Дестрой

      Собрание студенческого совета должно было начаться ещё десять минут назад.       Кейтлин сидит во главе длинного дубового стола и чувствует, как пальцы сами собой выбивают ритм по подлокотнику кресла. Тук-тук. Тук-тук. Нервно. Заставляет себя остановиться, сложить ладони перед собой и выровнять дыхание. Осанка по спортивному идеальная, как всегда. Лицо маска спокойствия. Внутри — бардак. Хлам, который высыпали их коробки, и раскидали по всему черепу.       Кабинет студенческого совета это единственное место в колледже, которое она может назвать «своим». Высокие потолки, тёмно-синие стены, массивные шкафы с документами, пахнет старым деревом, бумагой и чуть-чуть лимонным средством. Уборщица явно постаралась накануне. За окном медленно угасает серый осенний день; тучи висят низко, тяжёлые, набухшие дождём. Ветви голых деревьев царапают стекло. Звук, скрипучий, противный — действует на нервы сильнее обычного. Кирамман в целом последнее время нервная, дерганая. Даже отец стал переживать.       Стол освещён тёплым светом трёх ламп. В его центре стопка бумаг, которую Кейтлин подготовила заранее. Отчёты, статистика, распечатки анонимных жалоб. Всё, что у неё есть по мерцанию. Немного. Катастрофически мало для обвинений, но достаточно, чтобы начать разговор. Или хотя бы попытаться.       Обводит взглядом присутствующих.       Первым, как ни странно, пришёл Виктор. Он сидит справа от неё, чуть ссутулившись, и что-то сосредоточенно чертит в своём блокноте. Худой, бледный, с острыми скулами и неизменной тростью, прислонённой к краю стола. Виктор — второкурсник с инженерного, гений механики, взявший на себя техническое обеспечение всех мероприятий колледжа. В студсовете он всего полгода, но уже успел зарекомендовать себя как человек, который работает молча, быстро и без лишних вопросов. Его правая рука чуть подрагивает из-за последствия давней травмы, о которой он никогда не рассказывает. Глаза, карие, с золотистыми искорками от света ламп, редко смотрят на собеседника; большую часть времени Виктор предпочитает разглядывать схемы, чертежи или собственные заметки. Сейчас он рисует что-то похожее на механическую руку, Кейтлин видит краем глаза наброски шестерёнок и пружин. Ему, пожалуй, Кирамман доверяет больше всего.       Рядом с ним — Скай. Тоже с инженерного, но на курс старше. Невысокая, ладная, с копной тёмных кудрявых волос, которые она вечно пытается убрать за уши, но они всё равно выбиваются. Она тихая и дотошная. Все протоколы, все записи, все отчёты, вся бумажная волокита — на ней. Кейтлин ценит её за аккуратность, но иногда замечает, как Скай смотрит на Виктора. Долго, украдкой, с каким-то щемящим выражением. Он не замечает. Или делает вид, что не замечает. Сейчас девушка теребит ручку, покусывает колпачок и явно нервничает. На столе перед ней раскрытый блокнот и диктофон, который она всегда приносит на собрания. Маленький, серебристый, с красной кнопкой записи. Исключительная ответственность.       И Мэдди. Кейтлин заставляет себя смотреть на неё ровно, без тени подозрения, хотя внутри всё сжимается. Мэдди Нолан — заместительница главы студсовета. Рыжие волосы собраны в аккуратный хвост, веснушки на носу, зелёные глаза, которые сейчас смотрят на Кейт с лёгким недоумением. Она одета безупречно: синяя юбка в клетку, белая блузка, галстук. Ведёт себя как ни в чём не бывало. Пальцы спокойно лежат на столе. Никаких признаков нервозности. Кейтлин всматривается в неё, пытаясь найти трещину в маске, но не находит. Мэдди либо невиновна, либо чертовски хорошо умеет притворяться.       У кого-то начинает развиваться паранойя.       И, наконец, последний. Сальваторе, или, как студенты называют его простому — Сальво. Он сидит в дальнем конце стола, развалившись на стуле так, словно это не собрание совета, а барная стойка. Третьекурсник с бизнес-факультета, выходец из влиятельной семьи Верхнего города. Острые черты лица, тёмные глаза, вечная усмешка. Одет дорого, но небрежно: пиджак наброшен на плечи, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, на шее тонкая золотая цепочка. Он вертит в пальцах дорогую ручку, иногда постукивая ею по столу, и это раздражает. Сальво, если немного поразмыслить головой и открыть воспоминания из головы, это правая рука Мэдди, и вошёл в совет по её рекомендации полгода назад. Кейтлин никогда ему не доверяла. Слишком скользкий, слишком много улыбается, слишком хорошо говорит. Но формально он ничего не нарушал. Просто Кейтлин слишком много встречала таких же парней на благотворительных вечерах.       А ты, значит, не такая же?       Кейтлин прочищает горло, и все взгляды обращаются к ней. — Спасибо, что пришли. Я знаю, что уже поздно, но тема, которую я хочу поднять, не может ждать.       Скай включает диктофон. Красная лампочка загорается, мигает. Виктор откладывает карандаш и поднимает голову. Даже Сальво перестаёт крутить ручку.       — Речь пойдёт о мерцании.       Воздух в комнате меняется. Кейтлин чувствует это почти физически: напряжение сгущается, как туман за окном. Кто-то задерживает дыхание. Кто-то, наоборот, начинает дышать чаще. Она сканирует лица, быстро, внимательно, пытаясь уловить микроэмоции — страх, вину, злость, что угодно.       Прекрати надумывать.       Виктор хмурится и, с трудом, но подаётся вперёд. Его реакция открытая, обеспокоенная. Он кладёт локти на стол и сцепляет пальцы.       — Мерцание? Это та дрянь, от которой умер Томас? — Голос звучит глухо.       — Да. И не только он. За последние два месяца зафиксировано три случая передозировки среди студентов Пилтовера. Томас — единственный летальный. Остальные двое в больнице. Но это только те, о ком мы знаем. — Кейтлин пододвигает к центру стола папку, но не открывает. — Я хочу обсудить, что мы как студенческий совет можем сделать, чтобы остановить распространение.       — А что мы можем? — Мэдди поднимает бровь, и её голос звучит ровно, спокойно, почти лениво. — Это работа полиции. Мы не детективы.       Кейтлин поворачивается к ней. Медленно. Взвешивая слова. Катает их на подсознании, пытаясь распробовать.       — Полиция не заинтересована. Ты это знаешь. Томас был из Нижнего района. Для них это «привычное дело». — Последние два слова она произносит с едва уловимой горечью. — Но мы — студенческий совет. Мы отвечаем за студентов. За всех студентов, включая тех, кто живёт в Нижнем. Мы не можем просто закрыть глаза.       — Кирамман права. — неожиданно подаёт голос Скай. Тихая, спокойная, с лёгким акцентом, который Кейтлин так до конца и не определила. — Наркотик распространяется внутри колледжа. Это наша территория. Полиция не будет работать без давления сверху. Мы — это давление.       — О, давайте проголосуем за петицию! — Сальво фыркает и закатывает глаза, продолжая крутить ручку. — Напишем бумажку, поставим галочку, а потом пойдём домой и будем спать спокойно. Толку ноль, зато красиво. Ну серьёзно, Кирамман, ты веришь, что это что-то изменит? Наркотики всегда были и будут. В Нижнем районе это вообще норма жизни. Чего ты хочешь добиться? Откуда столько беспокойства?       Его тон — небрежный, снисходительный. Так общались все мужчины из окружения родителей. Кейтлин сжимает зубы. Она чувствует, как внутри закипает раздражение, но гасит его. Эмоции сейчас — враг. И в целом, слова Сальво недалеки от правды.       — Я хочу понять, как мерцание попадает в колледж. Кто его продаёт. Кто покрывает. И я хочу, чтобы студенты знали: мы не бездействуем. Мы видим проблему. Мы готовы защищать их.       — От кого защищать? — Мэдди склоняет голову набок. Глаза — зелёные, холодные, как бутылочное стекло. — Ты говоришь так, будто знаешь, кто за этим стоит.       Бам.       Тишина. Виктор переводит взгляд с Кейт на Мэдди и обратно. Скай замирает с ручкой в руке. Сальво прекращает крутить ручку и впервые смотрит на Кейтлин прямо, без усмешки.       Кейтлин выдерживает паузу. Три секунды. Пять.       Ты против меня?       Она смотрит Мэдди в глаза и говорит:       — Пока нет. Но узнаю.       Что-то мелькает в глазах Мэдди. Тень. Всего на долю секунды — дёргается уголок губ, расширяются зрачки. И тут же исчезает. А может, так играет освещение.       — Это звучит как угроза. — Ты никого не обвиняешь, Кирамман?       — Я никого не обвиняю, Нолан. Я просто собираю информацию. И хочу, чтобы все здесь понимали: если кто-то знает что-то о мерцании — о том, кто его приносит, кто продаёт, кто распространяет, то лучше прийти ко мне сейчас. Самостоятельно. Пока не стало поздно. Знаю, что слухов много, и я одна с этим не справлюсь.       Собрание длится ещё минут сорок.       Они обсуждают меры: усилить контроль на входах, провести анонимный опрос среди студентов, организовать лекцию о вреде наркотиков с приглашённым специалистом. Скай записывает каждое слово, иногда задавая уточняющие вопросы. Виктор берётся распечатать листовки на старом принтере в своей лаборатории. Мэдди в основном молчит, изредка вставляя сухие комментарии. Сальво больше не ёрничает, но и энтузиазма не проявляет.       Кейтлин наблюдает. За каждым.       Это тревожность или я все делаю правильно?       Когда Сальво в очередной раз тянется к графину с водой, его рукав задирается, Кейтлин замечает на запястье браслет. Тонкий, кожаный, с маленькой серебряной подвеской в виде шестерёнки. Она уже где-то видела такой. Точно видела. На ком? Мысль проносится и исчезает — не ухватить.       Когда Мэдди поправляет воротник блузки, Кейтлин замечает крошечное пятнышко на манжете. Фиолетовое. Едва заметное. Может быть, чернила. Может быть, краска. А может быть — пыльца мерцания. Говорят, если таблетку раздавить, она оставляет именно такой след. Яркий, как синяк, и почти не отстирывающийся.       А у тебя, значит, сегодня на первой паре не потекли чернила? Успокойся, Кирамман.       Доказательств нет. Никаких. Только интуиция, только подозрения, только эти мелочи, которые ни один суд не примет.       Кейтлин закрывает собрание в шесть. Когда последний член совета покидает кабинет, она остаётся одна. Медленно собирает бумаги, складывает в папку, застёгивает сумку. В висках стучит. Тупая, тяжёлая, глубокая усталость наваливается одеялом. Девушка позволяет себе на секунду закрыть глаза и просто постоять в тишине. Диктофон Скай всё ещё на столе. Забыла, пока обсуждала с Виктором домашнее задание. Феноменальная ответственность вместе с человеческой рассеянностью. Кейтлин берёт его, выключает, кладёт в ящик. Отдаст завтра.       Выходит из кабинета, запирает дверь. Коридоры Пилтовера пусты и гулкие. Каблуки сапог цокают по мраморному полу, эхо разносится под сводчатыми потолками. На стенах жгут глаза чёрные ленты, траур по Томасу. Кейтлин проходит мимо алтаря. Церковная свеча догорела, воск застыл лужицей на мраморе. На секунду останавливается, смотрит.       «Из глубины воззвах к Тебе, Господи. Господи, услыши глас мой…» — в голове не вовремя мелькает строчка из библии.       На улице уже привычный, противный промозглый осенний вечер.       В лицо ударяет влажный холод. Кейтлин натягивает перчатки, поправляет шарф и вдыхает воздух. Сырой, пахнущий прелыми листьями, мокрым асфальтом и бензином. Учебная парковка почти пуста: несколько машин, припорошённых опавшей листвой, пустой велосипедный ряд, мигающий фонарь у ворот.       И голоса. Знакомые. Громкие.       Замечает их не сразу. Сначала слышит смех. Высокий, заливистый, срывающийся в фырканье. Паудер. Где-то за рядом припаркованных машин, у старого дуба, что растёт на краю парковки.       Кейтлин подходит ближе, и картина открывается сама собой.       Вай сидит на капоте раздолбанной синей тачки, той самой, которую Экко собрал буквально из металлолома и божьей искры. Одна нога свешена, вторая поджата под себя. Кожанка расстёгнута, из-под неё выглядывает зелёная майка без рукавов. Татуировки на предплечьях темнеют причудливыми узорами в тусклом свете фонаря. В пальцах искрит зажжённая сигарета. Она затягивается, выпускает дым в серое небо и смеётся, хрипло, от души, запрокинув голову. Серьги-колечки в ухе поблёскивают, ловя отблески фар проезжающей мимо машины.       — Ты совсем уже, бля, ебанутая! — Вай утирает выступившую от смеха слезу свободной рукой. — Он реально в трубу застрял? Жопой вперёд?       — Да! Да! — Паудер аж подпрыгивает на месте, размахивая руками. Два синих хвостика мотаются из стороны в сторону, розовые пряди выбились и падают на лицо. Она в огромном фиолетовом свитере, измазанном краской. Свежие пятна акрила, жёлтые и зелёные, светятся почти неоново. На плече болтается чёрная сумка-почтальонка, вся в булавках, значках и самодельных нашивках. Эмо-творчество в его ярком проявлении. — Экко пытался его вытащить, а тот орёт благим матом, что его задница уже никогда не будет прежней!       Экко, стоящий рядом, закатывает глаза, но тоже улыбается. Он в своей неизменной зелёной куртке, с рюкзаком за спиной и масляным пятном на скуле, видимо, опять возился с машиной. Или целовался с Паудер, пока та рисовала.       — Я не пытался его вытащить. — поправляет, качая головой. — Я стоял в стороне и оказывал моральную поддержку. Майло сам сказал: «Не трогайте меня, я знаю, что делаю». Ну и результат: пожарные, две банки масла и испорченные штаны.       — А Клаггор? — Вай затягивается и щурится от дыма.       — Снимал. На свою камеру маленькую. Сказал, это для истории. Архива будущего.       Новый взрыв хохота. Вай давится дымом, кашляет, но продолжает смеяться. Паудер хлопает её по спине, не сильно, скорее машинально, и продолжает жестикулировать, описывая новые подробности эпического спасения Майло из водосточной трубы.       Кейтлин останавливается в нескольких шагах. Не вмешивается. Просто смотрит.       Вай с сигаретой. Вай, заливисто хохочущая над глупой историей. Вай, у которой только что был сеанс у Мэл, и она сбежала, судя по времени, даже не досидев до середины. «Не хочу, чтобы копались в голове», — всплывает в памяти недавний разговор в столовой. И Кейтлин понимает. Вайолет не из тех, кто будет раскладывать свои чувства по полочкам перед психологом. Ей проще шутить, драться, грызть зубочистки, что угодно, лишь бы не лезть внутрь себя.       — О, Кекс! — Девушка расплывается в ухмылке, поднимает руку с сигаретой в приветственном жесте. — Слышала? Майло у нас новая звезда экстремального спорта. Покоряет водосточные трубы жопой вперёд.       — Я, кажется, рада, что пропустила это зрелище. — Кейтлин подходит ближе. Останавливается у капота. Паудер кивает ей, уже почти дружелюбно, без прежнего яда. Экко подмигивает.       — Зря. — Паудер фыркает. — Такие моменты надо фиксировать. Я бы нарисовала. Маслом. В полный рост. И выставила бы в нашем колледже. Рамочка, стекло, все по высшему разряду!       — Только попробуй! — доносится откуда-то сзади, и из-за машины появляется Майло собственной персоной. Лохматый, в помятой футболке и с несчастным выражением лица. — Я тебе все кисточки переломаю.       Пока Паудер и Майло пикируются, Вай подвигается на капоте и хлопает ладонью рядом с собой. Приглашение. Кейтлин колеблется секунду, не больше. Потом подтягивается, садится, юбка немного задирается на коленях. Девочка-отличница, сама воспитанность и пример для подражания, сидит на машине и дышит дымом сигарет. Холодный металл ощущается даже сквозь ткань. Плечо Вай почти касается её плеча, горячее, живое, приятное. Что-то искрит внутри.       — Как собрание? — Очень тихо, почти на ухо. Дым от сигареты стелется в сторону, уносится ветром. По спине бегут мурашки.       — Сложно. — Кейтлин выдыхает. Сжимает руки в кулаки, жмурится. — Я пыталась проверить их. Мэдди, Сальво. Не уверена, что получилось. Не уверена даже, что они прямые виновники.       — Пф, не парься. Крысы всё равно себя выдадут. Рано или поздно.       — А если поздно?       Вай не отвечает. Она затягивается, глубоко, медленно, и выдыхает дым в сторону. Смотрит на тлеющий кончик сигареты так, будто видит его впервые. Наконец, в ответ, просто жмет плечами и прикасается своим коленом к колену Кейт.       Та поворачивается к ней. Профиль Вай — в свете фонаря и сумерек. Резкая линия челюсти, припухшие от ветра губы, тени под глазами. Веснушки, бледные, заметные только если подойдёшь слишком близко. Она выглядит уставшей, но в этой усталости что-то упрямое, несгибаемое. Что-то, от чего у Кейтлин внутри разливается тепло, как от глотка горячего чая.       Хочет что-то сказать. Что-то важное. Но не успевает.       Чёрный седан выворачивает из-за поворота и плавно, почти бесшумно, останавливается у края парковки. Дорогая машина, блестящая, с тонированными стёклами. Итан за рулём. Кейтлин узнаёт номер. Сердце пропускает удар.       Задняя дверь открывается. Из машины выходит Кассандра Кирамман.       Прямая, как лезвие. Чёрное пальто до колен, безупречный пучок седых волос на затылке, жемчужные серьги. Она не идёт к ним, из принципа стоит у машины, опираясь одной рукой на дверь, и смотрит. Смотрит на дочь, сидящую на капоте разбитой тачки в компании «районных». Смотрит на Вай, на её татуировки, проколы, сигарету в пальцах. Смотрит на Паудер с дурацкими хвостиками и перепачканным свитером. На Экко с масляным пятном на скуле. На Майло.       Наступает ледяная тишина. Вдалеке каркает ворона.       Взгляд Кассандры холодный, оценивающий, как у хирурга перед операцией. Она ничего не говорит. Но этого взгляда достаточно, чтобы атмосфера на парковке изменилась. Экко напрягается, засовывает руки глубже в карманы. Даже Вай перестаёт улыбаться, губы сжимаются в тонкую линию, глаза темнеют.       — Кейтлин. — голос Кассандры разрезает тишину, как скальпель. — Нас ждут.       Не «поехали домой». Не «я за тобой». Просто «нас ждут». Сухо, безэмоционально, без единого лишнего слова или подобия улыбки.       Кейтлин сползает с капота. Отряхивает юбку, машинально, хотя на ней нет ни пылинки. Смотрит на Вай — та уже не улыбается, лицо закрытое, настороженное, как у собаки, которая ждёт удара. И не против огрызнуться в ответ.       — Я напишу. — тихо говорит Кейтлин.       Вай молча кивает. Не язвит, не шутит. Просто кивает. И от этого становится сразу очень тоскливо.       Кейтлин идёт к машине. Каждый шаг как по тонкому стеклу. Она чувствует спиной взгляды. Чувствует, как Вай смотрит ей вслед. И чувствует, как мать сверлит её глазами, не мигая, не скрывая неодобрения. Хочется провалиться сквозь землю.       Садится в машину. Дверь закрывается с мягким, глухим звуком. Салон пахнет кожей и духами Кассандры, цветочное, с горькой нотой. Итан заводит двигатель. Машина плавно трогается с места.       — Кейтлин. Я надеюсь, ты понимаешь, как это выглядит со стороны. Глава студенческого совета, Кирамман, сидит на капоте ржавой машины в компании…       — Я знаю, как это выглядит, мама.       — Нет. Не знаешь. Ты не понимаешь, что репутация — это единственное, что у тебя есть. Одно неверное движение, одна фотография в неподобающем виде — и всё, над чем я работала годами, пойдёт прахом. Ты ещё слишком мала, но я имею достаточно опыта, чтобы разбираться в таких вещах.       Кейтлин смотрит в окно. За стеклом проплывают серые улицы, голые деревья, редкие прохожие. Вай осталась где-то там, позади. На парковке. С сигаретой, которая, наверное, уже догорела до фильтра.       — Ты меня слушаешь? — голос матери повышается.       — Да, мама. — Я запрещаю тебе общаться с ними. С этими… — она запинается, подбирая слово. В воздухе повисает застывшее ругательство. Но оно так и не срывается с губ женщины. —… студентами из Нижнего. Это не твой круг. Они не принесут тебе ничего, кроме проблем.       Кейтлин закрывает глаза. Прислоняется виском к холодному стеклу. Перед глазами Вайолет. То, как она смеялась, запрокинув голову. Как красиво дым струился из её губ.       Она вспоминает, как Вай держала её за талию в машине, крепко, но не нагло. Как сотрела на неё в ту ночь у Экко, когда Кейтлин плакала из-за Грейсон. Как Вай сказала «Ты такая сладкая» — дурашливо, с ухмылкой, но в голосе было что-то ещё. Что-то, от чего у Кейтлин до сих пор мурашки по коже.       Как?       — Кейтлин.       Голос матери возвращает в реальность.       — Ты меня услышала?       Она открывает глаза. В стекле отражается собственное лицо, очень уставшее, бледное. Тушь чуть осыпалась под ресницами.       — Ага.