маленькие истории больших сердец

У него были бездушные руки и шершавые щёки. Ломаный нос с неправильной горбинкой. Крепкая венозная шея. Узкие бёдра, голенастые ноги и перебитые колени. Уничтожающие и прожигающие глаза — знойный, мурыжащий взгляд. И огромное сердце. Невозможно большое, чтобы вместиться в одну грудную клетку. Казалось, я отдал ему своё и поэтому оно было таким несоизмеримым. Я знал его и целиком, и в деталях. От макушки до пят. От «с» до «с». Сфинкс всякий раз шкворчал на языке, как кислющая шипучка, и въедался под кожу намертво. — Богов не ревнуют, да? — сказал он вдруг после занудной речи Акулы и переполоха в актовом зале. Курильщик в этот момент нервно копошился, собирая пожитки в Могильник. Пахло зажаренной сыростью. Русалка звенела колокольчиками в волосах где-то под окнами, но мне не хотелось отпускать Сфинкса к ней. — Бог — он только твой, — подтвердил я. Железобетонная грабля чуть съехала по животу. Мы лежали, распятые жарой, на кровати и липли друг другу всеми существующими и отсутствующими конечностями. Мокро, потно. Но уютно. — Вот и я о том же, — сквозь лениво закрытые зубы просвистел Сфинкс. Невесомо провёл по моим спутанным волосам носом. Я всегда любил смотреть его лицо. С самого детства. Медленно ощупывать лезвенные скулы, резаться о волевой подбородок, искать ломаную горбинку, целовать сухими губами в большие глаза с запертым в них иным миром. Сфинкс даже не подозревал, но в нём зижделась Изнанка. Каждое касание к его шершавой коже — маленький головокружительный прыжок на ту сторону. Каждый поцелуй в щёку или в шею — лесной дождь, накатывающий и отступающий совсем неожиданно. Я не хотел делиться своей Изнанкой с кем-либо. Я чудовищно, зверино ревновал. Настолько нестерпимо, что в какой-то момент случайно отдал Сфинксу своё сердце, связал нас ненароком и не оставил ему выбора, кроме как таскать мою душу в своей грудной клетке. Запахло удушливым полем. В горле встал ком тошноты. Тонкая холодная рука внезапно провела по моему лицу и смахнула грязные волосы со лба. Я почти не дёрнулся. Только промямлил: — Мак, не надо. Лучше Курильщика собери и проводи, а то он назойливо шуршит. Македонский тут же меня послушался, и мерзкий душок ромашки и лимонной кислоты исчез. Блевотный привкус испарился вместе с двумя фигурами — распластанной и тонкой. Я определял их не пространственно — по шуму. Курильщик постоянно суетился. От него мелькали тучи звуков и копошений. А Македонский тонко-тонко пищал. Словно беспрестанно плакал. Может, так оно и было. В щёку вонзился жующий кожу взгляд. Прожигающий до вмятин и проплешин. Зелёный. — Почему ты такой собственник? — с насмешкой. — Я ни с кем себя так не веду. Ты — особенная патология, — я отзеркалил ехидный тон. — Это всех изводит. Побереги их нервы, вожак, — последнее слово Сфинкс фыркнул с явной издёвкой. В отместку я протаранил ледяными коленями его живот. Мы с детства любили лежать бок о бок. Его зелёные глаза прошлись огненной полосой по шее. Тепло юркнуло под измятый пиджак. Зелёные. Когда я в детстве не понимал, что это один из цветов вроде красного или синего, я думал, что зелёный — это жжётся. Как спичка, обуглившаяся до пальцев. Это остро и пронзительно. Как резкий удар хлыстом из темноты. Это со всех сторон и прямо изнутри, из самой груди, в которой бьётся два сердца. Зелёный — это только у Сфинкса. — Как выглядит зелёный? — спросил я его, бормоча смятые буквы в шершавую щёку. Тёплый. Сфинкс всегда тёплый. — Как листья деревьев сейчас, весной, болото или лягушки. Он какой-то склизкий, наверное, — тот пожал плечами и всем своим тоном выдал, как он равнодушен к листьям, болотам и лягушкам. Из распахнутого окна повеяло его зелёным — свежим с примесью едкого, страшного, прощающегося. Это другой цвет. Осклабистый. Не мой. — А мой зелёный, — сказал я, — как огонь. Сфинкс удивился. Переспросил, понимаю ли я, что огонь, вообще-то, принято считать оранжевым. Я, конечно же, понимал. Но не принимал. — Он острый, въедливый. Ты вечно меня им обжигаешь, — я коснулся липкими и холодными пальцами висков напротив и ткнулся в веки. И вправду, обожгло. — У тебя глаза зелёные. Сфинкс погулял глазными яблоками под моими пальцами и обдумал несуразицу, которую я высказал. Потом хмыкнул, отнял мои поконичьи руки от своего горячего лица и поцеловал в запястья, как прострелил. — Ты нестерпимо странный, — заключил он и приложил мою ладонь к своей груди, до отказа напичканной сердцебиением. Она полыхала. Обдавала жаром и плавила суставы. Громыхала двоедино. — У тебя два сердца, ты знал? — сказал я. — Догадывался, — фыркнул он. «Это же очевидно», — в унисон подумали мы. Я и он — мы. Замечательная константа. — Если уйду, я останусь совсем бессердечным, — по-дурацки пошутил я и плотнее прижался к голенастому и крепкому существу рядом. — Вот и не надо тебе уходить, — резюмировало оно, мягкое и тёплое, и вновь обожгло глазами. Зелёными.