маленькие истории больших сердец

В слезах захлёбывалась ночь. До того гадко, что даже у меня — каменного древнеегипетского чудища — в горле как будто разбилась ваза. С лезвиями. И жгла двойная острота. Вся четвёртая объедалась миролюбивым сном. Табаки храпел и пророчил что-то бессвязное (он всегда лунатил), Горбач посапывал в точности как его любимая флейта, храп Лэри и Толстого соединялся в выразительную симфонию, Курильщик хмурился, вцепившись в одеяло, Лорд по-царски возлежал посередине общей кровати, и даже Македонский позволил себе забыться на полчаса. Его веснушки мерцали в темноте, как далёкие галактики. Я поспешно отвернулся. И выскользнул из комнаты. В коридоре было зябко. Мерзко попискивающие кафельные плитки прятали мышей, и я старался не смотреть по углам, чтобы не вернуться в четвёртую. Не сейчас. Сейчас нужно было найти Слепого. Зачем — вопрос иного характера. Никто из ребят даже мысленно не ухватился за вопрос, где их бедовый вожак. Такие мысли я угадывал на раз-два: сразу залегала морщинка меж бровями. Даже Лорд не умел скрывать этот подсознательный вопрос. Наверное, все привыкли к ночным похождениям Слепого. Но не в этот раз. И уж точно не я. К макабрическим пляскам привыкнуть невозможно. Особенно когда знаешь, что ещё секунда, мгновение и — навсегда. Как выстрел. Каждый его прыжок (точнее, поход) (а ещё точнее, чудовищный танец-жертвоприношение) доводил меня до инсульта. Слепой никогда меня не берёг. Такое отношение закономерно было и к фикусам в горшках, и к мелу в классных комнатах, и к люстрам в столовой, на которых частенько таились складные ножи. Я походил на интерьер. Не то чтобы это меня устраивало, но по-другому у нас не получалось. Эхо сжирала темнота. Мои кроссовки ни разу не взвизгнули. Так даже лучше — не спугну невидимую нечисть, наскоро собранную из листвы, консервных банок и заклинаний. На горизонте замаячила светящаяся изнутри, как сердце в стеклянной банке, палатка Стервятника. Я тут же свернул на лестницу, чтобы не попасться в его цепкие когти; схватит и клацнет зубами. Слепого там, конечно же, нет. А значит и мне там делать, конечно же, нечего. Ощутил себя пилигримом — смятым, иссохшим, выгоревшим. Казалось, я обошёл каждый бархан в необъятной пустыне Дома и стесал бока о все скалы. А цель оказывалась только дальше и дальше. Но вот — выстрел в колени. В длинной, совсем бесконечной, кишке блёклого коридора (его только-только закрасили, сволочи), сливаясь со штукатуркой — он. — Ты поздно, — проронил Слепой, не отрывая стеклянный взгляд от закрашенного ночью окна. Невыносимый. Беспрецедентность, возведённая в абсолют. — Кто бы говорил, — парировал я, подкрадываясь ближе. Естественно, он слышал и чувствовал каждый мой шаг, отлично понимая, где я находился. Как дышал. О чём думал. Но обманывал я не его — а бесов, которых он ютил у себя меж рёбер. — Ты танцевал? — я спросил. Пульс предательски обвалился. Желая заветного «нет», я караулил его по ночам, не отпускал одного на улицу, неохотливо давился чайной гущей в Кофейнике и даже заставлял себя говорить гадкие, приземлённые вещи Русалке. Хотя я совсем не думал, что сирень зацветает в мае, потому что природа, а не потому что девочки стригут волосы перед летней жарой. Или что солнце встаёт на западе, а не просыпается в осколках разбитых зеркал. Но я врал, безбожно жёг язык ядом и уничтожал изнаночные мысли в себе и в бедной маленькой Русалке, которую хотелось посадить в кувшинку и отправить в кругосветное плавание. А всё ради того, чтобы Слепой сказал «нет». Но он кивнул. — Бесполезно… — не сдержавшись, выдохнул я. Врос поясницей в подоконник. Бледный даже не шелохнулся, только сомкнул веки: влажно, трепещуще. Мне это не понравилось. — Снова сбегаешь? — с вызовом выплюнул я. Получилось больше жалко, чем жестоко. Глазные яблоки (червивые, правда) ощупали тонкую, венозно-кружевную кожу и увидели. Понятное дело. Этот его Лес, воняющий хвоей и сточной водой, давал ему больше. Куда больше, чем я. Поэтому он всегда сбегал туда. — Сбегаешь ты, — поспорил Слепой. Но так бесцветно, что как будто бы и без упрёка. Но я отлично знал — в этот момент он хотел меня убить. Разорвать шестью всесильными лапами, выжрать острыми клыками слабую человеческую плоть и улечься на костях. Так он проявлял любовь. — Нет уж, — загорячился я, скрестив грабли на груди. Паршивый жест дееспособных. Уверенности он мне ни капли не придал, только покойничьего вида. — Даже не пытайся мне доказать, что то место, куда ты бежишь, реально. Это иллюзия. Глупая выдумка коллективного разума. Только она ещё и паразитирующая — проглотит и не заметит. Грязные босые ступни качнулись. Отнюдь не от моих гадких слов. Нет. Слепой просто наполовину перешагнул (я знал, я чувствовал) и хотел вновь испытать волчью шкуру на прочность охотой. Полуотсутствующе он сказал: — Оно реально. Просто в ином измерении. Ублюдок. Бессердечный — впихнул свою глупую жестяную банку мне в грудную клетку и заставил переживать, бояться и любить за двоих. Я тоже хотел его убить сейчас — это у нас обоюдное. Может, только в насилии мы находили мир. — Ты идиот, — выплюнул я. — И твоё идиотское измерение меня не примет, потому что я… Слово «нормальный» застыло на кончике языка. Сказав, я бы солгал. Конечно, за последние месяцы я врал чрезмерно, но это — было непростительно. «В своём уме» тоже не подходило: я-то как раз был в чужом. И чужой во мне. Ребёнок-переросток, лишённый кулаков и наделённый обострённым чувством любви, которую приходилось избивать и душить в утробе. К счастью, от словесного позора меня спас Слепой. Правда, лучше бы он вообще молчал. — Тебя проведут, — выпалил непривычно быстро и обнадёженно. Не открывая глаз, но колыхаясь ресницами и измазанными пальцами ног. — Горбач. Я. Хотя ты и сам… — Нет! — я перебил. — Ни за что! Спасибо, мне хватило: вылететь в стратосферу и вернуться в отвратительное тело онкобольного. Знаешь, такое себе ощущение. Прошипел, как драная кошка. Слепой улыбнулся. Сколотый клык угрожающе глядел на меня из большого лягушачьего рта, и я совсем не понимал, как меня угораздило. Точнее, нет. Когда он успел? Запихнул своё сердце мне и затянул смертный танец длиною в жизнь. Его безмятежность меня выбешивала. Прежде чем одуматься, я схватил Слепого за плечи и встряхнул. — Открой глаза. Он улыбнулся шире. Как будто учуял добычу. Ещё немного, ещё наносекунда — и он утечёт тенью сквозь кафель. — Бледный. Я не шучу. Открывай глаза. А в голове только «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста». — Да открой же ты глаза, ублюдок! И: «я люблю тебя» снова тонет в насилии. Какая ирония. Иссиняченный хваткой грабель в плечах (он всё равно ничего не почувствовал), Слепой медленно разлепил веки. Водянистая, прозрачная корка радужки светилась изнутри, своровав луну с ночного неба. Мутное окно ретранслировало звёзды через Слепого. Его ночь целовала в глаза, а он — сбегал. Жестокий. Жестокий и красивый. — Ты меня из-под земли достанешь, — усмехнулся он абсолютно правдиво. Я разодрал щёку резцами изнутри. Смрад крови его привлекал. Заодно помогал мне оставаться в сознании. — Да как ты не понимаешь — у тебя в глазах луна. И это казалось мне самым железобетонным и непогрешимым аргументом. Слепой мог бы сказать многое: что он хотел меня убить, что в Лесу лучше, что мне стоило уходить с ним, что я дурак, что открытые глаза — не гарантия возвращения, что глаза это вообще субъективность, но он как обычно остался немногословен. Только и прошептал: — Ты вернёшь меня. Конечно, не договорив: «но это буду уже — ещё — не я». Но я ему поверил. Не сегодня, когда мы чуть не убили друг друга в пустом коридоре, отчаянные и влюблённые. Не через три месяца, когда оказалось, что Русалки отныне и никогда не существовало. Не через год, когда на остановке в зазеркалье лужи я увидел беспристрастную полную луну и кайму леса, хотя вокруг были только серые панельные здания. Я поверил, только когда вёл за руку слепого мальчика, а он мне говорил: — Жжёшься. У тебя глаза зелёные.