Какого это, быть сосудом Короля Проклятий

«Проклятие».   Злость и отчаяние струилось по венам некогда павшего короля.    Девчонка. Хлипкая смазливая сучка, — это то, ради чего он гнил долгие годы? Вместо тела могущественного шамана получить это? Выглядело как плевок в лицо, насмешка от судьбы, в которую Сукуна перестал верить еще тысячелетие назад. Великий король Проклятий, двуликое божество — он должен был вернуться в эту эпоху, чтобы вновь сеять хаос и разрушение, найти каждого из своих заклятых врагов, изничтожить, растоптать, стереть в порошок…   Глядя на себя в зеркало, Сукуна едва не рычал от досады. Из отражения стеклянной поверхности на него смотрела «женщина». Презрение то и дело сквозило в темных зрачках. В далеком прошлом таких, как она, Ураумэ подавала ему на завтрак, а теперь эта тощая соплячка должна стать его сосудом.  Точно издеваясь, твой разум так отчаянно боролся с паразитом, проникшим в хрупкое тело. Беспомощные попытки вернуть контроль хотя бы над частью самой себя оказались тщетными и рухнули под вековой силой Рёмена.   Улыбаясь, точно бывалый хищник в отражении зеркала он наблюдал за крупными каплями слез, что непрерывным потоком стекали по твоим щекам. Мягкийрозовый язык скользнул по уголкам губ, слизывая соленые капли. Раз уж мир подчинить ему не суждено, то он вдоволь наиграется с доставшимся ему телом.   Сукуна без стеснения осматривает тебя, орды мурашек пуская вдоль позвоночника и взгляд его не сулит никакой милости. Мерзкий, похабный, и жалости в нем не хватит даже птенцу, выпавшему из гнезда. В зияющей дыре его алых глаз видишь себя: испуганную, словно в клетке запертую, без права подать голос. Ни вдохнуть, ни пошевелиться. Только и можешь, что хлопать глазами, смахивая слёзы под темными ресницами.   В полумраке собственной гостиной ты впервые оказалась беспомощна. Запираясь на все засовы, считала, что будешь в безопасности, но самый страшный кошмар поджидал не снаружи. Липким ядом по твоим венам растекалась власть короля, дюйм за дюймом он подчинял себе чужое тело, настойчиво вырываясь на свободу.    Так же, как и сейчас, твои собственные пальцы скользили вверх по обнаженному животу, оттягивая край кружевного лифчика. Что-то горячее, мокрое и шершавое вдруг коснулось прохладной кожи заставляя дрожать. Ноги подкосились, и ты едва не рухнула на ковер под собой. Огромный язык на белоснежной женской ладони всей своей массой захватил бледно-розовый бутон. Вылизывал, причмокивая, кружил вокруг затвердевшего соска, пока разум твой отчаянно боролся на грани ужаса и удовольствия.   — Твоё тело – ничтожный сосуд, не больше, чем плоть для утех Великого. Ты должна быть благодарна, что часть меня решила завладеть тобой. В ушедших эпохах женщины на смерть шли, чтобы почувствовать этот язык на своем теле, – Сукуна смотрел на тебя. Нет, он смотрел прямо в душу, заставляя твои собственные глаза смотреть на то, как движимые чужими порывами руки, некогда бывшие частью тебя, теперь измывались над худощавым телом, — считай, что это моя благосклонность к тебе за то, что позволила вновь вдохнуть воздух в легкие. Так что отпусти. Оставь сопротивление и дай своему разуму свободу.   Разогретая и влажная от слюны ладонь опускается ниже. Сдвигает короткие шорты вместе с бельем, тонкими пальцами скользит между нежных складок, нащупывая чувствительный бугорок.   Нет ничего хуже, чем все видеть, чувствовать и не иметь возможности даже закричать. Беспомощность и молчаливый ужас блестят в отражении влажных от слез глаз, но лицо искажается дьявольской самодовольной улыбкой.   Нет ничего хуже, чем когда собственное тело предает тебя. На кончиках пальцев чувствуешь теплую влагу; нужда и потребность с каждой секундой становятся невыносимыми, и вот, ты уже сама силишься сломаться, оседлать длинные пальцы, лишь бы они скорее проникли внутрь.   Гнусно, пошло, отвратительно. Сукуна твоими же руками доводит тебя до оргазма. Инородный язык упивается, лаская ноющий клитор, пока тонкие фаланги небрежно растягивают тугой вход.   Ты в его власти, против воли, против собственных интересов и желаний, потому что он — король, а ничтожный сосуд принято использовать, как тому заблагорассудится.   Слабый стон срывается с искусанных, опухших губ. Та толика свободы, что Рёмен великодушно позволил тебе использовать. Не для твоего блага, ради собственного низменного удовольствия. Каждое слово, каждый жалкий звук, что ты издаешь — предназначен только для него.   Нет ему ни капли интереса до твоего удовольствия, только собственное. Упивается этой возможностью поизмываться, заставить тебя чувствовать себя не больше, чем деревянной куклой в руках чревовещателя.   Сукуна только глубже проталкивает пальцы, загибает, ударяя по самой чувствительной точке до тех пор, пока в глазах не начинает рябить и коленки подкашиваться. Падаешь на пол прямо напротив резного зеркала, но глаза от отражения не отрываешь. Мокрая, заплаканная,с раскрасневшимся лицом, испещренным его же чернильными знаками, метками.   Кончаешь, липкой лужицей по ковру растекаясь, и Рёмен вынимает пальцы, похотливо слизывая твою сущность. Сам наслаждается и тебя заставляет на вкус попробовать свое естество. Гадко, постыдно, но внизу живота тугим жгутом вновь затягивается возбуждение.   — Вот и вылезла наружу твоя истинная натура. Жалкая, нуждающаяся шлюха, – ухмыляется, пошлепывая языком по пересохшим губам, заставляя выровняться и сесть напротив своего отражения, пошире ноги раздвигая. — А теперь внимательно смотри. Это все ты, – пальцами одной руки раздвигает слипшиеся половые губы. Самодовольный взгляд скользит по нежно-розовой плоти, которая все еще истекает белесой смазкой. — Это не ты подарила мне свое тело. Это я взял его, и это я буду распоряжаться им так, как того хочется мне.