Thiamine shot

— Воскресенье. Шершавая ладонь скользнула по его щеке. — Воскресенье. Пальцы коснулись шеи. — Воскр… — Что? Он схватил его за запястье, не позволяя спускаться ниже. — Доброе утро, — Авантюрин облизывает пересохшие губы и лениво улыбается, игнорируя хватку на своей руке. Это никогда не мешало ему добиваться желаемого. Солнечный луч скользит по обнажённым бёдрам, когда он откидывает в сторону одеяло и садится на замершего галовианца, с удовольствием наблюдая за смесью брезгливости и возбуждения в золотой радужке. Воскресенье боролся с самим собой, решая, оттолкнуть настойчивого авгина или поддаться на его провокации, но итог был давно предопределён. Картёжник довольно щурится, ощущая осторожные поглаживания на своём животе. — Ты не сможешь вечно закрывать глаза на проблемы со сном, пряча их за фасадом сексуального возбуждения, — пальцы залезли под его ночную рубашку, пересчитывая выпирающие рёбра. Короткостриженый ноготь несильно царапнул сосок, и Авантюрин закусил губу. Ему нравилось испытывать боль в небольшом количестве — совсем чуть-чуть. Ровно столько, чтобы не вспоминать о том, что бывает намного хуже. — И что ты предлагаешь? Помолиться? — глупый смешок слетает с его губ, пока руки уверенно расстёгивают чужую рубашку. Воскресенье не любил обнажаться, всегда оставляя несколько предметов одежды, но сейчас Авантюрину он нужен целиком. Чтобы забыть о крови, о смерти, о прошлом — обо всём, что преследовало его по ночам и не давало уснуть. Галовианец его тоже преследовал, но в отличие от кошмаров делал это и наяву. Забавно получается: в глазах общества Воскресенье был межгалактическим преступником, почти превратившим целую планету в райскую тюрьму, а Авантюрин являлся уважаемым членом КММ и элитной организации самого эманатора Сохранения. Но если один из них и заслуживал шанса на дальнейшую жизнь, то точно не картёжник. Воскресенье осознал свои ошибки, но, что самое главное, ему было ради кого их исправлять. Каждый день он изо всех сил старается искупить свои грехи, чтобы однажды с чистой совестью вновь взглянуть в глаза сестры и жить в мире, где ему не нужно будет пристыженно от неё скрываться. Однажды она простит его, а он простит сам себя. Но ради чего существует Авантюрин? Ради мести? Свободы? Если прямо сейчас Яшма сообщит ему, что Освальдо Шнайдер мёртв, а сам Авантюрин освобождается от любого влияния КММ, что он будет делать? Его руки опускаются на обнажённую грудь, и он блаженно вздыхает. Сердце Воскресенья ровно бьётся о грудную клетку, отдаваясь вибрацией под ладонями авгина. Он улыбается, глядя на нахмуренные светлые брови, и наклоняется к чужому лицу. — Я ведь знаю, что ты тоже всю ночь не спал. Может, и тебе не помешает отвлечься? — Как ты…? — но картёжник целует его быстрее, чем мысль формулируется в полноценный вопрос. Он не может и не хочет отвечать, ведь для этого придётся объяснять Воскресенью то, чего он не знает. То, что и Авантюрин предпочёл бы не знать, но почему-то неосознанно выучил. Например, привычку Воскресенья хмуриться и крутить головой во сне. Или редкие смешки, или тихое бормотание. Наверное, ему снилась Зарянка. Авантюрину тоже часто снится сестра, но почти всегда он просыпается в холодном поту и подолгу стоит под включенным душем, стараясь стереть образ кровавого дождя и множества безжизненных глаз. Он кусает губу Воскресенья и переплетает их языки. Неаккуратным движением стягивает штаны галовианца, попутно пачкая чужой живот собственной смазкой, но они оба слишком заняты, чтобы беспокоиться о маниакальной чистоплотности Воскресенья. — Авантюрин… Я хочу… — авгин знает, поэтому не даёт ему закончить, непрерывно целуя и терзая бледные губы. Воскресенье хочет поклоняться: исследовать каждый сантиметр его кожи, доводить до исступления пальцами и языком, относиться к картёжнику так, словно он хрупкая фарфоровая кукла. Словно он какое-то божество. Авантюрину это нравилось и он ненавидел себя за это чувство. Ненавидел за то, что позволял галовианцу ласкать себя, беречь, любить. Он знает, какие последствия бывают для людей, которые выбирают любить его. Удача Гаятры распространяется только на него, превращая дар в проклятье одиночества. Сейчас ему не хочется чувствовать чужую нежность. Ему нужно быстрое, бездушное и пресловутое удовольствие, которое сможет смыть призраков бессонной ночи, поэтому он хватает смазку с тумбочки, неаккуратно выдавливая на возбуждённый член Воскресенья, и даже не удосуживается растянуть себя, прежде чем опуститься на твёрдую плоть. Ощущения не совсем болезненные, учитывая регулярный секс, но авгин всё же чувствует маленькую вспышку дискомфорта от резкого растяжения. На секунду он прикрывает глаза, полностью отдаваясь нахлынувшему возбуждению, но вскоре возвращает взгляд к лицу Воскресенья. “Ох, кажется, он обиделся” — Авантюрин усмехается. Галовианец лежал под ним молча, хмуря брови и крепче впиваясь в тонкую поясницу картёжника. Наверное, это была не обида, а злость. Он ненавидел, когда авгин делал всё впопыхах, небрежно, грязно. Ненавидел, когда тот торопился и причинял себе боль. Ненавидел, но молчал, потому что он до безумия сдержанный и воспитанный, настолько, что даже исчезновение из его жизни Гофера и должности не заставит его пренебрегать манерами. Для картёжника это было забавно и казалось чем-то вроде вызова. Что нужно сделать, чтобы довести благоразумного терпеливого Воскресенья до неконтролируемого гнева? Пока он не мог ответить на этот вопрос. Задумчивым взглядом авгин скользнул по обнажённой груди. Несмотря на отсутствие заметных мышц, Воскресенье был хорошо сложен: подтянутый живот, широкие плечи, крепкие суставы. Авантюрин проследил за полоской сизых волос, тянувшихся от пупка к тому месту, где соединялись их тела — здоровое Воскресенья и слабое Авантюрина. Даже с учётом его нынешней баснословно богатой жизни, последствия от недоедания в детстве преследовали и сейчас. У него был впалый живот без единого намёка на растительность, слабые кости с минимально развитой мускулатурой и неестественно выпирающие рёбра. Наверное, в глазах Воскресенья он выглядел жалко. Но тот никогда не говорил ему об этом, а Авантюрин и не спрашивал. Он сжал бёдра, начиная двигаться. Галовианец под ним сдавленно замычал, прикрывая глаза и сильнее впиваясь в светлую кожу, на что картёжник лишь улыбнулся. Тёплыми пальцами он коснулся чувствительных крыльев, массируя их именно так, как нравилось Воскресенью — нежно и не спеша, что шло вразрез его ускоряющимся фрикциям. Тихие стоны наполнили комнату, и Авантюрин откинул голову назад, полностью отдаваясь удовольствию. В груди всё горело и ныло, сердце сдавила такая тяжесть, словно ещё немного и на его месте разверзнется огромная дыра, которая поглотит сначала тело, а после и душу Авантюрина. Может, это и к лучшему — не придётся ощущать все эти необъяснимые чувства, не придётся тянуть Воскресенье на дно с собой. Он ведь не оставит попыток привить авгину желание жить. Мечта у него такая: сделать счастливыми как можно больше людей. Картёжник, к сожалению, не был исключением. Судя по чужому поведению, он и вовсе был приоритетом. Авантюрин не заслуживал спасения. Воскресенье отвергал концепцию мира, в которой спасение надо было заслужить. Внизу живота затягивался узел, дышать становилось труднее. Авгин чувствовал, как член галовианца пульсирует, намекая на то, что его хозяин был близок к кульминации. Он приоткрыл глаза, с любопытством глядя на чужое лицо. Воскресенье становился таким эмоциональным во время секса, но картёжник до сих пор не мог к этому привыкнуть. Из его затылка появились две дополнительные пары крылышек, одни из которых сокрыли под собой золотые глаза, оставляя на виду только блестящие дорожки слёз. Ведомый первобытными инстинктами, Авантюрин опустился ниже, слизывая солоноватую влагу с напряжённой челюсти. — Воскресенье… Расслабься… — мягкий шёпот коснулся светлых перьев, но галовианец его не услышал. Поэтому картёжник втянул его в неряшливый поцелуй, ускоряя движения бёдрами. Ноги болели и затекали от постоянных фрикций, но в какой-то момент Авантюрин перестал гнаться за собственным удовольствием, концентрируясь только на возбуждении Воскресенья. Он почувствовал, как чужие зубы впились в его губу, но не стал сопротивляться, даже когда в рот брызнула кровь. Одновременно с этим он ощутил, как внутри стало более влажно и горячо, из-за чего по спине пробежали приятные мурашки. Воскресенье кончил в него. Авантюрин хотел подразнить его, сказать какую-то колкость, но вместо этого замер, глядя на собственную кровь, размазанную по чужим губам. В груди всё сжалось и похолодело от отвращения. — Прости… Я испачкал тебя, — пробормотал авгин, пряча глаза в основании крыльев галовианца. Извинялся он за что-то большее, чем измазанная кожа. — Ты… не испачкал. Благодаря тебе, я пробую много новых вещей, — тяжело дыша, ответил Воскресенье. Под этим он тоже подразумевал нечто большее, чем кровавые поцелуи. Ладонями он нежно коснулся щёк Авантюрина, заставляя его поднять взгляд. Холодными пальцами Воскресенье провёл по воспалённым после бессонной ночи векам, с восхищением глядя на трёхцветную радужку. Его губы растянулись в улыбке, а на лице застыло выражение прощения и принятия. Авантюрин сглотнул болезненный ком в горле. Именно эта улыбка преследовала его в самых лучших и худших снах.