маленькие истории больших сердец

Если бы кто-то чужой увидел Сфинкса в тот день, он был бы сожжён в труху. Всё дело было в Длинной Габи. Хотя… нет, не совсем в ней. А точнее, совсем не в ней. Всё дело было в Слепом. В его бледнющем лице, измазанном фиолетовой помадой, что придавало ему ещё худшего поконичьего вида. В его замедленной реакции и обмякших кистях длинных рук. В его развязных усмешках и посеянной под половицами бдительности. Сфинкса это доводило до белого каления. Особенно когда первоначальное оцепенение сожрала неясная ревность. — Бледный, иди сюда! — злостно гаркнул он в дверях гудящей ванны. Курильщик на общей кровати вздрогнул. В ответ Слепой даже не повернулся и продолжил колупать штукатурку. Но даже своим любимым делом он занимался ленно, рассеянно. — Не играй в молчанку! — прошипел Сфинкс через минуту, упёрто прожигая взглядом чёрный патлатый затылок. — Я в тебя сейчас что-нибудь кину! — Сколько шуму… — устало вздохнул Слепой и вяло поднялся с насиженного места у штукатурочной дыры в стене. Скрип половиц поцеловал в грязные пятки. Босые ноги с неохотой прошлёпали к ванной. Сфинкс плевался пламенеющими взорами, и только разбитые слепотой зрачки спасали бледную длинную тень от их яда. Когда дверь в ванную с грохотом влепилась в проём, Курильщик вздрогнул на общей кровати ещё раз. — Ты головой-то своей думаешь, а? — сварливо гундел Сфинкс, приправляя все свои фразы не самыми цензурными выражениями. — Умывайся. Бесит твоя изгвазданная рожа. — Я и сам могу решить, когда мне умываться, — закатил мутные хрусталики Слепой. Господи, таким темпом начнётся мордобой. Незрячий против безрукого — вот так анекдот. После едкой фразы на петле повисла тишина. Плесень на рыжеватом от ржавчины кафеле морщилась, и капли уныло бряцали о мокрый пол. Босые ноги Слепого оставили грязные следы. — Ладно-ладно, прости, — с тёплой усмешкой прошептал он. Положил непропорционально длинные руки на чужие покатые плечи. — Признаюсь, повёл себя как дебил. — Ты и есть, — буркнул Сфинкс и обиженно запыхтел. Тощих рук не скинул. — Я бы всю морду твою наглую хозяйственным мылом натёр, если б не эти грабли. Протезы было жалко. Сломаешь — будешь отчитываться перед Пауками и Акулой, втаптывая самого себя в дерьмище унижения. К тому же, грабли всё-таки немного помогали: есть, курить и справлять нужду. — Она что, настолько страшная? — с жалостью произнёс Слепой, имея в виду Габи-каланчу с блиновидной рожей и огромным пластилиновым телом, и знающе провёл ледяной ладонью по скуластой щеке напротив. Сфинкс выразительно промолчал. А когда заговорил, был готов разрыдаться маленьким ребёнком, только-только просочившимся в этот головокружительный серодомный хаос: — Я никогда не сделаю тебе так же хорошо, как она. Или любая другая. Он с ненавистью и блевотным отторжением посмотрел на свои протезированные культи. Задыхаясь, вернулся к лицу Слепого, выражающему виновность и сожаление. — Мне с ней не было хорошо, — признался тот. Каменные глаза влажно бегали справа налево, словно бы читая Сфинкса, как открытую книгу. — Это было глупо. Я дурак. Прости. Мгновение и — кожа коснулась кожи. Разгорячённая до воспламенения и стылая до омертвения. Прижалась так, что не соскоблить скальпелем. Ямки лысого черепа упёрлись с глухой зудящей болью в холодный лоб. Сфинкс прошептал: — Прощаю. И они простояли, как гипсовое изваяние, прижавшись друг к другу, очень долго. Казалось, стены Дома успели осыпаться в мелкую крошку, а Лес давно заглотил всех обитателей, не подавившись спицами колясок. Слепой не мог посмотреть на гримасу смиренной печали, вырезанной у Сфинкса на лице, но мог её увидеть. Ощутить влажной щекой и израненными губами. — Где остались следы? — спросил он, насильно оторвав себя от чужого тепла. — На левой щеке немного. И на шее. Но на шее не сотрёшь… — Сфинкс вздохнул и подцепил граблями кран. Вода с хлюпаньем и стрёкотом взрыдала тонкой струёй. Повиновенно кивнув, Слепой склонился над раковиной и стал наугад оттирать пятна фиолетовой помады. Иногда направляя его паукообразные руки, Сфинкс смотрел на изогнутую, костлявую спину и тщательно избегал лживого отражения. Потому что в отражении они будут взрослыми, гадкими, ехидными подростками. А в душе они — незрячий призрак и безрукий мальчишка, имеющие во всём необъятном мире только друг друга.