маленькие истории больших сердец

Первая мысль: «Вблизи он страшный». Вторая (и главная) мысль: «Господи, я сейчас умру». — Вот, значит, как, мелкий засранец, — сцеживая яд с клыков со сколами, произнёс Чёрный. — Преданной шавкой глядел в глаза и внезапно решил променять меня на этого лысого ублюдка? — Н-нет, — от страха за свою шкуру я заикался, — я не собирался никого ни на что менять… — Врёшь, мелочь! — Чёрный рявкнул совсем по-собачьи и рванулся вниз ко мне. Его руки обвалились на мои колёса. Сжали шины до побеления костяшек и чуть не погнули пару спиц. А свинцовые глаза пригвоздили меня к полу своим испепеляющим взглядом так намертво, как не могла даже моя инвалидность. Теперь я думал, что больше никогда не смогу увидеть белого света — только чёрный огонь внутри плоских зрачков напротив мог сжечь меня дотла. — Я прекрасно слышал, как ты с ним снова вёл эти блядские пространные беседы о жирафах и тараканах — или о какой гадости вы там говорили… Идиот! Если ты думаешь, что Сфинкс мудрый, то ты такой же придурок, как он и его олигофренный дружок! Чёрный взбрыкнулся и тряхнул меня чуть ли не до сотрясения мозга. Если бы моей жизни не угрожала такая серьёзная опасность, я бы обиделся за своего вожака (который уж точно не был похож на олигофрена) и его правую руку (какой ужасный каламбур), но сейчас… Сейчас я задыхался. Меня бросало в пот и скручивало в тугой жгут от животного ужаса в утробе. — Чёрный, пожалуйста… — запальчиво шептал я, — честно-честно, я не верю ему, я верю только тебе… Я лгал. Я уже не верил Чёрному. Но чтобы прожить хотя бы на день дольше, мне приходилось так низко вымаливать у него пощады. — Ага, конечно, — ехидно цыкнул он, электризуя короткие светлые волосы злобой. — Хорошая попытка, малой. Только ты не учёл, что твоё вранье читается на раз-два. Слова-слова-слова — и его жуткое, перекошенное гневом лицо приблизилось к моему, бледному и серому. Продолжая осыпать Сфинкса всеми нелестными эпитетами, Чёрный брызжал слюной, тряс меня и пробуривал дыры в барабанных перепонках. В этот момент я начал жалеть, что Табаки настолько не любил часы. Навскидку считая про себя минуты до окончания ужина, который мы с Чёрным пропустили, я сжимался в маленький бессильный комок. Дождаться бы всех. И постараться не умереть. — Хочешь верить Сфинксу? Хочешь, засранец? Как в припадке, Чёрный мотылял коляску и орал на меня в беспамятстве. Я болванчиком мотал головой и ощущал горячую влагу на щеках. Чёрт. Заплакал. Это явно только раззадоривало Чёрного, который вдруг блеснул своими жестокими глазами и схватил меня за шкирку: — Давай, покажи мне, как ты веришь ему! С силой стянув моё тряпичное тело с коляски, он брезгливо кинул его на пол, усеянный крошками от овсяного печенья и горстками пепла. Локти больно стукнулись. На бесчувственную лодыжку приземлилась закованная в твёрдую подошву нога. — Докажи, что готов быть его верной шавкой. Голос Чёрного бензопилой распиливал позвоночник на пару с его ботинком. С безвольных ног мысок его обуви переместился на спину и с размаху придавил меня к грязному полу. Дышать стало нечем. В животе кто-то устроил салют заточенными лезвиями. — Ползи, калека! Этого ты хотел? Давай, верь своему грёбанному Сфинксу и ползи! У меня не было сил — только выжирающий внутренности страх, животный и бесконтрольный, зубами раздирающий мою плоть на мелкие куски. Рваный воздух соскабливал мякоть на рёбрах. Зажмурившись, я попытался ползти, хватаясь за ножки кроватей по бокам. Бескомпромиссная подошва резво катилась по спине к лопаткам. Вот-вот вжала бы насмерть носом в перевёрнутую пепельницу. — Разве не это он бы сделал с тобой, засранец? — как умалишённый зверь рычал сверху Чёрный. — Этому ты хочешь верить?! Его дикарский голос с небес парализовывал меня. Чтобы сбросить оцепенение со слабых плеч, я цеплялся за всё устойчивое, тянул своё дурацкое непослушное тело и кричал. Хрипел, плакал, захлёбывался, глотал собственные слёзы, кусал губы до металлической рези, мычал и снова вопил. Ползти было тяжело. Руки не слушались, хотели безвольными гадюками упасть и убить меня, но я продолжал. Я знал, зачем Чёрный делал это со мной, и только больше его ненавидел. Именно так Сфинкс «тренировал» Лорда. Точно так же сбрасывал с коляски, заставлял ползти и наступал на пятки. Или вешал на второй этаж кровати и вынуждал висеть по полчаса, напитывась страхом, обезображивавшим великолепный профиль Лорда. Но знал я это только по чужим рассказам. Ни безжалостный Сфинкс, ни истязаемый Лорд ни разу мне в этом открыто не признались. А Чёрный просто копировал жестокие байки, лишь бы размазать меня ничего не стоящим следом дерьма. — Пожалуйста, не надо, Чёрный, прекрати, пожалуйста!.. — не сознавая себя, я кричал и полз. И полз. И полз. Падал, задыхался, жёг горло воплями — и снова полз. У Чёрного сердца не было давно. Но это не оправдывало его бульдозерных ног, с остервенением топтавших мои руки, спину, зад и поясницу. Я был мелким, презренным насекомым у его твёрдых и грязных подошв. В этот момент свободная тля превратилась в ничтожную раздавленную букашку. — Верь мне, как ты веришь этому ублюдку! Звон в ушах смешался со стенаниями боли, грозными окриками сверху и скрипом кроватных остовов. Перед глазами неумолимо вырастала стена. Вот-вот Чёрный загонит меня в угол и сможет растоптать окончательно, со смаком копаясь в крошеве моих ломких костей и хлюпанье кровяного пюре. Пара метров до стены. Полтора. Один. Уже совсем близко. — Остановись… Чёрный… п-п-пожалуйта… Лбом в упор. Как будто дуло револьвера вперили прямо меж глаз. И когда я прощался с жизнью, уткнувшись взглядом в дохлую (как я через пару мгновений) крысу за кроватью Лэри, спасение пришло ко мне. Поднялся шум — больший, чем от гневного рыка Чёрного и моих безнадёжных рыданий. Голоса затрубили над головой, смешиваясь в неразборчивый гул. Всё, что я сумел разобрать, было: — Выблядок! — надсадным хрипом Сфинкса. Нога, крошащая мой хребет, исчезла. Вместе с ней пропало утробное рычание о вере и моей ничтожности. Испарился ужас и запах псины. Кто-то мягко подхватил меня на руки, как рафинированную барышню. И сейчас мне почти не было стыдно за свою слабость. — Вот он козлина! — громче всех декламировал Табаки, яростно наворчивая круги на своём Мустанге. — Бедненького, хиленького, беззащитного колясочника вот так бросить на пол! Упырь! На руках, как выяснилось, меня держал Горбач. Он поспешил скинуть бренное размозженное тело на общую кровать и отдал меня на ласковое растерзание Македонскому, тут же подскочившему с кружкой кофе, полотенцем и грелкой. Я был в такой прострации, что даже не хотелось курить. Только трясло. Колошматило со страшной силой и тянуло блевать. — Бил? — коротко осведомился Слепой, пугающей, словно отдельной, вездесущей рукой ощупывая мой торс. — Т-т-только т-топтал, — продробил я, тесно вжавшись в юркнувшую под одеяло грелку. Стало теплее. Дальше я уже ничего не разбирал. Надо мной то и дело нависали лица — растянутые беспокойством и интересом физиономии — и порхали руки. В какой-то момент между зубов всё-таки оказалась зажжённая сигарета. Её я жадно вылалакал до капли никотина. Теперь курить хотелось нестерпимо. Последним, что я успел различить в уютном урагане лиц и голосов, стала фраза Лорда: — Сфинкс никогда не был так жесток. Сразу следом я грохнулся в беспокойный сон, где обратился в чёрного кота и выцарапал глаза белой вороне.