Шито алыми нитками

Уверенный и раскатистый голос молодого центуриона Понтия разносился по комнате, переплетаясь со звуками лютни. Отблески свеч и факелов изгибались в соблазнительном танце, играя на молодом статном лице, так и не снятом матовом панцире и наручах. Полумрак окутывал его дорожным плащом, качаясь в такт всполохам пламени. Не то, чтобы был хоть малейший шанс, что подобное зрелище не притянет взгляда Императора Тиберия. Ясные серые глаза, едва подернутые дымкой алкоголя, взглянули в темные, затуманенные похотью без тени трепета. Ровная, как пилум, спина не согнулась, песня не сбилась не на долю мгновения. Приглашение на личный центурион принял так же – легко и изящно, будто так и должно было быть. Будто этим узким ладоням суждено было упираться Тиберию в грудь, не трудясь оттолкнуть, лишь удерживая небольшую дистанцию. Будто тяжёлым доспехам суждено было лежать на ковре, сброшенным небрежными движениями умелых рук. Будто весь Марк Понтий был соткан из бархатных теней и трепещущего в камине огня. — Мой це... — Давал ли я центуриону право говорить? Любые слова, пусть и сказанные глубоким, все ещё неуловимо юным голосом, лишь мешали Тиберию наслаждаться подобным произведению искусства телом. Если бы он действительно верил, он бы поверил, что боги выточили его из чистого мрамора идеальным лишь для него. Горячие бока судорожно вздымались под руками Императора, и вот статуя уже казалась человеком. Молодой, неопытный, не способный сдержать стона от простых прикосновений. Неаккуратно оборванная туника полетела на пол, лёгкий толчок в обнаженную грудь – молодой центурион отступил на шаг. Новое настойчивое движение заставило его отступить ещё, запнуться и повалиться спиной на опрятную кровать. Тончайшие льняные простыни сложились в прихотливую драпировку, укутывая изящную фигуру в пурпур. Был ли он создан специально и лишь для Тиберия? Были ли эти тонкие ровные ноги созданы для того, чтобы идеально лечь ему на плечи? Лишние слои ткани раздражали, портили хрупкость момента. Может, эту вспышку злости он и должен был винить за разорванный резким движением кожаный субликагул. Чуть дрожащий, смотрящий снизу вверх бестрепетными глазами цвета чистейшего стекла – был ли он создан таким для Тиберия? — Если бы твой император возжелал тебя при себе, согласился ли бы ты, центурион? — прошептал он, сжав заднюю сторону жилистых бедер и навалившись на руки. Центурион был вынужден прижать колени к груди и развести их в стороны. — Если бы я одел тебя в пурпур и запер в золотой клетке, сломался ли бы твой голос? — Волен ли я ответить? — прянаяхрипота пробилась в звенящий кифаром голос. — Что ж, лишь ответить ты и волен, центурион. — Я бы лишь хотел слышать в устах Цезаря свое имя. Этого бы хватило, чтобы я согласился. Просить о равенстве – в его-то положении! – просто смешно! И Тиберий смеялся, с наслаждением оглаживая стройное тело под ним окропленной маслом рукой. Был ли у молодого центуриона подобный опыт прежде? Был ли Тиберий первым, кто прикоснется к нему? Был ли он лишь одним из тысячи? Он, потомок богов, мог довольствоваться лишь догадками. Проведя ладонью по собственной плоти он вновь столкнулся взглядом с невозможными прозрачными глазами, в которых отражалось не небо и не лезвие клинка – только он сам. Тиберий смотрел в зеркальную гладь и видел себя – другим. Себя – победителем. Завоевателем. Легендой и тем, пред кем падали ниц без тени сомнения в его божественности. За зеркальной гладью золотая статуя, сотканная из таней и живого пламени, была укутана в пурпур и принадлежала лишь ему. Когда два их горячих тела слились в одно, Тиберий позволил себе выпить изумлённый, хрупкий, хрустальный звон с тонких губ. Поцеловать – глубоко, жёстко, требовательно, как целовал бы победитель. Сжать лишенные наручей запястья, придавив их к простыням, и пить, пить жадными городками, как божественное вино, пить – его. Каждое движение раздувало пламя лишь сильнее, центурион прогнулся в пояснице и вжался затылком в поставленную ладонь. Широко распахнутые невозможные глаза нашлись жидким серебром, потеряв всякую осмысленность. — Этой песне твой голос подходит больше, чем воинским гимнам. Ответа ждать было бы глупостью – Тиберий и не ждал, чувствуя, что бушующий между ними пожар вот-вот выпоеснется наружу расплавленным металом, свяжет их воедино, пусть не на жизнь, но – хоть на миг. Звенящий вскрик звучал прекраснее самой изысканной музыки, и Тиберий не сдержался, прикупил тонкую кожу под дрожащей челюстью. Не до крови, нет, конечно не до крови – алый ужасно сочетается с пурпуром. А молодому Марку Понтию шел лишь цвет Империи – цвет Тиберия. Он был бы его, назови Тиберий его имя хоть раз. Но молодой центурион был создан не для него, нет, он был создан для победителя, для завоевателя, для Императора – но лишь того, что так и остался по ту сторону зеркального стекла.