заботился о Джисоне, как и обещал, и это не могло не радовать. Комната Джисона была шикарной, и сам он стал совсем другим. Феликс всегда считал Хана красивым, но сам Джисон никогда не любил показывать свою омежью сторону. — Ты, видимо, тут не один, Хани. Сокджин хён хорошо относится к тебе? — Очень. Он заботится обо мне, как папа, хоть и не должен. Он дал мне понять, что, несмотря ни на что, человечность должна жить в каждом. И в нём этой человечности хоть отбавляй. — Я рад. Прошло всего лишь пару дней, но кажется, что мы потеряли целую вечность. Мне так много хочется рассказать тебе. — Мне тоже! Давай начнём с того, что ты нравишься Чанбину. И скажу больше — он тебе тоже нравится. — С чего ты это взял? Феликс моментально покраснел и отвёл взгляд, отчего Джисон рассмеялся в открытую. Эмоции Феликс никогда не умел скрывать. — Ты шутишь, да? Скажи ещё, что не заметил, — сквозь смех проговорил Джисон, откидываясь на подушки. — Феликс, ты буквально светишься, когда он рядом. Я знаю тебя наизусть. И Чанбин… он смотрит на тебя так, будто мир начинается с тебя и заканчивается, когда ты уходишь. — Ты преувеличиваешь, — пробормотал Феликс, пряча лицо в ладонях, но уголки губ всё равно дрожали от улыбки. — Он просто… добрый. Заботливый. Да и вообще, он всех защищает, не только меня. — Но не всех он ревнует к лучшим друзьям, — подмигнул Джисон. — Не всех он хочет защищать от всего мира. Не ради всех он оставляет свой пост, ради которого пахал всю жизнь. Ты понимаешь? — Это… — Феликс смутился ещё сильнее. — Просто так. Он же альфа, они такие… — Не все альфы такие. И ты это знаешь. Твой отец не такой. Феликс замолчал. Комната наполнилась тишиной — не неловкой, а мягкой, спокойной, как укрытие после долгой дороги. Может, Джисон и правда был прав? — Но учти! Если он тебя обидит, я его… — Думаю, до этого не дойдёт. Да и строить отношения сейчас не лучшая идея. Феликс перебил его поспешно. Он знал: Джисон в этом не шутит. — А что у вас с Хёнджином? Вопрос был ожидаемым, но Джисон всё равно не знал, что на него ответить. Он и сам пока не понимал, что между ним и Хваном. После того случая они виделись лишь вчера и толком не успели ничего обсудить. — Честно говоря, я не знаю. Два дня назад я напился, и так вышло, что он оказался здесь. Я думал, что больше никогда не увижу его, и сказал, что всё ещё люблю… — А он что? — Он был в ужасе, увидев меня. Он не знал, что Юнги хён передал мне свою магию, и говорил, что я не должен был быть во всём этом. — Я его понимаю… — Не говори так, Феликс, пожалуйста… Я бы не смог быть снаружи без тебя, без него… Кому я ещё нужен? Джисон говорил серьёзно, и каждый раз это разбивало сердце Феликса. То, что произошло между Джисоном и Хёнджином, знали лишь они сами. Но Феликс был уверен: он никогда в жизни не видел Джисона таким разбитым, как в тот день, когда они с Хваном расстались. Хёнджина Феликс тоже знал очень давно. Когда они переехали в Пусан, Тэхен и Хёнджин жили по соседству, и его родители часто помогали им так как отчим Тэхена и по совместительству отец Хенджина был человеком не самым приятным. Мягко говоря. Они были как братья — Хёнджин и Тэхен постоянно бывали у него дома. Но после того случая Феликс перестал так тесно с ним общаться: он дорожил лучшим другом куда глубже и не мог смотреть на его боль, хотя Хёнджином всё равно тоже дорожил очень сильно. — Я думал, что всё, что я пережил с Хваном, осталось в прошлом. Считал себя достаточно зрелым, чтобы отпустить его и всю эту ситуацию… но я не смог. — Ох, Джисон… — Я его люблю. Когда в тот день я увидел, как он разрушался как человек, но всё равно пытался защитить нас с тобой, я понял, что не могу его отпустить. — Да… Чанбин сказал, что для новообращённого вампира это почти немыслимо, учитывая жажду крови. Он очень изменился… — Я не знаю, что будет дальше, но хочу верить в лучшее. — И правильно делаешь. Хёнджин, конечно, мой друг, но если он тебя обидит — я его прикончу. Джисон слабо усмехнулся, опуская взгляд на свои дрожащие пальцы. — Спасибо, Ликс… Я знаю, ты не шутишь. — Ни капли, — ответил тот твёрдо и мягко одновременно. — Но… я всё же надеюсь, что до этого не дойдёт. Я видел, как он смотрел на тебя тогда. В его взгляде была не только боль — там была вина. Настоящая. — Он всегда винил себя… даже в том, в чём не был виноват. Это его разрушало. Я понял это только теперь. Феликс подошёл ближе, сел рядом и аккуратно коснулся плеча Джисона. — Ты тоже разрушался. Просто молча. Я ведь рядом был… видел, как ты гаснешь без него. — А я видел, как ты оставался рядом, даже когда я не мог сказать ни слова, — Джисон повернулся к нему, и в его голосе было столько тепла и благодарности. — Без тебя меня бы уже не было. Несколько секунд они просто сидели в тишине. Где-то за окном выл ветер. — Знаешь, — тише сказал Феликс, — ты не обязан прощать его, если не готов. Не обязан бросаться в это снова с головой. — Я не хочу снова утонуть в нём. Но… я не могу и жить, делая вид, что мне всё равно. — Тогда, может, стоит просто… поговорить с ним? Без масок. Пусть всё начнётся с честности. — Ты прав. — Джисон глубоко вдохнул. — Я поговорю с ним. И если он захочет — мы попробуем всё сначала. Но уже не из страха потерять, а из желания быть рядом. — Вот этого я и ждал, — улыбнулся Феликс и толкнул его плечом. — Только если он снова исчезнет без слов — клянусь, я превращу его в летучую мышь и посажу в клетку. Джисон рассмеялся — впервые за долгое время. — Договорились. Ты похож на Юнги хёна, когда так говоришь. И где-то внутри стало чуть легче. Осознание того, что папа хорошо подумал, оставив Джисона с ним, действительно утешало. Как бы Феликс ни старался мыслить здраво, он всё равно сильно волновался за родителей и надеялся, что с ними всё хорошо. А пока… придётся смириться с настоящим.

***

Чан с Минхо остановились в одной комнате. Они всю жизнь разделяли друг с другом всё, так что это не было в тягость, особенно после их взаимного признания друг другу. Отношения между ними дальше поцелуев не заходили. Они чётко понимали, что назад пути уже не будет, да и нужна ли она, когда они испытывают друг к другу то же самое? Минхо и Чан знали друг друга с самого рождения. Родители тесно дружили ещё до их появления в свет. Будучи детьми, они не очень-то ладили, но с возрастом они не могли оторваться друг от друга, и родители приняли решение, что они всю жизнь будут вместе. Парабатайские узы не были единственным, что их связывало. Казалось бы, тут и другого выбора быть не могло, но судьба решила, что нужно подёргать не за те ниточки. Чану было всего девять лет, когда он понял, что у Минхо очень красивые ресницы, а когда он спит, они ещё кажутся длиннее. Минхо было ровно восемь, и тогда же он понял, что ему нравится держаться за руку Чана чуть дольше, чем принято среди друзей. Он не знал слов для этого чувства — просто знал, что когда Чан рядом, дышится легче. А когда Чан смотрел не на него, становилось тесно внутри, как будто воздух вдруг исчезал. Им никогда не говорили прямо, что это неправильно. Просто раз за разом напоминали, что парабатай должны быть как братья. Что чувства — да, они есть, но не такие. Что слишком сильная привязанность может разрушить то, что между ними построено. Они слушали. Кивали. Молчали. Но всё равно продолжали сидеть слишком близко, засыпать плечом к плечу и просыпаться в одной постели. Всё равно Чан гладил Минхо по волосам, когда тому было страшно. Всё равно Минхо прикасался к щеке Чана, когда думал, что тот спит. Они были связаны слишком глубоко, чтобы притворяться. Парабатай. Семья. Запрет. Одинаковый статус. Всё это стояло между ними, но не могло их разорвать. А про то, что они оба одного пола, лучше промолчать. Кажется, Минхо мог бы промолчать всю жизнь вот так, притворяясь, что между ними ничего и большего не может быть, чтобы Чан от этого не пострадал. Его родители, карьера в роли главы института, которая уже испорчена, его трудолюбие к делу и всё, что Кристофера делает Кристофером, могли исчезнуть из-за его чувств. Но как быть сейчас, когда он сам об этом заговорил? Минхо не хочет думать о последствиях, потому что он всегда знал, что любит и, несмотря ни на что, будет. Так может быть, Чан знает, что делает, и ему просто нужно довериться ему? — Я так устал, уснуть бы на пару часов. — Да, тебе будет полезно. Я могу выйти, чтобы ты… — Минхо! Я же говорил, чтобы ты не думал глупостей. Хочу, чтобы ты был со мной. Ли, недолго думая, подошёл к кровати и присел рядом. Чан, не обдумывая, взял его за руку и посмотрел прямо в глаза. …И в этот взгляд Минхо провалился с головой. Не было в нём ни страха, ни сомнения — только тёплая, усталая, но уверенная нежность. Такая, от которой всё внутри Минхо дрогнуло, как в детстве, когда он впервые понял, что Чан — это дом. — Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил Чан, сжимая его руку. Минхо задержал дыхание. Мир стал тише, как будто кто-то убавил громкость снаружи, чтобы не мешать услышать то, что он не очень-то хотел. Он не знал, что сказать. — Как сам думаешь? Мы вчера сотворили невозвратимое, назад пути нет, так что нужно привыкнуть к статусу изгоев. — Лучше уж так, чем всю жизнь провести как роботы. Слова Чана громко прозвучали в голове Минхо. — Не знаю, как ты, но я… Я эгоистичный человек, Минхо. Я сделал это не только потому, что не хотел бросить Чанбина, не только чтобы кому-то что-то доказать, а чтобы наконец-то сказать тебе о том, что я очень тебя люблю… — Но ты же… — голос дрогнул. — Ты говорил, что не стоит, что мы не можем… — Я говорил, потому что боялся. Потому что нас учили, что нельзя. Потому что я не хотел разрушить то, что у нас уже есть. Чан отвёл взгляд, на секунду сжав губы. — Но, Минхо… если честно, я больше не хочу жить, как будто мне восемь и я боюсь признаться, что хочу держать тебя за руку чуть дольше. Минхо закрыл глаза. Сердце стучало в горле, будто выпрашивая разрешение быть счастливым. — Я тоже, — сказал он почти шёпотом. — Я тоже больше не могу. Не хочу. И тогда Чан придвинулся ближе, убрал волосы с его лба и тихо, будто боясь разрушить хрупкий момент, поцеловал его в висок. — Мы справимся, — сказал он. — Я не знаю, как. Но справимся. Если вместе. Минхо кивнул, уткнулся в его плечо и впервые за долгое время позволил себе просто быть — рядом. Слово «парабатай» всё ещё звучало между ними, как проклятие, но теперь оно значило немного больше. Или, может быть, наконец-то стало значить всё, что они вкладывали в него с самого начала. — Как ты себя чувствуешь? Так и не ответил. Осторожно спросил Бан, пальцами играясь с волосами Минхо. — Я в порядке, просто многое навалилось и боюсь, что на этот раз нам придётся действительно сражаться за жизнь. — Да, это правда. Если слова Сокджина были действительны, нам будет несладко. — Что-то мне подсказывает, что этот Хосок слишком уж сильно отличается от всех остальных демонов, которых мы встречали. — Мы знаем про Хосока лишь то, что нам рассказывают старшие, которые столкнулись с ним, но он очень опасен. Если он хоть наполовину делит силы с Феликсом, то… даже не хочу думать. Мы даже не успели изучить его силы, что уж там до Хосока? — Феликс силён, я думаю, он сможет помочь, если научится использовать силы. Но нам нельзя медлить. На самом деле предложение Чонина очень даже кстати. Я могу поговорить с Сынмином. Соберём всех и заодно поймём стратегический исход событий. Чан усмехнулся, посмотрел на Минхо, лежащего с ним в объятиях. — Ты говоришь об этом, когда мы лежим с тобой в обнимку? Типичный Ли Минхо. — А чего ты хотел? Думал, я изнасилую тебя? Они оба очень громко усмехнулись, и было в этом что-то очень важное. — Это не было бы насилием, я и сам был бы не против, — сказал Чан, почти не улыбаясь, но в глазах у него всё ещё плясал тот самый свет — яркий, настоящий. Минхо опустил голову, уткнулся лбом ему в ключицу. — Странно… — пробормотал он. — Я думал, если это когда-нибудь случится, я буду в ужасе. А сейчас будто дышать легче стало. — Потому что всё правильно, — тихо ответил Чан, обвивая его рукой за плечи. — Потому что, как бы ни было страшно, мы с тобой. А это — больше, чем всё остальное. Некоторое время они просто лежали молча. Как бы ни хотелось портить настроение, Чан должен знать ещё кое-что. — Ты мне скажешь, что с Чонином? От внезапного вопроса Криса Минхо громко выдохнул и сполз с Бана, последний от этого не был в восторге. — Он сам скажет, если захочет, точнее, если будет готов. Но я и сам хотел бы знать, что с ним творится. Он как будто… — Под кайфом. — Под кайфом, — повторил Минхо, мрачно хмыкнув. — Думаю, у него сильный стресс, но не помешало бы поговорить с ним. Я этим займусь, ладно? — Я переживаю. Он сам на себя не похож. Всё это из-за Рэйна? — Ты знал об этом? — Не сложно было догадаться. Признать честно, это продлилось дольше, чем все остальные его интрижки. Это повод волноваться. — Знаешь, я думаю, ему сейчас не помешало бы общество омег. Он ведь всегда дружил только с нами, и мы хоть и пытаемся, но не можем понять, что он чувствует. — Да, в этом ты прав. Во всяком случае, было бы хорошо, если бы он знал, что мы рядом. — Кстати, Крис. Ты не можешь не знать. Куда пропал Рэйн? Крис опустил глаза и недолго промолчал, отчего Минхо стало понятно, что он что-то знает. — Нуу…

***

Ещё один жаркий день в Африке прошёл как в бреду. Намджун уже не знал, как быть, потому что Юнги хоть и не показывал, но был очень слаб. Беременность проходила очень мучительно, учитывая то, что у Мина больше не было магии, которая обеспечивала его жизненную энергию. Нужно было что-то предпринять, и ничего на ум не приходило, кроме как обращаться за помощью к Рэйну. Связаться с Феликсом нельзя было ни за что. Он не мог подвергать жизнь своего ребёнка опасности. Этот выбор тоже был очень рискованным, но ничего другого он не мог сделать. Нужны были особые лекарства, которые готовят исключительно маги. Сокджин согласился помочь и с этим тоже, а Рэйн привезёт всё необходимое с первым же рейсом. Юнги, конечно, не был в курсе обо всём этом. Намджун не хотел, чтобы он лишний раз беспокоился, хоть и знал, что тот и так не находил себе места. Впрочем, Ким тоже. Всё это зашло слишком далеко, и хочет он того или нет — последствия будут. Сейчас главное — надеяться, что лекарства помогут Юнги. — Что ты тут делаешь? Поздно уже. — Ты в порядке? Зачем встал? Юнги аккуратно присел рядом с мужем. — Не больной же я, чтобы лежать днём и ночью. Намджун улыбнулся и взял Юнги за руку. Сейчас он как никогда любил его больше, и ему казалось, что эта любовь вырастает с каждым днём. Юнги подстриг волосы из-за жары, но выглядел не менее пушистым, а круглый животик только украшал его. — А встал я потому, что не почувствовал тебя рядом. — Я просто не мог уснуть, вот и решил не мешать тебе. Ты точно в порядке? — Да в порядке я! Ты лучше о себе расскажи. Я чувствую, что ты избегаешь меня. Намджун вздохнул. Он знал, что этот момент рано или поздно настанет — Юнги чувствовал всё, даже когда не говорил. Особенно когда не говорил. — Я не избегаю, — мягко сказал он, глядя на их переплетённые пальцы. — Просто… боюсь тебя тревожить. — Тревожить? Намджун, ты — мой муж. Мы растим нашего сына вместе уже восемнадцать лет, а второй скоро родится. Мы с тобой пережили столько всего, и ты думаешь, что я не справлюсь с правдой? — в голосе Юнги не было упрёка, только усталость и боль. — Ты забываешь, что даже без магии я всё ещё Мин Юнги. Намджун опустил взгляд. Юнги подвинулся ближе, положил голову ему на плечо, прижавшись так, как делал это раньше, когда мир казался проще. — Расскажи мне, — прошептал он. — Не держи всё в себе. — Рэйн приедет завтра утром, — наконец сказал Намджун. — Он везёт лекарства. Те самые, что могут укрепить тебя… и ребёнка. Сокджин помог собрать всё. Мы с ним давно всё обсудили, просто… я хотел выиграть время. Не нагружать тебя. Ты и так… Юнги усмехнулся — тёпло, немного горько. — …я и так разваливаюсь на части, да? Намджун чуть сильнее сжал его руку. — Нет. Ты держишься. Сильнее, чем кто бы то ни было. Я просто хочу, чтобы тебе стало легче. Я готов на всё, лишь бы ты улыбался, как раньше. — Как раньше уже не будет, — тихо сказал Юнги. — И я не хочу, чтобы было. Я просто хочу, чтобы сейчас всё решалось, и ещё хочу, чтобы ты от меня ничего не скрывал. Они долго сидели молча. Над домом опускалась африканская ночь — тёплая, звёздная, тихая. Где-то вдалеке кричала птица, ветер мягко трепал занавески. — Намджун, — тихо позвал Юнги. — Как Ликси? Ты узнал? Намджун посмотрел на него и кивнул. — Рэйн сказал, что он учится боевому искусству. Говорил, что держится как настоящий воин. Юнги закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за много дней — легко, по-настоящему. Он должен был знать, что с его ребёнком всё хорошо. — Тогда, может, ты наконец-то вернёшься в постель, Ким Намджун? Я что, зря тебя искал? Намджун улыбнулся в ответ, поднимаясь с места и протягивая Юнги руку. Тот встал осторожно, придерживая живот, и тут Намджун вдруг задержал его ладонь у своих губ, нежно коснувшись пальцев поцелуем. — Когда всё это закончится, — повторил он, — мы уедем. Только ты, я и наши дети. Юнги на секунду замер, а потом посмотрел на него так, будто сердце на миг забыло, как биться. — Ты правда думаешь, что всё наладится? Думаешь, Феликс после всего этого вернётся к нам? — Он наш сын, Юнги. Не важно, кто и как это видит. Я помню, как ты впервые его обнял, как я держал его на руках, будучи младенцем, помню, как он смотрел на нас с той невероятной верой, будто в этом мире ничего страшного не существует. И если бы он был здесь сейчас — он бы тоже не спал. Сидел бы рядом, цеплялся за твою руку, делал бы вид, что всё нормально. Мы научили его быть сильным. Иногда даже слишком. Юнги сжал пальцы Намджуна. — Я скучаю по нему. Постоянно. Даже когда дышать тяжело — думаю, как бы он сейчас сказал: «Эй, пап, ты чего такой хмурый? Улыбнись, ты же у меня красавчик». — Он усмехнулся сквозь слёзы. — Он ведь наш ребёнок. Намджун тихо рассмеялся. — Я тоже скучаю. Постоянно думаю о нём, и как бы ни пытался успокоить себя тем, что за ним следят наши старые друзья, я всё равно волнуюсь. — Мы должны довериться ему. В конце концов, он в таком положении только из-за нас. Намджун ничего не ответил на это и только тихо кивнул. Они вернулись в комнату. Намджун помог Юнги лечь, а сам остался рядом, сидя на краю кровати, держа его за руку. — Знаешь… — шепнул Юнги, закрывая глаза. — Иногда мне снится, как мы живём втроём. Я готовлю, ты что-то пишешь, а Феликс носится по дому и зовёт нас посмотреть на очередного жука, которого он нашёл. Всё так просто. Так мирно. Без магии и переживаний. — Когда всё закончится, — повторил Намджун, накрывая их тонким одеялом, — это станет не сном, а реальностью. Только уже вчетвером. — Обещаешь? — Обещаю. Ради тебя. Ради них обоих. И они уснули в этой хрупкой тишине. Двое — уставших, любящих, выгоревших, но всё ещё живых. И внутри одного из них — ещё одна жизнь. А где-то далеко, под другим небом, крепко спал Феликс. По крайней мере, Намджун с Юнги хотели так думать.

***

Просыпается Сокджин с жуткой головной болью и ослабленным телом. Магия в венах почти не чувствовалась, и это означало, что заклятие Хосока действует слишком быстро. Он не помнит ничего после совета и даже не знает, где находится. Просторная и светлая комната с панорамным окном, смотрящим прямо в лес, дала Киму понять, что он находится в волчьей норе. Осталось ещё понять — каким образом. Сердце барабанило от болезненных ощущений. За всю свою бессмертную жизнь Джин чувствовал физическую боль лишь несколько раз, которые ему хорошенько припомнились, но этот случай ему было не с чем сравнить. Рядом с кроватью стояла небольшая миска, внутри которой был лечебный отвар из пустырника. Сокджин понятия не имел, сколько времени он здесь лежал. Он не знал, что сейчас может делать, но времени валяться не было. Из ниоткуда выпрыгнул маленький котёнок — пушистый, как пёрышко. — Какая прелесть… Откуда ты тут, малыш? Котёнок посмотрел на Сокджина несколько секунд, а потом устроился у него на коленях. Ким протянул руку, чтобы осторожно погладить котёнка, и с удивлением заметил, как дрожат его пальцы. Он чувствовал себя выжженным изнутри. Магия, некогда наполненная сиянием, теперь сжималась в тусклый комок где-то у самого основания позвоночника. Даже такое простое прикосновение, как поглаживание шерсти, требовало усилий. Котёнок заурчал — тихо, но достаточно, чтобы Сокджин на мгновение забыл о боли. — А я по всему дому ищу его. От уже знакомого голоса Сокджин выпрямился и с ничего не выражающим лицом посмотрел на Чимина. Надо было сразу догадаться, что если кто-то из волков его приютил, это не могло пройти мимо вожака. Если только это не был он сам. — Уж не ожидал, что так быстро окажусь в твоей постели. — Язвишь — значит, в порядке. Но, раз на то пошло, это не моя постель. — Ну да… — Как ты себя чувствуешь? — Бывало и получше, но спасибо. Я ни за что не останусь в долгу. — Ты был не в себе двое суток и бредил во сне. А ещё твои вены почернели — и ты говоришь о каких-то долгах? — голос Чимина стал резче. — Скажи мне, что происходит, Сокджин. Был бы ты обычным человеком, я бы не задавал таких вопросов. Но ты бессмертный. И твоя магия должна была защищать тебя. Сокджин отвёл взгляд. Прямой, пронзающий голос Чимина будто бил в самое сердце. Он не знал, с чего начать — с того, что сам до конца не понимал, что с ним происходит, или с того, что рассказывать всё не имел права. — Я… не могу, — прошептал он. — Это будет несправедливо, если я подвергну тебя опасности. Да и какое тебе дело до меня? — Мы все в опасности, — резко ответил Чимин. — Я лишь хочу знать правду. — Я проклят. Хосок наложил на меня проклятие, и если я не сделаю то, что он сказал, я умру. В любом случае умру, Чимин. Глаза, горящие напротив, сразу потускнели, и от этого легче не стало. Почему Чимин так остро отреагировал на то, что Джин может умереть? — И с этим ничего нельзя поделать? Джин улыбнулся — слабо, почти безжизненно. И почему-то именно от этого Чимину стало ещё тяжелее. — Что в этом смешного, идиот?! — Нет, просто… — Джин выдохнул. — Не ожидал, что моя смерть может причинить тебе боль. — Ты невыносимый… — Чимин резко отвернулся, но почти сразу снова посмотрел на него. — С этим правда ничего нельзя поделать? Голос Пака сорвался на шёпот, и в нём было столько боли, что Сокджин впервые за долгое время захотел солгать. Сказать, что есть способ. Что он его найдёт. Что всё будет хорошо. Но он не понимал почему. Какое Чимину дело до того, что с ним будет? — Я не знаю, волчонок. — Не смей. Голос Пака стал агрессивным, и Джин почувствовал, как у него хрустнули кости — не от силы, а от всплеска чужой ярости рядом. Сил говорить больше не было. Да и смысла тоже. Ещё пару дней назад, в день их первой встречи, Чимин был абсолютно другим. Тогда Джину было куда проще, чем сейчас.

Flashback

Утро после нападения на Парадис

Воспоминания после ужасного происшествия ударили в голову сразу же, как только Джин открыл глаза. Сказать, что проклятие дало о себе знать, — значило ничего не сказать. Повернувшись на бок, Джин столкнулся взглядом с Сынмином, который спал рядом и, видимо, всю ночь был с ним от волнения. Он грустно улыбнулся и, тихо вставая с места, накинул на себя шёлковый халат. На ногах стоять было тяжело, а рассудок то и дело метался по кругу. Внизу было тихо. Сокджину сейчас не хотелось оставаться в тишине, но, к счастью, бар у него всегда был полон, а бурбон сейчас был как нельзя кстати. Не успел он сделать пару глотков, как в зал зашёл какой-то парень с модельной внешностью. С виду — как стриптизёр, а по возрасту и не скажешь. — Вы, наверное, пришли по вакансии танцора, но, к сожалению, клуб закрыт. — Я пришёл за своими людьми. Сокджин сделал глоток, и его задумчивое лицо тут же сменилось открытым любопытством. За какими ещё людьми он пришёл? — А вы, собственно… кто такой? Глаза напротив загорелись ярко-зелёным светом, и до Сокджина сразу дошло. Оборотень. — Пак Чимин. Новый альфа оборотней. Сокджин вздохнул и, покрутив в руках бокал, усмехнулся — не столько от удивления, сколько от утомления. — Новый, значит? А старого куда дел? Джусок был альфой целых десять лет. — Джусок мёртв. И я его убил. Воздух в баре словно сгустился. Где-то в углу продолжали тикать старые настенные часы, но даже их звук теперь казался оглушающим. Сокджин опёрся на стойку и прищурился. — Интересно. Убить альфу, будучи омегой… Должен признать, ты не похож на тех, кого я привык видеть внизу иерархии. — Потому что я не внизу, — отрезал Чимин. — Я больше не позволяю никому определять моё место. Он сделал шаг вперёд. Ещё шаг. Теперь их разделяло лишь дыхание. — Мне повторять? Или с первого раза дойдёт? — Чимин говорил ровно, но в его голосе звучала сталь. — Где тела моих людей? Сокджин на миг прикрыл глаза — словно борясь то ли с раздражением, то ли с болью. Потом открыл их и посмотрел прямо в сверкающие зелёные глаза, в которых горели жажда правды и ярость. — Они в кладовке, — голос Джина прозвучал глухо, почти безжизненно. — Я хотел похоронить их как положено… но… — Я сам их похороню, как должно, — перебил Чимин. В его голосе не дрогнул ни один нерв. Только сталь, только обязанность. — Они должны быть дома. Повисла тишина. Такая, как на похоронах, когда тело уже зарыли, но люди всё ещё стоят, будто не могут уйти. Джин кивнул. Медленно, сдержанно, словно глотая камень. Он отвернулся первым и пошёл к задней лестнице, ведущей в техническую зону — туда, где обычно никто не ходит. Туда, где давно пахнет сыростью, железом и смертью. Чимин шёл за ним, как тень. В глазах всё ещё горел огонь, но дыхание стало тяжелее. Словно сердце знало: за этой дверью не просто тела. Когда Джин открыл кладовку, не было крика. Не было трагедии. Только тишина и запах крови — уже не свежей. Три тела. Завёрнутые в покрывала аккуратно, будто Джин пытался сохранить их достоинство даже в смерти. У одного пальцы всё ещё были сжаты в кулак. — Они боролись достойно… до самого конца. Мне очень жаль, Чимин. Пак посмотрел на Сокджина пустым взглядом и задал самый ожидаемый вопрос: — Что произошло? Я хочу знать всё в деталях. Кто это сделал? Он подошёл ближе, теперь стоя почти вплотную. Воздух между ними натянулся, как струна. Сокджин не шелохнулся. Лишь повернул голову, глядя прямо в упор. — А ты всегда так требуешь? Даже от тех, кому не доверяешь? — Доверие нужно заслужить, — ответил Чимин. — А ты пока только прячешься за красивыми фразами и шёлковым халатом. Джин чуть наклонил голову, его голос стал ниже: — Я расскажу всё. Но на совете. — Неужели великий верховный маг не знает, что мне ответить? Сокджин усмехнулся краешком губ — тонко, ядовито. — Мне нравится смотреть, как ты злишься. Это делает тебя… забавным. Чимин не отреагировал сразу. Лишь нахмурился сильнее, но глаза его остались холодными, режущими, как лёд по коже. — То, что произошло, не моя вина. Будучи альфой, ты должен был знать, что я не враг. Я принимаю то, что всё случилось на моей территории, но мои люди тоже умерли… Сокджин шагнул ближе, и его голос стал почти шёпотом: — Мой тебе совет, волчонок. Если решил стать вожаком — прими то, что потери и предательство не должны лишать тебя рассудка. Он медленно скользнул взглядом по лицу волка. — Странное сочетание — вожак и омега. Такое в волчьей стае было лишь однажды в истории… но тебе идёт. Агрессия тебя украшает. Чимин стиснул челюсть. В нём всё дрожало от сдерживания — но не от страха. Это было нечто иное. Более опасное. — Ты заблуждаешься, если думаешь, что я из тех, кто дрожит перед твоим титулом или шёпотом. Всё, что я хотел, я уже сказал. Джин выдержал паузу — слишком долгую, слишком напряжённую. Затем едва заметно наклонился вперёд, не касаясь, но вторгаясь в личное пространство, как ветер перед грозой. — Пожалуй, я подумаю. Но не здесь и не сейчас. И вдруг резко отстранился — почти равнодушно, но с улыбкой. — Совет будет завтра, волчонок. А пока я пойду. Дел у меня полно, сам понимаешь. В воздухе всё ещё висел запах Сокджина — прохладный, как ночной дождь. И забыть этот запах Чимин ещё долго не сможет.

End of flashback

— Спасибо, что помог мне, Чимин. Мне уже пора. Не знаю, встретимся ли мы ещё, но я был рад знакомству с тобой. Сокджин аккуратно уложил котёнка на кровать и, едва волоча ноги, дошёл до двери, где стоял Чимин, явно не поверивший ни единому слову Кима. Они были так близко и так далеко одновременно. Сокджин ни за что бы не подумал, что Пак поможет ему в такой трудный момент, но и говорить об этом не хотел. Он не желал причинять боль никому. — И ты вот так уйдёшь? Сдашься просто так? — голос Чимина звучал почти рычанием; в нём клубилась злость, смешанная с отчаянием. Он перегородил путь, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. Сокджин устало выдохнул. — Я не сдаюсь. Просто… не вижу пути дальше. Всё, что бы я ни сделал, приводит к одному и тому же. Конец — это не выбор, Чимин. Это приговор. — Нет, — Пак покачал головой. — Так не бывает. Ты не тот, кто сдаётся. Я видел, как ты боролся. Видел, как держался за других, даже когда сам рушился изнутри. И ты хочешь, чтобы я поверил, что ты просто подохнешь от проклятия? Сокджин молчал. Он не хотел, чтобы его видели таким — надломленным, сломанным, потерянным. Как Чимин мог знать его намерения и чувства, если они знакомы всего пару дней? — Если уйдёшь сейчас, — продолжил Чимин медленно, опасно медленно, — я найду тебя. И заставлю пожалеть, что ты вообще попытался сбежать. От своих людей. От меня. Он шагнул вперёд, и Сокджин вдруг почувствовал, как сердце кольнуло чем-то странно тёплым. Словно в груди пульсировала не магия, а нечто более древнее, дикое, живое — то, что отзывалось на голос этого волка. — Почему? — вырвалось у него. — Почему тебе вообще не всё равно? — Потому что ты мне не чужой, — почти прошипел Чимин. — И потому что, чёрт возьми, я не переживу, если ещё один из тех, кого я впустил в свою стаю, просто исчезнет. Я не позволю. — Я не из твоей стаи, Чимин. — Это уже не тебе решать. Теперь — да. Эти слова ударили сильнее любого проклятия. В них не было требований, не было магии — только правда, голая и беспощадная. Стаей у волков называли не союз, а родство, выбранное сердцем. Сокджин опустил глаза. — Я не знаю, смогу ли что-то изменить. Но если есть шанс… — он сглотнул, — мне придётся идти. Один. — Нет, — жёстко сказал Пак. — Не один. Даже не думай. Ты можешь ненавидеть меня, можешь пытаться отстраниться — но я пойду с тобой. Мы найдём выход раньше, чем Хосок успеет покончить с тобой. Мы сломаем заклятие. Или умрём, пытаясь. — Ты понимаешь, что говоришь? Неужели умереть рядом со мной входит в твой список желаний? — А ты понимаешь, как глупо выглядишь, когда пытаешься не чувствовать? — Чимин впервые усмехнулся — горько, едва заметно, но по-настоящему. — Я с тобой. И точка. Мои планы всё ещё мои. Сокджин не ответил. Он просто смотрел на него — долго, словно стараясь запомнить каждую черту лица, каждый отблеск света в глазах. Он не знал, чем всё закончится. Но в этот момент, впервые за долгое время, ему не хотелось исчезнуть. — Тогда собери вещи, волчонок, — тихо сказал он. — Мы идём на войну.

***

В аэропорту было шумно и очень жарко. Намджун не мог найти себе места и ходил по кругу в ожидании друга, который уже вот-вот должен появиться — и, слава небесам, он не заставил себя долго ждать. Рэйн был потрёпанным, усталым и лишь с одним рюкзаком на плечах, но не сдержал улыбку при виде родного человека. — Ну привет, Джун. Тело отреагировало быстрее, чем мысли, и Намджун сжал друга в крепкие объятия. — Спасибо, что пришёл. — Я бы не мог иначе. Как вы тут? — Так себе. Юнги нужны лекарства, и поэтому я тебя потревожил. Сам ты как? — Они у меня. Сокджин сказал, что они помогут, но прекрати так говорить. Я пока что живой, и пока я живой — я всегда помогу тебе! — Мне не нравятся твои формулировки. Что-то случилось, да? Рэйн опустил взгляд, отводя глаза, будто боялся, что Намджун прочитает всё без слов. Но говорить о самом страшном сне дорогому себе человеку не хотелось. — Ничего такого, — неубедительно пожал он плечами. — Просто устал. Путь был долгим, знаешь… да и место, откуда я вылетел, не самое гостеприимное. — Рэйн… — Намджун, не сейчас, — резко перебил тот, но голос его дрогнул. — Ты просил меня привезти лекарства, я привёз. Сначала давай разберёмся с Юнги. Потом, если захочешь, я всё расскажу. Ладно? Намджун не стал настаивать. Он знал Рэйна слишком давно, чтобы не распознать, что за этим «потом» скрывается что-то тяжелее, чем просто усталость. Но сейчас действительно не было времени. — Ладно, пошли. Он дома, но на всякий случай я поставил защитные руны. Пульс слабый, и температура скачет постоянно. Он меня совсем не слушается. — Впрочем как и всегда. Они двинулись по залитому солнцем аэродрому, среди пыли и запаха горячего железа. Намджун шёл впереди, крепко сжимая ремень рюкзака, что Рэйн передал ему. — Кстати, — осторожно заговорил Рэйн, — ты же знал, что я прилечу один? — Да. Я никого больше не просил. — Хорошо… Потому что мне кажется, за мной следили в Каире. И если я прав — у нас совсем мало времени. — Что? Кто следил? Разве твоя руна не активирована? — Активирована, но ты знаешь, что я и так под прицелом. Перед тем как мы пойдём к Юнги, нужно выпить кое-что. Рэйн достал из кармана две таблетки и одну протянул другу. Намджун сразу же узнал таблетки трансформации и мысленно благословлял Джина за предусмотрительность. — Отлично, — пробормотал Намджун, принимая таблетку и бросая её в рот без лишних вопросов. Вкус был отвратительным — металлическим и обжигающим, как всегда, — но он знал, что эффект наступит быстро. Они молча дождались, пока волна магии пройдёт сквозь их тела. Лица чуть изменились — черты стали менее узнаваемыми, а ауры сгладились, почти исчезли. Теперь они были обычными людьми — на первый взгляд. — Надеюсь, этого хватит, чтобы нас не узнали, — пробормотал Рэйн, стряхивая с себя последнюю дрожь трансформации. — Если он уже знает, что ты жив, времени совсем в обрез. Намджун медленно поднял на него взгляд. — Рэйн. Скажи прямо. Ты же не только из-за Юнги прилетел, верно? Рэйн замер на долю секунды, затем тяжело вздохнул и опёрся плечом о стену аэропорта. — Мне не очень то хотелось говорить об этом в таких обстоятельствах но я думаю что ты должен знать. Феликс… в опасности. — Что случилось? — Намджун не пытался скрыть тревогу. — Ты же сказал, что он в порядке! — Твой отец и… — И? — Хосок. Намджун побледнел. — Хосок? Ты чего вообще несёшь? Как это понимать? У Намджуна вся жизнь перед глазами пролетела от одного лишь упоминания Хосока. Из-за него всё это с ними произошло. Из-за него всю жизнь Намджун и Юнги не могли найти себе места. Намджун Хосока убил. Воткнул свой меч прямо в сердце и убил. — Только без паники. — Не медли, говори как есть. Рэйн не знал, как формулировать мысли и сказать, что их худший кошмар стал явью. — Восемнадцать лет назад, когда ты просил у ангела воскресить Феликса… — Не может быть… — Хосок тоже воскрес. Не только воскрес, но и разделяет силы Феликса. — Что ты сейчас сказал?.. — голос Намджуна дрогнул, будто внутри него что-то треснуло. — Хосок…ожил? Рэйн медленно кивнул. — Что?.. — голос Намджуна охрип, будто одно это знание выжгло в нём воздух. — Это невозможно, Рэйн. Хосок мёртв. Я… я видел его тело. — Видел, — кивнул Рэйн. — Но ты обратился к Разиэлю и сказал, чтобы он их вернул. С учётом того, что Юнги на тот момент был жив, он воскресил Феликса и Хосока. Намджун медленно опустился на пластиковое сиденье, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он никак не хотел верить во все это, но кусочки пазла наконец-то встали в свои места. Все что происходило в Пусане, озверевшие люди и демоны повсюду. Все это было его рук дело. — То есть… всё это время он где-то был? Всё это время? — Понятия не имею, — покачал головой Рэйн. — Он появился недавно. И теперь сила Феликса нестабильна. Если они разделяют ту же силу, значит Хосок придёт за ним, чтобы забрать её. — Чёрт… — Намджун закрыл лицо ладонями. — Я всё испортил. Как я мог быть таким невнимательным? — Ты не мог знать, — мягко сказал Рэйн. — Но если ничего не сделать, будет поздно что-либо менять. Намджун поднял взгляд. — Где он? — Пока неясно. Его след появлялся вблизи старого Института. Того самого, где мы встретились в последний раз. — Значит, он вернулся туда, где всё началось. Рэйн кивнул. — Он ищет что-то. Или кого-то. Возможно, Юнги. Мы пока не знаем что конкретно. — Нет, — Намджун говорил твёрдо, но в голосе звучала боль. — Юнги не узнает об этом. Не сейчас. Рэйн чуть прищурился. — Думаешь, он простит тебе, если узнает, что ты скрывал правду? — Пусть ненавидит, — тихо ответил Намджун. — Лишь бы был жив. Ему и без этого сложно из-за беременности. Рэйн задержал взгляд на нём, потом коротко кивнул. — Тогда у нас мало времени. С каждым днём Хосок становится сильнее. Если он полностью поглотит свет Феликса… его уже нельзя будет остановить. — Он не получит его, — Намджун резко сорвался вперёд. — Ни за что. — Намджун, — окликнул Рэйн. — Ты должен быть готов к тому, что придётся сделать невозможный выбор. Намджун обернулся, глаза потемнели от решимости. — Я уже сделал его восемнадцать лет назад. И если нужно — сделаю снова. Намджун сжал кулаки, но нельзя было терять голову. Юнги обо всём узнает, а Намджун этого не хотел. — Где сейчас Феликс? — Он ушёл из института. — Один? — Не совсем один, — медленно проговорил Рэйн. — С ним лучший отряд, которые к нему неровно дышат — в хорошем смысле. Чанбин не даст ему в обиду. — Чанбин? Твой ученик? Какое отношение он имеет к моему сыну? — Остынь, папаша. Он отличный парень, и я уверен, что он относится к Феликсу по-другому. Я ему доверяю. Он спас Феликса и сам привёз в институт, между прочим, а на Совете заступился за него, и поэтому его изгнали — как и его друзей. — Ладно, Рэйн! С этим я потом разберусь, главное, что он в безопасности. Ты скажи — что с моей папашей? Решил опять мне всё испортить? — Типа того, но все присоединились к Феликсу. Сокджин и Чонгук, по крайней мере, точно. Рэйн усмехнулся — криво, без настоящего веселья. — Ты бы видел, как Сокджин вышел перед Советом. Он не просто заступился — он поставил всех на место. Сказал, что если хоть один волос упадёт с головы Феликса, он лично обрушит институт на их головы. — Ха. Это в его стиле, — устало усмехнулся Намджун. — А Чонгук? — Ты же знаешь Осириса — его слово весит почти столько же, сколько руна на запястье. Он стоял рядом с Сокджином. Назвал Феликса «последним шансом искупить всё, что мы разрушили». Намджун отвёл взгляд, сжав челюсть. Сердце колотилось в груди, и он не мог понять, от чего сильнее — от тревоги или гордости. — Значит, все ушли? Все ушли ради него? — Не все, — с нажимом сказал Рэйн. — Но те, кто остались, — настоящие. Те, кто верят в него, а не в старый порядок. Даже стая оборотней… они сказали, что признают Феликса. Не как спасителя. Как одного из своих. — Оборотни?.. — Намджун покачал головой. — Их новый альфа — та ещё штучка, — сказал Рэйн. — По крайней мере, он не один: у него есть стая, которая будет рвать всех, кто попробует добраться до него. А с такой силой твой отец уже не может бороться в открытую. — Тогда он будет действовать из тени, — тихо сказал Намджун. — Как всегда. Не удивлюсь, если он присоединится к Хосоку. — Именно. Поэтому нам нужно быть быстрее. Разиэль дал Феликсу жизнь — но это не значит, что он неуязвим. Ему нужна защита. Люди, которые не побоятся встать между ним и тенью. Намджун кивнул. В его взгляде горела решимость — прежняя, почти забытая. — Тогда не будем терять ни минуты. Приведём Юнги в порядок. А потом идём к моему сыну. Рэйн коротко кивнул, и в этот момент между ними снова возникло то, что когда-то называлось парабатай.

***

Ближе к одиннадцати Тэхён проснулся от настойчивых мыслей. С Чонгуком он не разговаривал уже как два дня, и Бэм сказал, что у них серьёзные дела, и возможно начнётся война из-за ангела. Тэхён от этого ничего не понял, но углубляться не стал. Ему и так хватало того, что он живёт как ходячий корм и брата не видел уже очень давно. Спать не хотелось, но и что-либо тоже. Ему не было так скучно лет пятнадцать, и сейчас он попросту сходит с ума от безделия. Он решает наконец-то выйти из комнаты. Будь что будет. Ему это пиздец как надоело. Даже сил жалеть себя больше нет, и поэтому, открывая замок своей двери, Ким выходит оттуда, не обнаружив никого. Он напрочь забыл, что вампиры по утрам не выходят на свет, и поэтому мог позволить себе наслаждаться солнечным светом без кого-либо. Опять. Ему яростно не хотелось принять тот факт, что Чонгука не хватало. Он, наверное, реально с ума сошёл, раз древний вампир пробуждал в нём некие чувства, которых у него ни к кому раньше не было. Тэхён медленно прошёл по коридору, тянув пальцами по стене, словно пытался нащупать хоть что-то настоящее в этом застывшем замке. Всё вокруг казалось слишком тихим, слишком мёртвым, обычно так не бывает, но, видимо, вампиры утомились и отдыхают в это время. Тэхён не знает, устают ли вампиры, но, вероятнее всего, так. Он подошёл к огромному окну в холле и сел прямо на подоконник, подставив лицо солнцу. Тэхён не знал, почему именно одно окно в доме не скрыто от солнца насмерть, но в глубине души он надеялся, что Чонгук освободил его для него, и от этого в сердце становилось тепло. Снаружи было тепло и чувствовалась жизнь, как напоминание о другой жизни — той, что он когда-то считал своей. Уже знакомый пейзаж казался совсем другим из-за солнечной погоды, и Ким, сам того не понимая, начал думать о том, каково Чону. Было ли ему трудно скрываться от солнца на протяжении нескольких веков? — Где ты, Чонгук, — пробормотал он вслух, сам того не заметив. Голос звучал сухо и чуть хрипло. — Прямо за тобой. Тэхён вздрогнул. Он не ожидал ответа, тем более — такого. Голос Чонгука был слишком близко, слишком тихий и ровный, как всегда, и от этого ещё более жуткий. Он обернулся резко — и, конечно же, вампир уже стоял за его спиной, будто возник из воздуха. — Чёрт, — выдохнул Тэхён и сделал шаг назад. — Ты всегда так подкрадываешься? — Только к тем, кто зовёт меня, — спокойно ответил Чонгук, и его губы тронула едва заметная усмешка. Они стояли друг напротив друга в том же пустом холле, но теперь воздух будто стал гуще, тяжелее. Тэхён не знал, что сказать. Всё, что он хотел прокричать, забылось при одном взгляде в эти чёрные, всегда внимательные глаза. — Где ты был? — наконец выдавил он, стараясь не выдать дрожи в голосе. — Два дня. Даже Бэм не знал. — Я не обязан отчитываться, — сухо ответил Чонгук. — Но… я был занят. Нужно было решить кое-какие вопросы с Советом. Из-за Феликса. — Что? Он в порядке? — обеспокоенно бросил Тэхён. — Не переживай, с ним всё хорошо. А ты, видимо, наконец решил выйти из тени? — Я человек и без солнца тускнею, если ты не забыл. Но тебя долго не было. То есть… я понимаю, что это важно, просто… — Просто ты скучал? — прервал его Чонгук. Тэхён замер. — Я беспокоился… — он отвернулся, но Чонгук подошёл ближе. — Я знал, что ты выйдешь из комнаты и освободил для тебя окно. Ты не умеешь терпеть. Особенно тишину, — мягко сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни упрёка. Тэхён повернулся к нему снова. Глаза Чонгука были спокойны, но в них что-то мелькало — то ли усталость, то ли нежность, спрятанная слишком глубоко. — Не исчезай так, — тихо сказал Тэхён. — Даже если тебе плевать… Мне не всё равно. Чонгук опустил взгляд, на мгновение сжав губы, а затем произнёс: — Мне не плевать, Тэхён. И это прозвучало так просто, так честно, что Тэхёну захотелось ударить его, закричать — или обнять. — Тогда не уходи. Хотя бы ненадолго. Чонгук приблизился ещё на шаг. Между ними остались какие-то жалкие сантиметры, которые были расставлены солнцем. — Я здесь, — прошептал он. — Пока ты хочешь, чтобы я был. Тэхён смотрел на него молча. И понял, что впервые за всё это время солнце, касающееся его кожи, кажется тёплым не потому, что светит… а потому что Чонгук рядом. Чонгук задержался на границе света и тени, словно на краю пропасти. Его кожа уже начинала слегка дымиться на тех участках, где солнечные лучи едва коснулись его руки. Он не шевелился, будто не замечал боли — или считал её несущественной по сравнению с тем, что видел перед собой. — Ты горишь, — выдохнул Тэхён, заметив, как по запястью Чонгука побежала тонкая струйка дыма. — Отойди. Ты же… — Я здесь, — тихо сказал Чонгук, не двигаясь. — И останусь. Столько, сколько нужно, моя Исида. Слова упали между ними, как камешек в гладкую воду — круги пошли далеко, глубоко. И тишина после этих слов стала другой. Тэхён даже не сразу понял, что сжал пальцы в кулаки. — Что?.. — голос его прозвучал почти шёпотом. Чонгук стоял в тени, где свет уже не касался его кожи. В глазах отражался не огонь — там был покой. Спокойствие древнего, уставшего существа, которое наконец нашло что-то, во что хочется верить. — Ты слышал, — мягко сказал он. — И ты понял. Тэхён отвёл взгляд, словно это было слишком близко, слишком обнажённо. — Не называй меня так, — сказал он, но голос его не звучал уверенно. — Это слишком… Как будто ты ищешь во мне то, чего нет. — Я ничего не ищу, — ответил Чонгук. — Я просто называю вещи так, как они чувствуются. Тэхён медленно обернулся. Солнце играло на его волосах, на ресницах, и Чонгук смотрел на него, будто никогда раньше не видел ничего прекраснее. — Исида любила Осириса, — тихо сказал Тэхён. — Она вернула его из мрака. А потом вечно оставалась одна. Чонгук понимал. Он понимал, что столь храброму омеге, который не боялся быть растерзанным демонами и съеденным вампирами, страшно доверять. — Я не прошу тебя любить, — едва слышно сказал Чонгук. — Я просто… никогда не встречал человека, рядом с которым хочется остаться в этом мире. Они смотрели друг на друга, и время будто перестало идти. Где-то за пределами комнаты всё ещё было солнце, сражения, кровь, тревоги — но здесь, в этом взгляде, было другое. Бесконечное. — Ты, может, и не представляешь, но значишь для меня слишком много, — добавил Чонгук почти шёпотом. — Я не знаю, что это. Не хочу называть. Но рядом с тобой тьма не кажется такой вечной. Рядом с тобой я не могу здраво мыслить, и это сводит меня с ума, понимаешь? Тэхён почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Как будто отозвалось на невыраженное — на то, что и в нём жил кто-то такой же потерянный. Такой же тёмный. И тоже отчаянно жаждущий света. — Не говори так, как будто не знаешь, чем всё закончится, — прошептал он. — Я сам не уверен, жив ли вообще? Не уверен ни в чём, но почему-то уверен, что ты вовсе не такой, как все. И это сводит с ума куда больше. Чонгук улыбнулся чуть-чуть, так тихо, что это было почти больно. — Тогда мы, может быть, спасём друг друга. Он развернулся, уходя в тень, но прежде чем исчезнуть, остановился на мгновение и добавил: — Тебе не обязательно понять. Только… не отталкивай. Пока не попробуешь увидеть. Тэхён не знал, что ответить, но Чонгук был рад хотя бы тому, что он не отворачивался. — Ты объяснишь мне, что происходит? Всё! Чонгук улыбнулся и кивнул. — Объясню! Но с тебя кофе. — Идёт. Но давай пойдём отсюда, пока ты не сгорел. Чонгук тихо рассмеялся — коротко, хрипло, будто это было для него непривычным, почти забытым действием. — Забавно. Ты — единственный, кто говорит мне, когда мне пора спасать себя. — Ну, кто-то же должен, — ответил Тэхён, стараясь сохранить ровный тон, хотя сердце колотилось. — Не могу же я быть твоей Исидой и при этом позволить тебе жариться на солнце, как омлет. Чонгук покачал головой, но глаза его мягко светились, а улыбка не сходила с лица. Впервые за долгое время в них не было ни холода, ни отстранённости. Только… тепло. Как будто он сам не верил, что оно ещё возможно. Они пошли по коридору. Тэхён чувствовал, как с каждым шагом странная тяжесть внутри него чуть ослабевает. Он всё ещё не знал, что именно между ними, но сейчас рядом с ним шёл Чонгук. Не как охранник. Не как хищник. А как кто-то… свой. — Значит, — начал Тэхён, пряча взгляд, — ты мне всё расскажешь? — Ну, технически — да, — спокойно ответил Чонгук. — Ты вправе знать, с чем имеешь дело. — Хм. А что было бы, если бы я сказал, что не хочу быть Исидой? — Тэхён бросил взгляд в сторону, будто между делом. Чонгук замер на полшага, но не остановился. — Я бы всё равно остался. Отпустил бы тебя, но сам бы остался. — А если я всё же приму? То, кем ты меня видишь. Они остановились у кухни. Луч света пробивался сквозь жалюзи, ложась полосами на пол. Чонгук обернулся к нему. — Тогда я бы защищал тебя. Всегда. Даже если ты этого не просишь. Даже если ты забудешь обо мне. Даже если не захочешь меня увидеть, я сделал бы всё, чтобы ты жил счастливой жизнью. Тэхён сглотнул. Слова легли куда-то глубоко, туда, где жила его собственная боль, одиночество и тот вечный страх быть ненужным. — Получается, ты в любом случае будешь рядом? — Получается, так. Просто с отличием того, что в будущем, в котором ты решишь идти со мной, ты будешь чувствовать моё присутствие постоянно, а в другом случае ты забудешь обо мне. — Кофе, да? — с усилием сказал он, переводя разговор. — Не думал, что вампиры пьют кофе. — Мы много чего делаем, если рядом правильный человек. Тэхён усмехнулся. Слабее, чем обычно. Но настоящим. Он не хочет забывать, не хочет ничего менять, но почему-то от этого стало обидно. Забыть Чонгука было не то чтобы неуместно а немыслимо страшно. Он этого не хотел, но во время проживания здесь он знал что вампирам подвластно внушение, так что если Чонгук захочет, то Тэхен мог забыть обо всем этом безболезненно и быстро. — Тогда готовься. Я варю его адски крепким. — Вполне уместно, — усмехнулся Чонгук. — Мы ведь с тобой оба, считай, из ада. И они вошли в кухню, оставив за спиной коридоры, пепел и разговоры, которые были слишком тяжёлыми для утра. Но между ними теперь было нечто — едва уловимое, но реальное. Начало. Или хотя бы попытка. Чонгук рассказал Тэхёну всё и объяснил ситуацию как можно проще, чтобы Ким всё переварил. Рассказал о Феликсе, о грядущих переменах и опасностях. О Намджуне и Юнги тоже рассказал. После всего услышанного дымился уже Ким. Он и вправду никогда не мог подумать, что все мифы, про которых снимают фантастические фильмы, могут оказаться реальностью. — Так что получается? Отец Джун хёна угрожал Ликси? — Да! Он тот ещё сволочь, но на данный момент не самый опасный оппонент. — Я так понимаю, этот Хосок — кровный брат Юнги хёна? — Они сводные. Хосока рожала первая жена их отца, а папа Юнги был вторым у него. — Бошка кипит. Вроде у меня много вопросов, но я не соображаю, с чего начать. — Начни с того, что волнует тебя больше всего. — Ты ведь не бросишь Феликса, так? Чонгук молча посмотрел на Тэхёна. Его глаза были тёмными, но полны надеждой. От той тишины, которая рождалась внутри, когда вопрос попадает в самую суть. — Я много об этом думал. Как лидер, я должен принимать решения в пользу интересов соих людей. Пока что я не вижу никаких препятствий, чтобы не помочь ангелу. Да и Ким мне не чужой. Мы с ним знакомы очень давно, и он первый из охотников, кто относился к разным расам с уважением. — Намджун и Юнги мне как семья. Они были рядом с нами, когда нам не на кого было опереться. Я не могу видеть их страдания, особенно сейчас, когда Юнги ждёт ребёнка. — Я понимаю, Тэ, — мягко сказал Чонгук, и в его голосе не было ни доли формальности, только тихое, тёплое «я рядом». — Ты не должен оправдываться. Ни передо мной, ни перед собой. Желание быть с теми, кто тебе неравнодушен, — это не слабость. Это сила. Тэхён отвёл взгляд, прикусив губу. Где-то в груди болезненно сжалось — не от страха, а от узнавания. Он не привык к тому, что кто-то понимает его сразу, без долгих объяснений. — Во мне нет ничего особенного. Я не охотник, не маг, не клыкастый или что-то в этом роде, но… Я останусь до конца. Чонгук медленно подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Это было неожиданно, но не страшно. Его прикосновение было лёгким — будто спрашивало: можно? — Ты чертовски не прав, Тэхён, таких как ты нет и никогда не будет. Потому что ты — это ты, и это самое ценное, что есть у тебя. Тэхён слабо усмехнулся, не поднимая глаз. — Ты ужасно звучишь, когда пытаешься быть вдохновляющим, — пробормотал он, но голос его предательски дрогнул. Чонгук чуть склонил голову, и пальцы на его плече сжались едва заметно — не крепко, а скорее так, как будто он пытался удержать не человека, а сам момент, мимолётный, хрупкий, живой. — Знаешь, — тихо сказал он, — я прожил достаточно, чтобы видеть, как исчезают города, королевства, даже цивилизации. Я видел, как ломаются самые сильные, как умирают герои, забытые теми, ради кого они сражались. И при этом… я никогда не видел никого, кто бы оставался, не будучи обязанным. Я украл тебя, это правда, но ты мог бы уйти от этого хаоса без каких-либо сложностей, но остался. Это меня просто удивляет. Тэхён с трудом сглотнул. Что-то сжималось в горле, не давая дышать как прежде. Он мог отшутиться, мог закрыться. Но сейчас не хотелось. Сейчас хотелось просто быть — с ним. С собой. Наконец-то быть. — Я не знаю, зачем я тебе. Я даже себе не всегда нужен, — выдохнул он. — Какой же ты глупый, — просто ответил Чонгук. — Ты думаешь, в тебе нет силы, но ты ошибаешься. Ты всё ещё стоишь передо мной, и это куда круче, чем какая-то суперсила. Между ними возникла тишина — мягкая, наполненная, почти священная. Не нужно было больше слов. Тэхён медленно поднял взгляд и встретился с его глазами. Там не было голода. Не было требования. Только бесконечная, глубокая тьма, в которой, как ни странно, чувствовалась жизнь. И — место для него. Слишком много места. — Я не знаю, что будет дальше, — сказал он. — Но если рядом будешь ты… может, и правда не будет так страшно. — Я буду, — пообещал Чонгук. — Можешь не сомневаться в этом. В этот момент они стояли не как вампир и человек, не как воин и обыватель, не как два противоположных мира. А как двое, нашедшие друг в друге то, чего им так не хватало в самих себе. — Даже после того, как я состарюсь? — Всегда! — Даже если перестану интересовать тебя, и ты найдёшь кого-то другого? Молодого, красивого, такого же, как ты? Чонгук сжал губы в одну линию, и ему самому стало страшно от ответа. Чонгук живёт на свете уже очень давно. У него были партнёры, много омег и женщин, те, кто были готовы на всё ради него самого, но тьма Чонгука никому ещё не позволяла любить его. А те, кто любили Чонгука, были ему безразличны. Сам Чонгук никогда не чувствовал себя так, как после появления Ким Тэхёна. — Ответь мне! Ты говоришь, что останешься со мной до конца, но я не совсем понимаю, где конец. Я не могу дать тебе ничего. Я абсолютно пустой человек, но одно я знаю точно. Каким-то образом я ощущаю с тобой то, что давно для меня не существует. — Со мной точно так же. Я никогда не был таким, как сейчас с тобой, и я клянусь тебе своей честью, Тэхён. Если ты решишь остаться, то я сделаю всё, чтобы ты не жалел о своём выборе. Потому что ты заслуживаешь лучшего. — Ты считаешь себя лучшим? — Нет! Но я могу сделать так, чтобы ты чувствовал себя именно таким до самого конца времён. Тэхён не знал, как отреагировать на всё это. С ним явно что-то не так, раз он не чувствует напряжения и не ощущает, что со всем происходящим что-то не так. Проблемы с головой — единственная причина, по которой он не уходит от пятисотлетнего вампира, который по каким-то причинам решил присвоить его себе. С Чонгуком всё иначе. Он не может уйти — нет, скорее не хочет. Хочется верить, что всё, что говорит альфа, — правда. В ином случае Тэхёну больше нечего делать в этом мире. У Хёнджина будет своя жизнь. Бессмертная жизнь, в которой, как Чонгук и сказал, его не будет — как и самого Чона. Намджун с Юнги тоже куда-то пропали, и Тэхёну больше не к кому возвращаться. Жить прежней жизнью он не хотел. Ни за что. Он сыт ею по горло, и если уж сейчас у него есть выбор, он не вернётся назад. Чонгук смотрит на Тэхёна так, будто впервые за пятьсот лет мир перестал быть серым. Для него чувства — это не вспышка. Это медленное, болезненное возвращение к жизни. Он не должен был больше хотеть. Не должен был привязываться. Вампиры не мечтают о человеческом тепле — они его отнимают. Но рядом с Тэхёном он не чувствует голода. Он чувствует… покой. Долгожданный покой. Чонгук ловит каждый его взгляд, каждый нервный вдох, каждое упрямое «я не боюсь». И внутри что-то ломается — старое, застывшее, мёртвое. Он хочет защищать его не потому, что может. А потому что не вынесет, если с ним что-то случится. Его притяжение к Тэхёну — тихое, но непреклонное. Как гравитация. Он не давит. Он ждёт. Он впервые за столетия позволяет себе быть осторожным. А что же Тэхен? Для него Чонгук вовсе не опасность. Будь это кто-то нормальный подумал бы что бессмертный вампир не должен быть рядом с живым человеком. И всё же в этой тьме нет холода. Там есть место для него. И сам Тэхен с этим бороться уже не хочет. Он не понял, когда страх сменился интересом. Когда напряжение стало ожиданием. Когда голос Чонгука начал звучать слишком близко к сердцу. Тэхён не чувствует себя присвоенным. Он чувствует себя выбранным. И, возможно, это пугает сильнее всего. Потому что, когда Чонгук смотрит на него, Тэхён вдруг начинает верить, что он — не просто временная часть чужой вечности. Что его жизнь имеет вес. Значение. Что он может быть для бессмертного чем-то большим, чем мгновение. И в этом взгляде — обещание. Не вечности. А честности. Это осторожные шаги навстречу. Это рука, которая зависает в воздухе, прежде чем коснуться. Это «останься» без приказа. И «я не уйду» без клятвы. — Чонгук… А когда я могу увидеть Хёнджина? — Знаешь, думаю, он уже готов. Я всё устрою вечером, ладно? — Хорошо, — прошептал Тэхён, опустив взгляд. В груди что-то дрогнуло — лёгкая, неровная надежда. — Только скажи, если вдруг… он не захочет. — Он захочет, — тихо, но уверенно сказал Чонгук. — Поверь, Хёнджин ждал этого не меньше тебя. — Спасибо, Чонгук. За всё. — И тебе спасибо, Исида. Ну что, пойдём? — Куда? — Прогуляемся. Не обещаю выйти на улицу, но по дому можно ведь, если, конечно, не хочешь, чтобы я снова горел. — Нет уж. Этого я точно не хочу. Чонгук улыбнулся и пропустил Тэхёна вперёд. Он был уверен, что справится со всем, если Тэхён будет рядом. С каждым днём его мёртвая душа оживала лишь от одной мысли о Тэхёне. Это было рискованно, потому что, как бы Чонгук ни хотел убедить себя в обратном, Джексон был прав. С людьми сложно, и эта сложность заключается в том, что они не вечные, как сами вампиры. Они могут болеть, пострадать и уйти в любой момент, но даже так Чонгук не мог отказаться от Тэхёна. Кажется, он нарушает баланс, к которому долго шёл, но что бы ни случилось, он будет оберегать Тэхёна от всех бед. Даже от самого себя.

***

Уже под вечер Тэхён совсем не находил себе места. Он ходил по комнате, не в силах ни на чём сосредоточиться. Ему казалось, что каждая минута тянется мучительно долго — вот-вот должен появиться Хёнджин. Неделю он ждал этой встречи. Неделю пытался поверить, что всё будет хорошо. Что младший брат, превратившийся в вампира, останется собой. Но в голове снова и снова прокручивались самые страшные сценарии. А вдруг он изменился до неузнаваемости? А вдруг это уже не Хёнджин, а нечто чужое, опасное и холодное? Тэхён ждал момента, когда Хёнджин будет готов встретиться с ним, но теперь понимал, что это время нужно было ему куда больше. Он растил Хёнджина совсем один, воспитывал не как брата, а как собственного ребёнка, и он, чёрт возьми, не вынесет, если в конце концов тот сдастся и станет таким же монстром, каким был его отец. Но если все остальные свыклись с этим, в особенности Чонгук, то и Хёнджин сможет. В дверь комнаты постучали, и сердце Тэхёна пропустило удар — будто всё внутри на мгновение остановилось. Он медленно подошёл к двери, каждая секунда казалась невыносимо тяжёлой. Рука дрожала, когда он взялся за ручку. И всё же он открыл. Хёнджин был выше, чем Тэхён помнил. Худее, резче в чертах, с неестественной бледностью кожи и глазами, в которых отражалась не просто усталость, а зрелость. Это был взгляд, который больше не принадлежал обычному человеку. Но он всё ещё был Хёнджином. — Хён… — тихо выдохнул он, будто не веря, что наконец говорит. — Ох, Джини… Тэхён без лишних слов обнял брата и прижал к себе, мысленно подмечая, что запах у Хёнджина тот же самый. Он всё ещё пах как дом. Как детство. Как лето, когда они ели мороженое на крыше, и Тэхён читал ему вслух. Как влажные полотенца после душа и старое мамино одеяло, которое они не выбрасывали даже после её смерти. И это убивало Тэхёна ещё больше, потому что теперь он винил себя в том, что думал, будто в теле этого мальчишки теперь течёт нечто чуждое, неестественное, чужое всему живому. Но Хёнджин ничуть не изменился. Его объятие — такое же неловкое, как раньше. И этот крошечный, почти незаметный вздох облегчения, когда Хёнджин уткнулся лбом ему в плечо. — Я думал, ты не захочешь меня видеть, — прошептал он глухо, не отрываясь. — Что тебе будет противно. Что ты бросишь меня. — Ты такой идиот, — выдохнул Тэхён, чувствуя, как греется от слабой, но всё ещё живой родственной близости. — Глупый. Я же твой хён. Даже если ты станешь… не знаю, морским чудовищем, я всё равно выйду за тобой на берег. — Это звучит ужасно, — Хёнджин всхлипнул, почти смеясь, но голос его сорвался, и Тэхён понял, как много тот сдерживал. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть в глаза. У Хёнджина они были чуть красноваты, зрачки расширены — не от голода, а от волнения. Но всё ещё человеческие. Испуганные. Чувствующие. — Ты голоден? — спросил Тэхён осторожно. Хёнджин мотнул головой: — Я поел до того, как прийти. Я… я научился контролировать это. По крайней мере, пытаюсь. — Это не то, чего я боюсь, Джини. — А чего тогда? — Что ты уйдёшь. Что снова решишь, будто ты мне чужой. Что всё это — не для тебя. Что ты один, — Тэхён склонил голову. — Но ты не один. Даже если ты изменился. Хёнджин медленно кивнул, будто проглатывая эти слова как лекарство — горькое, но необходимое. — Можно я останусь сегодня здесь? Просто… просто побуду рядом. Как… твой младший брат. — Ты всегда им был, — тихо сказал Тэхён. — Всегда им будешь. Хёнджин улыбнулся — вымученно, сдержанно, но в этой улыбке была надежда. И впервые за эту проклятую неделю Тэхёну стало чуть легче дышать. — Ну расскажи! Я хочу знать, как ты справлялся всю неделю. — Так много всего произошло. Я даже не знаю, с чего мне начать. — Начни с начала, Хёнджин, мне любопытна каждая деталь. — Самое главное — то, что я стал контролировать себя. Но это бы не случилось так быстро, если бы не Джисон. Тэхён завис на мгновение, пытаясь понять, почему Джисон до сих пор замешан в этой каше, но так и не понял, поэтому посчитал нужным спросить. — Джисон всё ещё там, где мы его оставили? — Ну, знаешь, в этом плане тоже произошли кое-какие изменения. Если кратко, то Юнги хён перед уходом передал силы Джисону. — Чонгук говорил мне, что они с Намджуном были вынуждены уйти, но я не представляю, какого сейчас Феликсу, да и Джисон, наверное, тоже не в себе. — Поэтому Юнги хён и решил оставить хоть одного родного человека с ним и передал магию Джи. Но не переживай, он с этим свыкся. — Ты с ним говорил? У Хёнджина мгновенно глаза начинают блестеть. Так бывает, когда он говорит о Хане или думает о нём. Тэхён уже все его эмоции знает наизусть. — Не томи! Вы с ним помирились? — Да! Думаю, что да. Младший говорит об этом с такой осторожностью, что Тэхён даже не сомневается в его любви. Хёнджин всегда был проблемным парнем. Его всплески агрессии и гнева не были секретом для Кима и всего окружающего, но после Джисона Хван стал более терпеливым и хотел стать лучше для него. Только Тэхён знал, сколько сил Хёнджин приложил, чтобы измениться. Только он видел, как его брат страдал и предпочёл оставить своего любимого человека для его же пользы. И сейчас, глядя на счастливую улыбку брата, Тэхён был уверен, что они с Джисоном больше никогда не расстанутся. Наверное. — Я очень виноват перед ним, перед тобой. Но вы — всё, что у меня есть, и я буду бороться за вас. — Я же говорил, что он тебя поймёт. Он ведь тоже очень любит тебя. Я сам это видел, Джини, и я счастлив, что ты счастлив… И ты передо мной не виноват. — Я знаю, сколько ты работал и страдал, чтобы я ни в чём не нуждался, хён, и я так виноват, что из-за меня ты теперь здесь. Что мне делать, чтобы ты тоже был счастлив? Тэхён даже не думал, что формально он считается собственностью Чонгука. Но хуже всего то, что он даже не хотел уйти. Он не мог представить для себя другой жизни. Об этом, наверное, стоило волноваться, но… — Слушай, Джини! Чонгук очень помог нам с тобой, и я ему благодарен за это. Он — только моя забота, хорошо? "Забота?" — Но какой ценой он согласился помочь нам? Я должен знать, Тэ. Я не хочу, чтобы ты и дальше жил в аду. — Знаешь, может, это покажется странным, но впервые за всю свою жизнь я чувствую себя не в аду. Хёнджин, кажется, замер от такого заявления старшего брата. Не нашёл подходящих слов, чтобы выразить мысли, которых и не было… — Ты… правда так думаешь? — прошептал он наконец, и голос его дрогнул. — После всего, что произошло? Тэхён пожал плечами устало, по-взрослому, не так, как раньше. — Я не оправдываю всё, что случилось. Но Чонгук… он не делает вид. Он рядом. Он держит меня, когда мне страшно. Он не убегает. А я устал от людей, которые всегда уходят. Хёнджин отвёл взгляд. Он знал, о ком говорит Тэхён. О тех, кто предал, кто не выбрал, кто обещал — и исчез. О тех, кто не принял его брата таким, какой он есть. А Чонгук — принял. Даже слишком буквально. — Но это же плен, — выдохнул он. — Это не любовь. Это… — А может, и любовь, — мягко перебил его Тэхён. — Просто не та, что в книжках. Не идеальная. Не чистая. А такая, как есть. Кажется, это то, что мне всегда было нужно. И вот тут Хёнджин действительно не знал, что сказать. Потому что в этом было что-то страшное — но и что-то глубоко человечное. — Мне не нравится это, — наконец выдавил он. — Я не хочу терять тебя, Тэ. — И не потеряешь, — тихо ответил тот. — Я с ним не потому, что не могу уйти. А потому, что не хочу. — То есть между вами что-то есть? — Скажем так… мы точно не чужие друг другу. — Я просто не хочу, чтобы ты сгорел ради чужой любви, — прошептал он. — Я столько лет мечтал, чтобы ты стал свободным. А ты говоришь, что выбрал свою клетку. — Может, это не клетка. А мой дом, — ответил Тэхён. — Я чувствую, что на своём месте. — Если ты так хочешь, то я поддержу тебя. Но если ты врёшь, Тэ… — Я не вру. Чонгук, он… он такой другой. Не такой, каких я раньше встречал, и я не знаю, что это такое, но я точно знаю, что никак не хочу терять его. — Тогда я всё равно останусь рядом, — тихо сказал он. — Доверюсь тебе, но обещай, что если что-то случится, ты мне сразу скажешь об этом. Тэхён взглянул на него с благодарностью — тёплой, полной, такой, какую испытываешь только к тем, кто знает тебя насквозь и всё равно остаётся. — Скажу. Спасибо, Джини. Я думал, ты меня не поймёшь. — Я не понимаю, — честно признался Хёнджин. — Но знаю, каково это — любить того, кого нельзя. Я хочу, чтобы ты был счастлив. И в этот момент всё стало на свои места. Хёнджин не отступил, он просто позволил брату наконец идти своей дорогой. Даже если она вела в самые тёмные глубины. Хоть Хёнджин и наладил отношения с вампирами, ему не хотелось, чтобы Тэхён оставался во всём этом. Но что поделать, если он сам так решил? И в случае чего он всегда будет рядом. Дверь резко открывается, впуская внутрь Чонгука. — Решил убедиться, что всё хорошо. — Всё отлично, Чонгук! Спасибо. — Не за что, Исида. Вообще-то я не хотел вам помешать, но мы с Джексоном едем в Парадис. Хочешь увидеть свою пассию? Хёнджин сразу вскочил с места от одной только мысли, что может увидеть Джисона. Он так этого хотел. Кажется, что времени с Ханом было слишком мало. — Конечно хочу! — Прошу прощения, но вы собираетесь в рай? Чонгук с Хёнджином усмехнулись от наивности Тэхёна, но подкалывать его не стали. — Парадис — это клуб Сокджина… мага. Помнишь, я рассказывал? — Ох! Да, я помню. А что случилось? — Там сборка. Изгнанники собирают союзников для ангела. — Там будет и Феликс? — Вероятнее всего. — Можно я пойду с вами? — Тэхён выдохнул это слишком быстро, почти не подумав. Но как только слова вырвались, он понял, что не может отступить. — Я… хочу увидеть Феликса и Джисона. Повисла пауза. Хёнджин замер, нахмурившись. Чонгук не сразу ответил. Он даже не посмотрел на Тэ, а вместо этого медленно закрыл за собой дверь, будто отсекая комнату от всего остального мира. — Тэ, — начал он, и голос у него был слишком спокойный, чтобы это было добрым знаком. — Это не прогулка. Мы идём не просто в клуб. Там будут охотники, оборотни, полукровки. Там может быть кто угодно. Даже те, кто захочет вырвать тебе сердце только за то, что ты человек. — Я знаю. Но… — Нет, ты не знаешь, — перебил его Хёнджин. — Ты не видел, на что они способны. Это опасно. — Но вы же идёте, — тихо возразил Тэхён. — Значит, вы можете защитить меня. Да и я сам смогу защитить себя. — Не в этом дело, — Чонгук нахмурился. — А если там будет кто-то, кого мы не ожидали? Если нападут прямо в зале? — Я не ребёнок, — напряжённо сказал Тэ. — Я понимаю риск. Но я не могу просто сидеть и ждать. Я хочу увидеть Феликса. И если вы не возьмёте меня — я всё равно найду способ. Хёнджин бросил на Чонгука тревожный взгляд. — Он упрямый, — пробормотал он. — А как же, — вздохнул Чонгук. Он подошёл к Тэ ближе, немного склонился, чтобы встретиться с ним взглядом: — Прости Исида, но ты останешься здесь. Мы не можем так рисковать. — Что? Но я не могу сидеть вечно в заперти. — выдохнул Тэ, и в глазах у него мелькнула обида, которую он не успел облечь в слова. — Я обещаю что сам тебя со всеми ознакомлю, но только не сейчас. — Чонгук повернулся к Хёнджину. — Я подожду тебя внизу. Хёнджин кивнул, бросив Тэхёну последний взгляд — тревожный, но полный какого-то странного, братского принятия. — Береги себя, Тэ. Ты ещё не знаешь, в какой кошмар мы лезем.

***

В Парадисе было негде шевелиться. Люди постепенно приходили, чтобы подтвердить союзничество, но Сынмину чуток было не до этого. Сокджин и Сынмин были неразлучны уже больше трёх веков. Такое даже сложно представить, но так оно и было. Сокджин учил его всему, что он знал, был его домом, очагом и в целом самым дорогим, что было у Сынмина. Но были у них клятвы и договоры, которые нельзя было нарушать. Один из них был в том, что если Сокджина нет, верховным магом сразу же становится Сынмин при всей ответственности. Он не хотел думать, что с Джином что-то случилось, по крайней мере, магию его он ощущал, но волновался он до истерики. Спасибо Джисону, который помогал ему с делами, потому что одному он уплывал далеко в своих мыслях. — Благие пришли! — Джисон подкрался незаметно, почти шепнул это прямо в ухо Сынмину, от чего тот вздрогнул и едва не выронил свиток с подписями. — Чёрт, не пугай меня так, — выдохнул он, быстро сжав пальцами виски. — Кто пришёл? — Прости, хён, я просто увидел, что ты грустишь, и решил развеселить тебя! Говорю, благие пришли. Сынмин улыбнулся, мысленно подметив, что Джисон действительно очень похож на Джина, что было очень кстати. — Кто из них конкретно? — Его высочество не пришёл, но прислал Ёсана и пару человек тоже. Они сказали, что скажут своё решение после того, как услышат всех остальных. Сынмин кивнул. — А охотники там? — Да, они внизу, и Феликс тоже. Мы надеемся, что вскоре придут и остальные. Наверное. — Да уж. Мы наступаем на те же грабли, что и восемнадцать лет назад. Джисон не понял, о чём говорил Сынмин, но его тревожность летала в воздухе. Джисон здесь всего лишь несколько дней, но отлично чувствует баланс магии и с уверенностью может сказать, что Сынмин сейчас свихнётся от собственных мыслей. — Сынмин, ты переживаешь за Джина-хёна, да? Ким посмотрел на Джисона слишком резко и безмолвно кивнул. — Никаких новостей? — осторожно спросил Джисон, смягчив голос. — Магия есть, значит, он жив. Но он… молчит. И это совсем не похоже на него, — Сынмин говорил сдержанно, но голос предательски дрогнул в конце. — Что-то явно не так, но я не знаю, что именно. — Эй, — Джисон мягко коснулся его плеча. — Он бы не оставил тебя просто так. Нас не оставил бы. Наверняка всё под контролем. Просто… что-то пошло не по плану. — Именно это и пугает. Если у него что-то пошло не по плану — что же тогда у нас? Сынмин снова потёр виски, будто это могло вытолкнуть из головы череду лихорадочных мыслей, которые с каждой минутой превращались в бурю. — Тебе стоит сделать перерыв, хён. Хоть на пять минут. Иначе ты правда сломаешься, — тихо сказал Джисон. — Я не могу. Если я остановлюсь, всё рассыплется. — Тогда давай я пока возьму на себя гостей. А ты просто… немного подыши. Я встречу их, а потом вернусь и пройдёмся по списку союзников вместе, ладно? Сынмин не ответил сразу. Но потом, выдохнув, всё же кивнул. Ему и вправду не помешало остудить голову. — Я всего лишь на пять минут, Джисон. Если что-то понадобится — крикни. Я буду на балконе. — Хорошо! Джисон развернулся и исчез в толпе, растворяясь в густом аромате трав, чар и плотного воздуха, насыщенного магией и тревогой. Сынмин остался один. И впервые за всё время он почувствовал, насколько тяжёлой может быть тишина, если в ней нет Джина. Тем временем Чанбин с Феликсом стояли у бара. Феликс написал речь, чтобы казаться более серьёзным, но от волнения всё напрочь забыл. С самого же начала Чанбин предупреждал, что никаких выученных слов не нужно, потому что в конце концов он скажет то, что думает, и он, чёрт возьми, был прав. А сейчас Феликсу оставалось лишь терпеть смех Чанбина над его муками запомнить хоть слово. — Я не должен был писать эту речь. Это была ужасная идея. Надо было просто… не знаю, выучить пару пафосных цитат. Или взять с собой табличку: «Я за добро, любовь и вечный свет!» — Ага, и раздавать листовки. С блёстками, — поддакнул Чанбин. — Или вообще не париться и говорить, как ты обычно говоришь. Знаешь, твой голос и так делает половину дела. Ты мог бы говорить про котят, и половина зала бы расплакалась. Феликс поднял голову и, несмотря на смущение, чуть улыбнулся. — Ты просто пытаешься меня успокоить. — Ну, ещё бы. Ты выглядишь так, будто сейчас расплавишься, — Чанбин мягко толкнул его локтем. — Послушай. Там будет хаос. Слишком много взглядов, мнений, страхов. Но в центре — ты. С твоей правдой. И если она настоящая — её услышат. — Даже если я забуду всё? — Особенно если забудешь всё. Потому что тогда скажешь то, что действительно хочешь сказать. А не то, что записал, когда пытался казаться кем-то другим. Феликс молчал, но глаза у него стали чуть спокойнее. Он кивнул. — Ладно. Только стой рядом, хорошо? — Нет проблем, — сказал Чанбин просто. — Я так благодарен вам, Чанбин. За то, что вы всё это делаете. — Мы делаем это с чистой совестью. Чан и Минхо отличные политики, скажи? Чанбин указал в сторону друзей, которые вежливо беседовали с благими. Надо было держаться вместе. — Да, они рождены для того, чтобы управлять. От них такая энергетика идёт. — Да, есть такое. — А они… встречаются? — осторожно спросил Феликс, взглядом провожая, как Минхо легко коснулся Чана за локоть, наклонился, что-то прошептал, а тот мягко усмехнулся в ответ. Чанбин покосился на него с лёгкой ухмылкой. — Ты первый, кто спросил это вслух, — пробормотал он. — Но да. Встречаются. Только никому. Феликс вытаращил глаза: — Правда? — Да, — кивнул Чанбин. — Формально уже два дня как. Остальные вроде догадываются, но никто не осмеливается говорить. Для них это… важно. Что-то личное. Даже на фоне всей этой политики и игр. Они оба альфы, понимаешь ведь. Он на секунду замолчал, затем добавил, чуть тише: — Они всегда держатся друг за друга, даже когда всё рушится. Знаешь, это не только про страсть или привязанность. Это как якорь. Как память о доме, даже если вокруг война. Они всегда любили друг друга. Мы с Чонином часто спорили, кто из них первый не выдержит. Оказалось, они оба сорвались. Феликс какое-то время молчал, переваривая услышанное. Потом, чуть неуверенно, с мягкой улыбкой, сказал: — Это звучит… очень красиво. Чанбин снова посмотрел на него. Уже без насмешки. Спокойно, прямо. Долго. — Да. Звучит. Феликс вдруг почувствовал, как сжалось горло. То ли от волнения, то ли от того, что этот взгляд, казалось, проникал глубже, чем он был готов признать. Он опустил глаза, чтобы спрятаться хоть немного. — Почему так смотришь? — прошептал он. Чанбин не ответил сразу. Он просто продолжал стоять рядом, чуть ближе, чем это было нужно, и воздух между ними стал напряжённым, будто замер в ожидании. — Потому что хочу, чтобы ты запомнил, — наконец сказал он ровно, но тихо, — как именно на тебя можно смотреть. Без ожиданий. Феликс замер. Его дыхание стало чуть сбивчивым. — Я и так нервничаю, хён, — вырвалось у него. — Если подведу, будешь виноват ты. Я никогда не думал, что всё может быть вот так… Чанбин слегка качнул головой: — Ты не подведёшь. Даже если оступишься — ты уже сделал больше, чем от тебя просили. Ты встал, весь светишь. А свет… — он замолчал, взгляд его чуть смягчился, — свет не может подвести. Феликс поднял глаза. В них блестело что-то влажное, но не от слабости — от глубокой, пугающей благодарности. От того, что кто-то впервые в жизни увидел его таким, каким он сам боялся себя представить. Феликс с раннего детства знал, что с ним что-то не то. Жизнь напоминала сказку. Понимающие и лучшие родители, подобающая жизнь, хорошие друзья — и со всем этим чувство неполноценности. Где бы он ни был, что бы ни делал, он не чувствовал себя правильно. Отсутствующий кусок пазла никак не находился, хоть и причин для беспокойства не было. Сейчас же он умирал от чувства, что что-то может произойти и он всё испортит. Ведь сам омега никогда не мог представить, что вся вселенная была разделена между ним и его «дядей». Это было слишком. Но вот она, реальность, и теперь ему придётся свыкнуться с этим и идти вперёд. От него зависит многое, и сейчас он попросту не имеет права сдаваться. — Я не знаю, что сказать, — прошептал он. Чанбин улыбнулся уголками губ — не громко, не дерзко, а по-доброму, как будто это всё, что ему сейчас нужно. — И не надо. Просто иди и говори то, что думаешь. Я буду рядом. Феликс посмотрел на Чанбина с тем самым светом в глазах, и, кажется, уже ничего не имело значения. Теперь очередь Чанбина краснеть. — Не трожь моего Феликса! И ещё с тебя ужин. Раздалось откуда-то сбоку, и в следующее мгновение рядом оказался Чонин, будто вынырнувший из воздуха. На лице у него была слишком серьёзная гримаса, чтобы быть настоящей, и глаза блестели от плохо скрываемого веселья. — С каких это пор он твой? — С тех самых, когда в наш клуб вошёл омега. Я ждал этого всю жизнь. — А ужин откуда взялся? — Ты проиграл мне на спор. Я ведь говорил, что Чан-хён не выдержит первым! — Он был первым? Они ничего конкретного не говорили. Может, первым был Минхо. — Размечтался! — Ничего я тебе не должен, пока сам от них не услышу, кто был первым. — Если я прав, с тебя ещё и новые шмотки. — Идёт! Только с тобой по магазинам бегать я не буду. Чонин выглядел лучше, чем в последние дни. Возможно, это была его реакция на стресс — не прятаться, а становиться ярче, бросать вызов миру своими тенями на веках и блестящей цепочкой на шее. Его куртка сияла металлическими вставками, а на ногтях сверкал свежий лак. Всё это вместе делало его почти вызывающе красивым — и до неприличия живым. — Я думал, мы с тобой друзья, — сказал Чанбин, всё ещё не сводя взгляда с Феликса, но уголком глаза не спуская и Чонина. — А ты только мешаешь. — Мешаю? — Чонин подбоченился, театрально округлив глаза. — Прости, дорогуша, но без меня тут всё давно бы скатилось в слюни и трагедию. Я, между прочим, приношу баланс. Как йогурт. Феликс снова хихикнул, и Чонин тут же обернулся к нему, смерив Чанбина победной улыбкой. — Видишь? Омеги чувствуют, когда рядом кто-то с харизмой. И хорошим вкусом. — Если харизма — это твой леопардовый топ, то, пожалуй, да, — пробормотал Чанбин, едва сдерживая улыбку. — Это зебра, — поправил Чонин. — Хотя, конечно, ты не можешь различать узоры, ведь ты видишь только Феликса. Феликс покраснел, но не отвернулся. Наоборот, он посмотрел на Чонина почти с благодарностью — тот делал момент легче, позволяя не утонуть в ощущениях. — Спасибо, — вдруг сказал Феликс тихо, но искренне. — Что пришёл. И… что шутишь. Мне это нужно. Чонин моргнул, как будто на секунду растерялся, а потом мягко улыбнулся. Уже по-настоящему. — Не за что, малыш. Я твой первый фанат, если ты не забыл. Он дотронулся до его плеча слегка, почти незаметно, но от этого жест стал только теплее. — Итак, Чан с Минхо как супружеская пара, вы мои голубки, а я хочу выпить. — Стоп! Тебе не стоит. — С какой это стати не стоит, Бини? Моя пара на сегодня — алкоголь. Да и к тому же я хочу развеяться. Напомните-ка мне, когда придут остальные? — Сбор до девяти. Через полчаса должны уже, — ответил Феликс, на что Чонин с улыбкой кивнул. — Я серьёзно, Чонин! Не пей, ты сделаешь только хуже. — Ладно, голубки. Я остаюсь. Без бокала. Но требую компенсацию — вы оба пообещали, что не дадите мне развалиться. Так вот: я официально сдаюсь в вашу заботу. — Считай, что мы тебя уже усыновили, — фыркнул Чанбин. — Слава ангелам, теперь у меня есть семья. Правда, немного странная, но всё же. Феликс кивнул. — Зато настоящая. И Чонин не мог с этим не согласиться. То, что происходит с ним, знал лишь он сам, и Ян никого не хотел во всё это вмешивать. И так всё шло наперекосяк. На самом деле ему не становилось лучше, всё шло куда хуже, чем вчера, и сейчас плечо, на котором был ядовитый укус от последнего боя, болело хуже, чем когда-либо. Была одна особенность у вампиров, о которой многие были уведомлены. Их яд действует как наркотик, и многие примитивные готовы умереть за такую дозу. У армии Хосока было всё, чего он не должен был желать. Именно это делало их особенно опасными. Не только для врагов, но и для таких, как он. Особенно теперь, когда яд уже пустил корни. Чонин знал, что с ним что-то не так. Он это чувствовал кожей. Сначала было просто онемение, потом — жгучая ломка. Тело требовало ещё, как будто само начало забывать, что такое свобода. Но хуже было не это. Хуже — то, что разум начал предавать. Мысли мешались. Временами он не мог сосредоточиться ни на чём, кроме жажды. Инстинкт подсказывал, где найти новых демонов, как вырвать у них то, что он не имел права желать. Но клан Чонгука таким не занимался, и он это знал. Они не использовали яд. Не продавали. Не передавали. Это было табу. А у него… у него под кожей пульсировало преступление для охотников. — Ты в порядке? — спросил Минхо, появившись на пороге. — Не ври. Я чувствую, что с тобой что-то не так, и не только я. Чонин не ответил. Просто продолжал смотреть в стену. — Что, Ян, — проговорил Минхо медленно, будто нарочно называя его по фамилии, — скажи мне. Мы волнуемся за тебя. — Я справляюсь, — процедил он сквозь зубы. И тут же сжал кулаки, потому что в этом «справляюсь» не было ни капли правды. Минхо замер на месте. Он смотрел на Чонина с напряжением — будто пытался собрать из разрозненных деталей то, что никак не складывалось в цельную картину. — Ты стал другим. Не просто уставшим. Ты как будто не здесь, — он сделал шаг ближе. — Может, тебе нужно восстановление? Или лекарство? — Я не слабак, — оборвал Чонин жёстко. — Я не нуждаюсь в опеке. — Это не про слабость, — спокойно ответил Минхо. — Это про то, что ты выглядишь так, будто сам себе больше не веришь. Ты стал отдаляться, не тренируешься, у тебя дрожат руки, Чонин. Это не просто усталость. На этот раз Чонин отвернулся. Он чувствовал, как жар поднимается по горлу — не от гнева, а от стыда. Но он не мог рассказать. Не сейчас. Не ему. Если кто-то узнает… — Я просто плохо сплю, — выдавил он наконец. — Обычное дело. Отпустит. Минхо ещё какое-то время молчал, словно пытался понять, лжёт ли тот или действительно не осознаёт, насколько всё серьёзно. В конце концов он тихо кивнул: — Ладно. Если что — я рядом. И ушёл, оставив за собой тишину. Ту самую, в которой Чонин наконец позволил себе согнуться пополам и зажать рот рукой, чтобы никто не услышал, как сильно он хочет кричать. Все шло полным ходом, и в зал прибыли вампиры. Чонгук пришёл вместе с Джексоном и Хёнджином. Тэхён так и не смог пойти с ними, но так было нужно. Лучше уж он будет дуться, чем окажется в опасности. — И так отлично, что вы пришли. Я уж думал, не появитесь. Джисон подошёл к ним, не поднимая головы от бумаг, в которых Сынмин любезно собрал список тех, кто мог появиться на собрании. — Вы можете выпить что-нибудь, пока остальные не придут. Джисон наконец поднял голову, встречая уже привычную тройку. Хёнджин неотрывно смотрел на него — в его глазах плескалось что-то слишком живое, слишком тёплое. Воздух будто стал гуще. Джисон замер всего на секунду — этого мгновения хватило, чтобы внутри всё предательски сжалось. Взгляд Хёнджина всегда действовал одинаково: будто он видел глубже, чем следовало. Это странно действовало на Хана — лишало привычной уверенности. — Что? — тихо спросил Джисон, стараясь звучать спокойно, но не грубо. — Ничего, — Хёнджин чуть склонил голову, едва заметно улыбнувшись. — Просто я скучал. Слова прозвучали мягко, но за ними стояло слишком многое. Джисон больше не стал притворяться. Он шагнул вперёд и обнял Хвана. — Я тоже скучал, — прошептал он. Хёнджин обнял в ответ сразу, без колебаний. Его ладонь легла Джисону на затылок — привычный жест, слишком знакомый, чтобы быть случайным. Между ними было притяжение — тихое, глубокое, почти электрическое. Не вспышка. Тепло, которое не исчезало. Рядом стоял Феликс. И в тот момент, когда Джисон отстранился, Хёнджин поднял взгляд и увидел его. На секунду всё замерло. А потом лицо Хёнджина изменилось. — Ликс… — выдохнул он, и в голосе не было ни напряжения, ни осторожности. Только радость. Феликс улыбнулся — по-настоящему, широко, так, как раньше. — Я очень рад тебя видеть, — почти смеясь, сказал он. И в следующую секунду расстояние между ними исчезло. Хёнджин сам сделал шаг вперёд, а Феликс уже обнимал его — крепко, сдавливая так, будто хотел убедиться, что это не иллюзия. Не воспоминание. Не сон. — Не только Джи по тебе скучал, — тихо сказал Феликс, уткнувшись ему в плечо. — Я тоже, Ликси, — ответил Хёнджин без паузы. Не было обид. Не было упрёков. Всё, что произошло, уже причинило достаточно боли — но сейчас это не имело значения. Они были здесь. Оба. Живые. Когда-то они делили всё — тренировки, шутки, страхи, бессонные ночи. Они знали друг друга слишком хорошо, чтобы позволить тишине стать концом. Феликс отстранился первым, но его руки всё ещё лежали на плечах Хёнджина. — Ты всё такой же, — усмехнулся он. — А ты теперь действительно стал ангелом, — мягко парировал Хёнджин. И они оба рассмеялись. Джисон наблюдал за этим с лёгкой улыбкой. Его сердце всё ещё билось быстрее из-за близости Хёнджина, из-за его рук, из-за тихого «я скучал». Но видеть, как тот улыбается Феликсу — по-настоящему, свободно, — было большим облегчением. Они долгое время не общались из-за него, и вот — снова друзья. Это не могло не радовать, особенно сейчас, когда поводов для радости почти не осталось. Это было правильно. Феликс всё ещё держал Хёнджина за плечи, будто проверяя — не исчезнет ли он. — Ты хоть понимаешь, сколько я хотел тебе сказать? — фыркнул он, но в голосе не было ни злости, ни упрёка. — Догадываюсь, — усмехнулся Хёнджин. — И, если что, я готов выслушать всё. Даже нотации. — О, не сомневайся, — Феликс прищурился. — Я наверстаю. Они снова рассмеялись — легко, почти по-мальчишески. На мгновение исчезли все титулы, силы, ответственность. Остались просто трое друзей, которые слишком многое прошли вместе, чтобы позволить себе окончательно разойтись. Джисон шагнул ближе. — Только без драк в моём зале, — предупредил он с притворной строгостью. — Мы? Драться? — Хёнджин сделал невинное лицо. — Никогда, — подхватил Феликс. И в этом «никогда» звучало всё их прошлое — синяки после тренировок, споры до хрипоты, совместные решения и ошибки. Хван с Ликсом выросли почти вместе и с раннего детства влипали в неприятности. К слову, некоторые трюки, которыми Феликс удивил Минхо в ближнем бою, были заслугой Хёнджина. Феликс вдруг стал серьёзнее. — Я рад, что ты здесь, — сказал он тихо, уже без шуток. — Правда рад. Хёнджин кивнул. Его взгляд смягчился. — Я не собираюсь снова исчезать. Это было обещание — не громкое, но твёрдое. Джисон почувствовал, как напряжение окончательно уходит из комнаты. Будто невидимая трещина, которая долгое время разделяла их, наконец затянулась. Чонгук с Джексоном уже давно тактично удалились в зал, чтобы не мешать разговору трёх друзей. Феликс тоже решил немного отвлечься, оставив их вдвоём, и пообещал, что они обязательно соберутся втроём — как в старые добрые времена. — Только без драм и смертей, — добавил он с улыбкой. — Постараемся, — ответил Хёнджин и оттащил Хана за стену в коридоре, где больше никого не было. Когда они остались вдвоём, тишина стала другой. Хёнджин инстинктивно подошёл к Джисону на шаг ближе, но оставил между ними полшага — будто ждал, что Джисон сам решит, можно ли снова впустить его в своё пространство. Хан оказался прижат к стене. Больше некуда было бежать от глаз Хёнджина. И Джисон знал: если сейчас посмотрит в них, назад дороги уже не будет. И он посмотрел. Без сожаления. — Я очень по тебе скучал, Хан. Он не шелохнулся, когда Хёнджин приблизился ещё на полшага — почти вплотную. Их дыхание смешалось, и Джисон почувствовал, как внутри что-то дрожит, ломается и одновременно встаёт на своё место. — Скучал, скучал, скучал… — повторил Хёнджин почти неслышно. — Слишком долго. Джисон не ответил. Он просто потянулся вперёд — медленно, осторожно, будто боялся, что всё исчезнет. Губы Хёнджина были совсем рядом, и тот всё ещё не был уверен, имеет ли право. Но в следующую секунду Джисон закрыл глаза и поцеловал его. Поцелуй был осторожным, почти неловким — будто первый, будто заново. Под ним дрожало всё накопленное: молчание, обида, боль, надежда. Хёнджин не сделал ни шага назад. Он ответил, сжав пальцы в материале куртки Джисона, словно боялся снова его потерять. Жизнь — странная штука. Хёнджин не понимал, что живёт, когда действительно был живым, но обрёл покой после смерти. И только сейчас, стоя здесь, чувствуя тепло чужих губ и дыхания, он вдруг ясно осознал — он снова хочет жить. По-настоящему. Поцелуй закончился медленно, неуверенно — будто они оба боялись спугнуть то хрупкое, что только проснулось между ними. Джисон не отводил взгляда, и Хёнджин впервые за долгое время не видел в этих глазах ни упрёка, ни страха. Только усталую, осторожную нежность. — Не бойся, — прошептал он. — Не укушу. — Посмотрим, — тихо ответил Джисон, и в его голосе звучала лёгкая ирония, почти флирт. Хёнджин усмехнулся — по-настоящему. И в этой усмешке было что-то живое и даже дикое. Он медленно провёл большим пальцем по запястью Джисона — едва касаясь, будто проверяя, можно ли. Джисон не отстранился. Наоборот — его пальцы сжали ткань рубашки Хёнджина. — Ты изменился, — тихо сказал Джисон. — Умереть — хороший способ пересмотреть приоритеты, — хмыкнул Хёнджин, но в голосе не было мрачности. — Я больше не хочу тратить время на молчание. Джисон долго смотрел на него. — Тогда не молчи. В их взглядах больше не было бегства. Только выбор. За дверью послышались голоса — собрание начиналось. Реальность напоминала о себе. Хёнджин наклонился ближе, лбом коснувшись лба Джисона. — После этого разговора никуда не уходи, — тихо сказал он. — Нам есть о чём договорить. — Я никуда не собирался, — ответил Джисон. И, отстранившись лишь настолько, чтобы идти рядом, а не порознь, они направились в зал. Сынмин уже был там — с горьким лицом. Он был так обеспокоен, что даже не заметил присутствия вампиров. Подсознание твердило: надо спасать Джина. Вся эта суматоха с Хосоком просто убивает. Только он и Джисон знали, что несколько дней назад Джин был с Хосоком один на один. И если Ким прячется — значит, дело дрянь. Джексон заметил его лицо почти сразу. Сынмин мог выглядеть так исключительно в одном случае — если это связано с Сокджином. — Ты в порядке? Сынмин резко обернулся на голос Джексона, будто очнулся от тяжёлого сна. Его глаза метнулись по комнате, задержались на Феликсе, затем — на Джисоне и наконец остановились на Джексоне. Ни один из них не мог понять, что именно промелькнуло в его взгляде — тревога, усталость или страх. — Нет, — выдохнул он почти шёпотом, но в комнате тут же стало тише. Веселье погасло, как свеча под порывом ветра. — Что случилось? — Джексон выпрямился, и лицо его сразу стало серьёзным. Они отошли от остальных — вглубь коридора, туда, где не было света и чужих ушей. Только приглушённые голоса из зала эхом откатывались назад. Сынмин облокотился о стену, закрыл глаза, стараясь дышать ровно, но внутри всё горело. — Джин исчез, и я уверен, что это связано… — С Хосоком? Он открыл глаза и посмотрел на Джексона. Тот не отвёл взгляд. — А ты не пытался поговорить с ним? Хоть он и не выносит тебя, но я знаю — он бы услышал! Ты видел в тот день, что ему плохо! — Я пытался, — жёстко сказал Джексон. — Больше, чем ты думаешь. Даже когда он уже не был моим, я всё равно… — он оборвал фразу, прикусил губу, — …я всё равно всегда держал его в поле зрения. Но с Хосоком всё по-другому. Джин думал, что может спасти его. Я думал, что смогу спасти Джина. — А теперь он исчез. — Голос Сынмина дрогнул. — А я… не был рядом. — Ты не виноват. Никто из нас не виноват, — сказал Джексон, хотя сам в это не верил. Виноваты. Все. — Я искал его после совета, но его уже не было! — Он мой, — с надрывом выдохнул Сынмин. — Понимаешь? Не просто человек, не просто друг. Он — всё, что у меня осталось. Всё, во что я верю. Если с ним что-то случится… — Я тоже его люблю, — перебил Джексон мягко, но твёрдо. — Может, не как ты. Но он мне очень дорог. И если с ним что-то случится — я не прощу себе. Никогда. Сынмин молча кивнул. Впервые — без колючек. Просто боль, разделённая на двоих. — Мы его найдём, — тихо сказал Джексон. — Клянусь. Пусть даже мне снова придётся столкнуться с Хосоком лицом к лицу. Я сделаю всё. — Мы его найдём, — хрипло сказал Сынмин. — Любой ценой. В эту же секунду дверь снова открылась, впуская внутрь Тэмина. Из оборотней прибыл только он. — Ты один? — спросил Сынмин. — У Чимина были кое-какие дела, поэтому я здесь один. Сынмин и Джексон посмотрели друг на друга и кивнули. Тэмин был очень похож на Чимина. Невысокий омега с ровной осанкой, обманчиво мягкой внешностью и полными строгости глазами. Совет уже должен был начаться. Они были уверены, что больше никто не приедет. Уже в коридоре Сынмин, как совладелец, взял на себя ответственность начать совет. — Господа, как вы уже поняли, мы собрались как альянс — как единое целое — против нашего общего врага. Так как вы уже приняли решение присоединиться, думаю, не стоит в лишний раз подтверждать ваше присутствие в наших рядах. Сынмин говорил твёрдо, ровно, будто заглушая собственную тревогу чёткими фразами и холодной логикой. Его взгляд скользнул по лицам — оборотни, вампиры, маги, изгнанные охотники. Все, кто должен был прийти, уже пришли. — Но прежде чем мы продолжим, — он сделал паузу, — я обязан напомнить: ни один из нас не выйдет из этой войны прежним. Мы вступаем в конфликт, где не будет ни пощады, ни права на нейтралитет. Он выпрямился, словно стал выше ростом, будто в эту минуту на нём действительно лежал вес всей коалиции. — Наш враг — не просто Хосок. Наш враг — система, которая позволила ему подняться. Страх, который прятал его годами. Жажда власти, из-за которой те, кто должен был защищать, обернулись хищниками. Некто в дальнем углу тихо кивнул. По залу прошёл гул согласия — сдержанный, но ощутимый. — Как вы знаете, Хосок и Феликс обладают силами ангела, и у нас есть шанс на победу! — Не считаете ли вы, что нас мало? Все морали и так понятны, но для войны нам не хватает слишком многих ресурсов. Как мы решим этот вопрос? Вопрос Ёсана был весьма разумным и одновременно сложным. Благие могли обеспечить коалицию не только численностью, но и уникальными боевыми техниками и оружием. Чонгук посмотрел на Сынмина с желанием ответить; Ким кивнул и уступил место вампиру. — Ресурсы очень важны. Так как некоторые из нас уже столкнулись с Хосоком в прошлом, это нам на руку. Мы знаем, на что он способен. Но за восемнадцать лет многое изменилось. Чонгук сделал паузу и продолжил: — Вы уже догадались, что его армия весьма могущественная. Он создал наших копий. Его вампиров в сто раз больше нас, и, по нашим расчётам, у них весьма ядовитые укусы, способные выбить из строя даже умелых бойцов. Они тупые — их много, но при хорошей подготовке мы сможем опередить их. Чонин от сказанного побледнел ещё сильнее. Неужели он потеряет разум и станет марионеткой Хосока? — Мы столкнулись с ними неделю назад — они были похожи на зомби! — отметил Чан. Чонгук кивнул. — Все созданные им копии — всего лишь количество. Нам нужна хорошая стратегия, и для этого предлагаю разделить обязанности. — Вы правы, господин Чон, но при всём уважении, чтобы запечатать Хосока раз и навсегда, нам нужны Орудия Смерти. Разве нет? Тэмин был озабочен этим вопросом, и, как ни странно, он был прав. Чонгук опустил взгляд, на миг сжав губы, прежде чем снова заговорить: — Да, Тэмин. Ты абсолютно прав. Без Орудий Смерти мы не сможем завершить эту войну. Мы можем выстоять, но не победить окончательно. — Но Орудия Смерти уже были использованы. Сейчас они не имеют никакого значения! — сказал Минхо. — Это не совсем так. Есть и другие орудия, о которых информация засекречена, — заявил Сынмин. Зал притих. Эти слова будто упали на пол тяжёлыми камнями. Мало кто осмеливался говорить об Орудиях вслух. Но самое странное было то, что Чан об этом знал — видимо, после того как стал директором на время. Сколько всего было засекречено? — У нас есть зацепки. Не легенды, а конкретные упоминания. Два орудия известны точно: одно пропало вместе с Намджуном и Юнги, и только они могут знать, где оно. Сынмин сделал паузу, задумавшись, стоит ли говорить дальше. Но что теперь терять? — Второе находилось под охраной Совета до того, как Хосок начал подчинять себе его членов. Возможно, оно до сих пор где-то в закрытых залах Центрального института. — Ты хочешь, чтобы мы пошли прямо в логово зверя? — хмыкнул кто-то из задних рядов. — Это самоубийство. — А третье орудие? — спросил Джексон. — Их должно быть три, не так ли? Молчание. И только один голос нарушил его — негромкий, хриплый: — Третье орудие — это я. Все обернулись на Феликса, а тот, кажется, и не ожидал других вариантов после всего услышанного. Он не выглядел испуганным. Но и счастливым — тоже. — Это я, — повторил он тихо. — Это невозможно, — выдохнул Тэмин, вставая. — Живое орудие? Артефакт, который дышит? — Поверь, это возможно, — откликнулся Сынмин. — Особенно в данном случае. — Когда я умер, — продолжил Феликс, опустив глаза, — я не просто умер. Я видел их. Я слышал их. Сущности, из которых сделаны такие, как я. Я… не знал, что со мной не так. Но теперь понимаю, что все сны, видения и внезапные воспоминания не были случайны. Я не просто носитель силы. Я — сама сила. Кое-какие воспоминания мне открылись. — Ты знал, что он что-то вспомнил? — спросил Сынмин у Хана почти шёпотом. — Не был уверен, — честно ответил тот. — Вот почему Хосок охотился на тебя, — вмешался Минхо. — Не просто потому, что ты мог быть угрозой. А потому что ты — единственное, что может уничтожить его окончательно. Феликс покачал головой: — Но я не могу сделать это один. Я не умею быть орудием. Я живой. Я чувствую. Я боюсь. И я понятия не имею, что мне нужно делать. Так что если вы хотите использовать меня как ключ, как последнее средство — я хочу знать, что я не просто инструмент. Сынмин долго смотрел на него — тяжело, но с уважением. — Ты не часть плана. Ты часть нас. Мы не дадим никому обращаться с тобой как с оружием. Даже в этой войне. Но как союз мы должны иметь чёткий план, а ты, в свою очередь, должен постараться быть тем, кем являешься. Феликс едва кивнул. И впервые за всё время его глаза светились не страхом, а принятием. — Но вы же понимаете, что это война! А в войне без жертв не бывает! — подал голос Ёсан. — Надо всё отчётливо продумать! Феликс снова кивнул. Но прежде чем кто-либо успел сказать что-то ещё, из-за стола резко поднялся Чанбин. — Подождите! Его голос прозвучал грубо — даже резко. И зал, вновь притихший, обернулся к нему. Похоже, прерывать совещания входило в привычку. Чанбин стоял с сжатыми кулаками, и в его взгляде читалось не согласие а боль. — Я обращаюсь ко всем вам, — сказал он глухо. — Сейчас, возможно, вы с этим не согласитесь. Но когда придёт время — а оно придёт — вы можете передумать. Решите, что он механизм, который можно включить, если всё пойдёт ко дну. Он посмотрел прямо на Сынмина, потом на Чана, затем на Феликса. Последний взгляд был самым мягким — и самым страшным. — Вы хотите, чтобы он пожертвовал собой ради всех нас. Ради мира. Ради победы. А я спрашиваю: вы готовы быть для него щитом? Быть рядом в самые худшие моменты и до конца не отступать? Я спрашиваю это, потому что знаю — я буду. Феликс опустил глаза, не веря, что кто-то может так отчаянно и нежно заботиться о нём. Через секунду, не в силах упустить ни одной эмоции на лице Со, он снова поднял взгляд. И на мгновение ему показалось, что серые глаза напротив начали светиться в полумраке. Чанбин сделал шаг ближе. Теперь он говорил тише, но в голосе звучало отчаяние: — Я знаю, на что он способен. Но он — живой. Он — Феликс. Феликс вскинул голову. В его взгляде на секунду мелькнуло то, что он давно прятал, — чувство. Жгучее, в буквальном смысле. Руна на коже вновь начала пульсировать, и Сынмин понял: причиной этому снова был Чанбин. Каждый раз. — Если кто-то посмеет обращаться с ним как с жертвой, как с последним шансом… мне плевать, кто вы — вампиры, маги, охотники, оборотни, даже Совет. Я встану против вас. Он тяжело выдохнул, и голос сорвался на шёпот: — Я никому не позволю обидеть его. И теперь уже никто не мог смотреть на Феликса просто как на Орудие. Ни один. Потому что в глазах Чанбина сейчас горела истина — яснее любой магии. Сынмин опустил взгляд и едва заметно кивнул: — Ты прав, Чанбин. Мы не имеем права забывать, что он человек. Живой. И его выбор — это его выбор. Феликс стоял молча, дыхание дрожало. Затем он шагнул в центр зала, решив высказать то, что думал. Сердце билось так сильно, что, казалось, его слышат все. Но сейчас, как никогда, Ким чувствовал себя окрылённым. — Я никогда не думал, что во мне есть что-то особенное. Не думал, что будут те, кто станет бороться за меня, — он посмотрел на Чанбина с теплотой. — Но сейчас я хочу сказать, что понимаю вас всех. Феликс глубоко вдохнул и продолжил: — Я понимаю, потому что не имеет значения, кто вы — ангел, охотник, маг, вампир… Мы все хотим защитить тех, кого любим. Я тоже этого хочу. И я готов идти на всё, лишь бы мы были счастливы и жили мирно. Я готов быть этим орудием, если вы пообещаете быть лучшей версией себя. Идти на компромисс ради общей цели. По залу прошла дрожь — будто от его слов изменился сам воздух. Он стоял в центре круга — хрупкий на фоне охотников и вампиров, слишком живой для ангела, слишком чистый для войны. И всё же именно он сейчас был самым сильным. — Я не хочу сражаться ради мести, — продолжил Феликс, глядя на каждого. — Я не хочу, чтобы мы победили, а потом стали такими же, как он. Хосок сеет разрушение. А я хочу, чтобы то, что во мне, стало началом чего-то нового. Света. Он посмотрел на Сынмина, на Чана, на Джисона — и наконец снова на Чанбина. — Но я сделаю это только если буду знать, что не один. Что вы — со мной. Не за мной. Не за моей силой. А со мной. Чанбин медленно подошёл к нему и, не говоря ни слова, взял его за руку. Крепко. Спокойно. Без показной драматичности. — Мы с тобой, — сказал он. — До конца. — До победы, — поправил Сынмин, и в его голосе прозвучало то, чего давно не было, — вера. Один за другим начали подниматься остальные. Чонгук встал, скрестил руки на груди и кивнул. Минхо прижал кулак к груди, словно давая клятву. Чан без слов повернулся к ним лицом — теперь это была не просто миссия. Это был путь. Даже Ёсан, обычно сдержанный и язвительный, поднял взгляд: — Ты стал сильнее, чем все, кого я знал. И если ты ведёшь — Фэйри пойдут за тобой. Джисон подошёл ближе, остановился рядом с Феликсом и Чанбином. Его голос был тихим, но его услышали все: — Я всегда был между. Между светом и тьмой. Между прошлым и настоящим. Но ты показал мне, что можно выбрать сторону. И я выбираю тебя, Ликс. Как ты всегда выбирал меня. Феликс дрогнул и обнял друга, вдруг осознав, как тяжёлый камень падает с души. Он справился. — Тогда, — тихо сказал Сынмин, — теперь у нас действительно есть шанс. Не просто победить. А изменить всё. Совет ещё не закончился, но война уже стала другой. Потому что в ней впервые появилась цель, кроме выживания. Цель — жить. Решение было принято. Назад пути не было. А времени оставалось мало — нужно было разделить обязанности, и для этого требовался общий разум. Поскольку Феликс почти ничего не помнил о своём прошлом, ему предстояло стать сильнее — не только физически, но и духовно. Поэтому основной план действий разрабатывали главы союзов и их заместители. После долгих обсуждений решили, что разделение будет простым, но продуманным. Однако все хотели, чтобы Сокджин, Чимин и его высочество Сонхва приняли участие, поэтому совет завершили договорённостью: утром состоится новая встреча, где будут приняты окончательные решения. Человечность. Любовь. Выбор. Три вещи, которых так боялся Хосок. Три вещи, ради которых стоило сражаться. — А теперь, господа… — раздался уверенный, звучный голос Чонина, разрезавший тишину, словно фанфара после великого прозрения. Он поднялся, держа в руке бокал с золотистой жидкостью, налитой без лишних церемоний. И всё же в его позе, в искре в глазах, было что-то по-настоящему торжественное. — Предлагаю тост! — громко объявил он. — За человечность, которая живёт в нас. В каждом. Независимо от того, сколько веков мы прожили, сколько раз умирали, что в нас течёт — кровь или свет. За то, что мы чувствуем. Любим. Теряем. Сражаемся — не из-за власти, а из-за тех, кто стоит рядом. За хрупкое, упрямое, безумно сильное человеческое в нас. Он поднял бокал выше: — За свет в глазах тех, кого мы не можем потерять. И за огонь в нас самих — пока мы боремся, чтобы жить достойно. — За нас, — повторил Минхо из дальнего угла. — За нас, — подхватили остальные. — За нас! — громко крикнул Чанбин, бросая взгляд на Феликса. — За нас! — вторил Чонгук. По залу пронёсся звон бокалов, разбивая остатки ледяной тишины. Кто-то рассмеялся, кто-то позволил себе улыбнуться впервые за долгие дни. Мир всё ещё стоял на краю. Война ещё не началась. Но в этот момент — они уже победили. Потому что выбрали жизнь.