Шито алыми нитками

Марк вошел в покои императора в полном облачении, не снимая галеи с разгоряченной головы. Он только что проводил учения, на которых разыгрывал военный поход, и казался себе дешевым актером, выступающим среди вони и грязи бычьего форума. Доспехи ощущались на теле непривычным грузом и неумолимо тянули книзу. Все, о чем только мог мечтать молодой центурион Марк Понтий, — стянуть с себя панцирь со звенящими фалерами, разомкнуть наручи и поножи, разорвать кожаный жарящий поддоспешник. Но императорский приказ невозможно было оспорить, и Марк стоял перед Тиберием, не смея смотреть в глаза и наклонить голову так, как не позолял бы подробнейший устав. Он бы выкроил себе несчастные клочки свободного времени, если бы ему только не пришлось самостоятельно затягивать фалеры на панцире, продевая их через ремешки и затягивая леской с обратной стороны. Марк, упертый от нутряного чутья, в точности определяющего, от чего император мог бы на него прогневаться, исполнял столь щепетильные действия самостоятельно, запрещая касаться фалер рабам, словно они могли испортить что-то в бесценных подарках Тиберия. Император приказал надевать их каждый раз, как Марк должен будет являться к нему в доспехах, — четыре звенящие медали на панцире, врученные самим императором из рук в руки. Последний дар был выточен из драгоценных камней и отполирован со столь запредельным умением, что Марк до сих боялся к нему прикасаться. Фалера была яснее всякого зеркала, и Марк любил смотреться в нее, наблюдая, как раздваивается и растраивается собственное лицо в сияющем лике Бога Марса. Центурион, грязный и тяжело дышащий после тяжелого утра, держал почтительное расстояние от императора, восседающего на низком ложе с раскинутыми в обе стороны руками. Рабы натирали его благовониями и сушили ноги, вытащенные из таза, шелковыми тряпками. Тиберий был наг и прекрасен, как лучший представитель человечества. Как бы Марк не старался, он не мог не соскальзывать взглядом на мощное тело императора, первосходящего в размерах даже его, Пилата, талантливого метателя копья, бывалого воина, несмотря на молодые года. В Тиберии было столько жизни, что хватило бы на всю римскую империю. В нем было столько силы, что он мог бы с легкостью переломить Марку хребет. Как только рабы облачили императора в тунику, он жестом выгнал их и только тогда по-настоящему заметил вошедшего Марка. Он лениво вытянул к нему руку, удобнее укладываясь на кровати, и велел подойти ближе. — Все ли прошло так, как мог ты того ожидать, центурион? — Когорта соответствовало моим самым смелым ожиданиям, Цезарь. Я бы не побоялся встать с ними бок о бок для защиты священной империи и сделаю это сразу, как настанет необходимость. — Хорошо… — довольно отозвался Тиберий. Впрочем, он был далеко за пределами житейских забот. Дух божественного Цезаря отчетливо витал в комнате, ни на секунду не позволяя Марку забывать, кто перед ним на самом деле. «Тело — это просто оболочка, набитая мясом. Она обманчива и спасительна, ибо слегли бы мы на месте, увидев истинного императора, скинувшего личину, как мешающую одежу». Центурион одернул себя от напрасных умствований и обратил всего себя к Тиберию. Тот рассматривал его военные награды на груди, словно пересчитывая их и сверяя со внутренним представлением об их должном количестве. Видимо, император не удовлетворился увиденным и выпрямился на ложе, сурово нахмурив темные брови: — Выдолби я свое изображение на пластине, носил бы ты ее на шее, как знак вхождения в мое длительное пользование… и подтверждение, что ты — не больше, чем моя сокровеннейшая собственность после лаврового венка? Что я имею на тебя столь же полное и всеохватывающее право, сколько и на императорскую власть? Марка окатило холодной водой и обдало жаром единомоментно. Напряжение, разгулявшееся по телу, вспыхнуло с новой силой и вышло потом, проступившим на висках. Неодолимо захотелось облизнуться. Неодолимо захотелось бежать без оглядки, но Марк слабо понимал, в какую сторону, к Тиберию или от него. — Не носил бы, Цезарь, — просипел Марк ему в лицо, тяжело страдая и в то же время впадая в отупелое оцепенине от сладкой неги, раскатывающейся в животе. — Я бы не осмелился носить на себе изображение Бога на земле из соображений святотатства… Император поднял верхнюю губу над зубами и щелкнул ими, словно был диким зверем. Надсадно рассмеялся, когда центурион отклонился от него с выражением ужаса в глазах: — Ты лжец. Без всякого зазрения совести носишь на себе Минерву и Юпитера, бесстыдно звенишь нагромождением фалер передо мной, как какая-нибудь субурская шлюха — брошенными монетами в грязных нижних обвязках. — Священный Цезарь… — поспешил оправдаться Марк, на миг испугавшись, что перебил императора. Но тот только повелительно кивнул, позволяя продолжать. — Я дерзко настаивал на том, что божественное сияние, проистекающее от правителя, чьи ноги твердо стоят на земле, а не реют в небесных чертогах, для меня более священны, чем воспетые сказителями Боги, которых мне не удалось увидеть ни разу в жизни. Марк не успел перевести дух от сказанного, как его голова резко сместилась в сторону, а щеку ошпарило так сильно, словно на него перевернули бочку с кипящей водой. Он потрогал языком расшатанные зубы — был бы удар чуть тяжелее, Тиберий с легкостью избавил бы молодого центуриона от волчьих клыков. — Мальчишка, — опасно прошипел император, хватая Марка за горло и в одно движение разворачивая, чтобы грубо толкнуть на кровать. Марк поспешил подняться, не позволяя себе стоять в присутствии Тиберия, но тот впечатал его ногой посередь живота так, что у центуриона вырвался сип. — Поганый юнец. Святотатец, недостойный своего положения, недостойный шевелить языком и передвигаться без страдания в каждом члене. Ты даже не представляешь, какими благами наделила тебя жизнь и какой стороной тебе выпала монета… неужели она с самого начала досталась тебе разменной? Монета с изображением императора Тиберия, выпавшая на долю Марка, оказалась повернутой к нему крылатым кадуцеем. Аверс заманчиво лоснился и подмигивал ему зорким глазом, безжалостно высматривающим в молодом центурионе вещи столь развратного толка, что о них страшно было и помыслить. Казалось, монета стремительно соскальзывает с его влажных ладоней и закатывается под кровать. Казалось, он лишается Тиберия навсегда. Марку нравилось ощущение оборванности в груди. Нравился страх от предвкушения. — Накажи меня, Цезарь, — взмолился он, привставая, насколько мог, на дрожащих локтях. — Накажи меня, как своего зарвавшегося зверя. — Скули громче, — велел император, протягивая ему ладонь. Его нога давила все сильнее, грозя провалиться сквозь легко расходящуюся плоть Марка, словно на подошвах сандалий Тиберия таились пришитые бритвы. — Обслюнявь руку, и, может быть, я исполню твою наглую прихоть. Марк приник губами к руке своего императора, провел ими вниз, желая дойти до сгиба фаланги, но Тиберий выдернул ладонь: его действие сопроводилось непристойным чмоком. Марк не успел вовремя отлипнуть от божественной длани. — Не верится, какой же ты липкий, — брезгливо поморщился Тиберий, вытирая руку о тунику. — Радевайся, центурион. Первые делом Марк снял галею и провел пятерней по взмокшим волосам. Еще немного, и пот бы обильно потек по лбу, что обязтельно привлекло бы внимание его императора — временами Цезарь был взыскателен к каждой ошибке, но проявлял это скорее жестокой иронией, нежели гневом. Марк не знал, как было бы лучше. В такие моменты, как сейчас, он предпочитал не думать вообще. Вслед за панцирем он снял и поддоспешник, за ним — птеруги и ремни, за которые подвешивался пугио. С армейским поясом он обращался особенно бережно. Даже фалеры не выхаживал с тем же рвением. Пояс указывал на высокий статус, несмотря на молодой возраст, и удостаивал его похвалы опытных вояк. Что до фалер… у центуриона закрадывались подозрения, что он не заслужил и малой доли драгоценностей, коими был обвешен, но не смел возразить Цезарю, который, казалось, хотел увидеть весь доступный пантеон Богов у Марка на груди. Если его император так хочет… значит, будет в точности так, как он хочет. Выполнению приказов в легионе Марка обучили безупречно. Когда дело дошло до туники, он окончательно потерял счет времени и дышал через раз. Методичное раздевание притупило мысли, но напряжение в теле не унималось ни на секунду. Мышцы затвердели и казались каменными. Живот ходил ходуном и словно раздавался в размерах. Пальцы не сгибались и потеряли чувствительность. — Я вижу, у тебя какая-то заминка, мой мальчик? — Тиберий подходил медленно, переставляя ноги, как опытный в охоте старый лис. Его узкие ноздри раздувались в предвкушении. Губы тянулись вверх, неуловимо меняя черты: на моложавым лице Цезаря проступали морщины и заломы на лбу и вокруг рта. — Я… — начал Марк и волнительно сглотнул, не находя слов. Окинув случайным взглядом руки Тиберия, он расширил глаза и не смог оторваться от двух узких ремней между указательным и средним пальцами. — Это?.. — Это в точности то, что ты и хотел, — вдруг сменив интонацию со снисходительной до требовательной, сказал император. — Иначе я в отношении тебя не волен поступать, и ты это прекрасно знаешь. Разве не любой твой каприз тотчас исполняется мной? И можно ли то же самое сказать о тебе? Центурион трогательно бросился в краску. Тиберий поигрывал с вожжами, как с любимой игрушкой. Так, как будто эти вожжи любимой кобылы, отцепленные от повода и удил, он берег именно для спины Марка Понтия, напросившегося на наказание. Даже сейчас он исполнял его прихоть. Тиберия тянуло засмеяться — такое пренебрежение к его императорскому величию ни капли не обижало хотя бы потому, что никто и никогда не умудрялся ублажать потомка Клавдиев так умело, как это делал неопытный сероглазый юнец. Император помог ему снять тунику — бесстыдник упал на колени, чтобы Тиберию не пришлось вытягиваться вверх. Марк не поднимал головы, чувствуя вину и заранее раскаиваясь. Крылья его спины так соблазнительно ходили под кожей, что не мудрено было запамятовать, где находится созерцающий молодое тело Цезарь — но он был слишком стар и сведущ в жизни, чтобы забыться. — На кровать, — велел Тиберий. Стоило центуриону встать на ноги, стало ясно, отчего он так хлопотно прятал свой маслянисто-блуждающий взгляд. — Разбойник, — засмеялся Тиберий. — Мы ведь даже не приступили, а ты уже немеренно себя распалил. Угомонись, живо! Не заставляй меня ждать. На лице центуриона обозначилось выражение страдальческого скудоумия. Он потоптался перед кроватью, словно выкроенные секунды могли ему как-то помочь, и бросил на Тиберия умоляющий взгляд. — Мой Цезарь. — Говори, центурион, — позволил Тиберий с ленцой в голосе. — Если… если Богам будет угодно покарать меня еще сильнее, я безропотно склонюсь перед их решением. — Ох, Бога в лице меня тебе будет вполне достаточно, Марк Понтий, — император нетерпеливо махнул ладонью с вожжами, но, быстро осознав, что от перепуганного порывами собственного тела мальчишки нельзя было ожидать ничего путного, зашел за его спину и коснулся напряженного фаллоса. — Не излейся мне в руку, — добавил он сурово, — не забывай, кто ты есть, Пилат понтийский, и не очерняй свой славный род. — Не стану, Цезарь, — выдохнул Марк. — Язык бы тебе оторвать! — Тиберий ударил центуриона по бедру и незамедлительно рассмеялся, заметив, как у того налились красным уши и вновь сбилось дыхание. — Таким ты мне нравишься больше… покорным и осторожным. Задержи дыхание, сожми кулаки. Смотри на меня, в глаза. Как можно ближе, но не допуская, чтобы твой кончик носа коснулся моего. Вот так… — он опустил ладонь на крепкий живот Марка, став поглаживать его по часовой стрелке. От мальчишки пахло истинно мужскими запахами — и один из них, вызванный непомерным желанием, Тиберий бы желал оставить только для себя. — Не забывай ни на мгновение, чей ты. Никогда не переставай в это верить, как веришь в небесный пантеон. Даже после моей смерти. Ведь, думается мне, с Елисейских полей будет предоставлен неплохой вид на твою скудную земную жизнь. — Ты не умрешь, — с отчаянным сипом возразил Марк, нарушая запрет. — Я кинусь за тобой! — Балда, — император поморщился. — Если уж только недавно сошел с ученической скамьи, так не выказывай это столь явно. Твои напыщенные устремления наивны и сугубо книжны. Пожалуй, хотя бы за это мне стоит тебя выпороть. Центурион медленно отстранился от Тиберия, укладываясь на кровать животом. Его проблема не была решена даже после долгой задержки дыхания, но возиться с этим не было сил уже у обоих. Император чувствовал, как от предвкушения натягиваются и немеют мышцы рук, и плавно повел плечами вразнобой — еще немного, и кинется на молодое тело, чтобы растерзать его рельефные мышцы. — Сомкни ноги, Пилат. Всему-то тебя надо учить… Сложи руки за головой. Прикуси угол подушки. Не смей кричать громко. Тем более — мямлить. Слышал? — Да, Це… Центурион резко замолк после первого удара, растерянно оборачиваясь через плечо, как младенец, впервые узнавший о боли. Тиберий хлестал не сильно и долго примеривался, чтобы ненароком не попасть по почкам кончиком вожжей: вызывало некоторое недоумение, что Марк не произносил ни звука и только отрывисто дышал сквозь зубы, — в единственную секунду Цезарь даже расслышал что-то издалека напоминающее рык раздразненной собаки, но не обратил на это особого внимания. Он сам был напряжен и до краев наполнен желанием, которое не мог излить без выполнения необходимых ритуалов, которые в моменте будут казаться достаточными, но послевкусие от них — посредственным. Всякое дело, перед тем как закончиться, должно делаться со смаком, с изысканным удовольствием от процесса, особенно дело, касающееся их отношений с Марком. Все, что Тиберий мог назвать конечным в своей жизни, должно было быть выжитым до последней капли, чтобы потом не было так до одури обидно. Если бы он мог наслаждаться Випсанией тогда, когда у него еще была такая возможность… Если бы он мог приласкать сыновей, которые еще не оставили его доживать век в совершенном одиночестве родителя, пережившего своих детей… Если бы… Император примерился и стеганул Пилата покрепче, чтобы погасить его эмоциями свои же — сам он не мог проявлять их свободно и надеялся на молодого и горячего эфеба, мыслящего и чувствующего гораздно насыщеннее его самого — и которому было позволено проявлять эти чувства в полной мере. Но центурион упрямо молчал и только резко вдыхал носом. Он даже не сжимал пальцами простыню в попытке облегчить боль, которую вряд ли в полной мере ощущал. Удары, как догадывался Тиберий, не приносили ему настоящей боли — только небольшое неудобство, неприятное тянущее обжигающее чувство. Удержание ладоней рядом с пылающим костром ощущалось похоже, но только сейчас на спину Пилата прилетала огненная полоска кожи, должная пробирать до костей, но все же не пробирающая. В императоре по крупицам накапливалась злость на скудоумного мальчишку, так до конца и не понявшего, что истинно нужно его неземному повелителю, какая именно реакция на побои вызвала бы у него настоящий восторг. Тиберий не любил, когда его запросы оставались невыполненными. Он прощал Марку очень многое, но что касается плотских удовольствий Цезаря, которые так и не доходят до пика… Тиберий злился, но, пожалуй, готов был простить и это. У Марка есть еще куча времени, чтобы образумиться и научиться думать не только о своем удовольствии. А от череды ударов, сыплющихся на спину, только он и получал настоящее наслаждение — и пусть мальчишка радуется до самого конца. — Ты зарвался настолько, что требуешь от меня того, что не посмел бы требовать ни один смертный, боящийся за свою мелкю жизнь. — Заметил Цезарь, прервав экзекуцию. Спина Марка походила на неспелую черешню, с которой ногтями сдирали полоски кожи — розовые линии четко обозначились на спине и находили друг на друга косыми каплями дождя. Марк оторвал взгляд от простыни и в великом испуге уставился на Тиберия, как будто не до конца понимал смысл произнесенных им слов. Впрочем, вероятнее всего, он действительно не понял и только в ужасе созерцал лицо перед собой, не выражающее ровно никакой эмоции. Император подмешал в собственные черты щепотку разочарования, чтобы напугать Марка еще больше. Это возымело должный эффект — мальчишка подобрался и быстро сел перед Тиберием на колени, впрочем, не сползая с кровати. — Мой Цезарь, — начал он хрипло и еле удержался, чтобы не прокашляться, — я пытался… я хотел… все, что я только мог сейчас сделать, было ради тебя и во имя тебя. Если я и посмел сделать что-то неверно, то только из незнания, из моей непростительной дремучести, и если ты… У центуриона не было шанса договорить. Тиберий накинулся на него так, как, наверняка, сам Марк ожесточенно надвигался на врага с пугио в руке — не было ни единого шанса отступить в сторону и не единой мысли, что есть еще средство спастись от смертоносной мощи напавшего существа. Он был конем, был легионером, был самым хладнокровым мечом из возможных — и Марк считал это, обмяк телом, расставил руки и все же начал издавать звуки, которых так жаждал его император, его личное божество. — Молодец, — Цезарь позволил себе улыбнуться, но улыбка вышла острой и с горчинкой в тонких линиях губ. — Ты заслужил себе жизнь. Надеюсь, ты это понимаешь, мальчик… Надеюсь, ты знаешь, как продлил себе негу нахождения подле меня. Марк растерянно улыбнулся в ответ, уложив щеку на подушку. Центурион избавился от напряжения в теле уже несколько раз, император — только сейчас. Это ознаменовалось биением сердца и дрожью в кончиках пальцев. Ужасающе потянуло рассмеяться и отхлестать себя по лицу. Ужасающе хотелось Марка еще раз — и это было даже страшнее любых предшествующих мыслей, приходящих Тиберию на ум, — хотя бы потому что все озвученное им угрозы были фальшью и лишь отчаянной попыткой напугать, исходящей от человека, невольно отдавшегося неравному целиком и полностью. Тиберий молча встал, одернул тунику и вышел за дверь, оставив Марка в одиночестве. Кажется, Марк звал его — Цезарь не слышал.