Внутренняя красота

Однажды в Небесной столице, встретив поднявшегося по своим делам принца, Фэн Синь смущенно отвел его в сторону и сказал: — Твое Высочество, как давно ты бывал в Шаньдуне? Се Лянь искренне задумался. Он поднял взгляд к залитым золотым светом облакам, что окутывали дворцы Небесных чертогов и, потерев точку меж бровей, неуверенно сказал: — Около тридцати лет назад, я думаю? Какая там сейчас династия? Во время моего путешествия, помнится, была Вэй, — принц усмехнулся и сказал. — Смешная тогда история вышла: меня объявили в розыск… — Не о том сейчас, Твое Высочество, — прервал Фэн Синь, что выглядел небывало растерянным, даже смущенным. Обычно генерал Наньян говорил все прямо, и нужно было действительно постараться, чтобы ввести в подобную нерешительность его непоколебимый дух. Фэн Синь кашлянул и нахмурился, отчего взгляд его стал особенно суровым. Кому-то со стороны могло показаться, что облаченный в тяжелый доспех Наньян зажал носящего простой даосский халат принца и принижает его, но на самом деле Фэн Синь едва ли решался смотреть Се Ляню в глаза. — Храм в Шаньдуне, — он кашлянул снова и наконец решительно сказал. — Отправляйся туда и разберись. — Что там произошло? — удивился Се Лянь. — Твои последователи, — фыркнул генерал Наньян в ответ и в словах его послышалось искреннее недовольство человека, что столкнулся с невежеством. — Они совсем не знают порядков!.. Неужели ты не следишь за тем, кто и как тебе поклоняется? Во времена Сяньлэ в храмах были лишь прилежные и добродетельные люди, а теперь погляди!.. — Потому что иных не пускали, — заметил Се Лянь, но в прочем не стал спорить и, поблагодарив Фэн Синя за заботу, в самом деле отправился в Шаньдун. Принца снедало любопытство: о чем же Фэн Синь не решился ему сказать? Было ли что-то в жизни принца, чему он в самом деле искренне мог оскорбиться — Его Высочество был в предвкушении такой возможности. Се Лянь точно знал, где в Шаньдуне находится его храм, и сразу отправился туда. Святилище располагалось прямо в городе, потому принц прошел главные ворота и, ориентируясь на алые крыши храмовых зданий, что видны, кажется, были с каждого уголка города, направился в нужную сторону. Идя по улицам, Его Высочество на одеждах людей, дверях лавок и в окнах богатых домов замечал талисманы своих последователей: а он и не знал, что в этой местности стал так популярен. Се Лянь был усерден в исполнении молитв, но едва ли смотрел на достаток или место обитания просящего, потому теперь был приятно удивлен. И немного смущен, на самом деле. За прошедшие столетия он совсем отвык от почтения и почитания себя, к тому же до сих пор немного боялся, что не сможет оправдать чужие ожидания, но такие мысли старался решительно отметать. Улицы города были чисты, по ним бегали сытые дети с круглыми лицами, и торговцы зазывали покупателей в свои лавки искренними улыбками. Если эти милые люди из всего великого множества небожителей выбрали поклоняться ему, Се Ляню было, чем гордиться. Так, неспешно прогулявшись по городу и даже купив несколько безделиц, Его Высочество добрался до храма. Время близилось к вечеру, и большая часть посетителей уже покинули его стены, а монахи разошлись по делам. Когда Се Лянь вошел в главный зал храма, он оказался там совсем один. Принц хотел осмотреться и понять, что имел ввиду Фэн Синь, но прежде всего его внимание привлекла статуя на алтаре. Се Лянь вначале подумал, что увидел неправильно, потому подошел поближе и, поглаживая подбородок и склонив голову, некоторое время рассматривал ее с задумчивым выражением. Неожиданно сзади раздался смешок. По каменному полу прозвучали тяжелые шаги и звякнули крепления доспеха. Рядом с Се Лянем остановился кто-то, и знакомый голос весело сказал: — Так вот, в чем дело! Я-то гадал, отчего Фэн Синь всполошился, — Му Цин осмотрел статую с макушки до пят и, широко улыбнувшись, воскликнул: — Ну и уродство! И в самом деле, статуя была весьма своеобразна. На каменном постаменте сидел, скрестив ноги, добродушного вида толстячок: на голове его были то ли редкие пряди волос, то ли украшение; левая часть лица была выше, чем правая, отчего улыбка казалась перекошенной; по носу шла глубокая трещина. Было непонятно, во что облачена статуя: то ли в даосскую мантию, то ли вовсе в случайные ткани, наброшенные на плечи и ноги. Одну руку толстячок держал на колене и кисть была скрыта рукавом, но в другой он держал… должно быть, цветочную ветвь? В любом случае, из-за исключительного таланта скульптора казалось, словно это рука божества вдруг искривляется и худеет, становясь похожей более на крайне изувеченную кость… Но даже так, нужно отметить, толстячок выглядел вполне дружелюбно. В нем не было божественной отрешенности, но присутствовала простота, к которой хотелось тянуться. Эта диковинная статуя смотрела на гостей сверху вниз милосердно прищурившись, словно спрашивая, чем может помочь. — Но некоторые черты определенно похожи, — через время сказал Се Лянь, что внимательно рассматривал статую. Он посмотрел на Му Цина и улыбнулся: — Разве у меня не такая же челюсть? Му Цин, однако, возмутился: — Выкинь свои глаза, если забыл, как пользоваться ими! Разве это чудище хоть чем-то сравнимо с тобой? Будто лицо прекрасного наследного принца имеет с этим убожеством хоть что-то общее!.. Се Лянь улыбнулся: — Спасибо, — и прежде, чем Му Цин возмутился, добавил: — Но нечто похожее все же есть. Я считаю, скульптор неплохо передал мой нрав, и улыбка, вроде, добрая… — Это как посмотреть, — фыркнул Му Цин. — Если отойти чуть дальше, то начинает казаться, словно это чудовище хочет тебя сожрать. Некоторое время небожители молчали, глядя на статую. После слов Му Цина принцу и в самом деле показалось, что в статуе есть что-то зловещее… По крайней мере, взгляд ее становился со временем пронзительным, словно она видела каждое прегрешение просящего, и тихо его осуждала. — Так что, — спросил Му Цин. — Разрушишь ее? — Нет, как я могу? — удивился Се Лянь в ответ. — Мастер старался, вырезая ее, и остальным понравилось, должно быть, раз статую разместили здесь… — Какая разница? — закатив глаза, сказал Му Цин. — Хочешь, чтобы все представляли тебя чудищем? Едва ли кто-то пойдет молиться такой статуе, разве что из страха, что она придет к нему ночью! — Красива статуя, или не очень, лучшим божеством я от этого не стану, — сказал Се Лянь и вдруг указал на алтарь. Тот до краев был заполнен фруктами, паровыми булочками и прочими угощениями. Дым от курящихся благовоний тонкими струйками вился по залу, словно полог из тонкого шелка. — К тому же погляди. Верующие, кажется, любят этот храм. Му Цин громко фыркнул и хотел ответить что-то, но тут сзади раздались шаги. Этот был один из монахов, что служил в храме: он поприветствовал гостей тихим, спокойным голосом, в котором прорезалась первая старческая хрипота. Подойдя к алтарю, служитель глубоко поклонился уродливой статуе, и сложил руки у груди, произнеся короткую молитву. После монах обернулся к замершим рядом небожителям. — Час уже поздний. Вы проездом здесь? Наш кров скудный, но мы можем предложить еду и ночлег. — Благодарю, даочжан, — поклонился Се Лянь. — У нас есть место для ночлега. Мы зашли поглядеть на ваш храм, но задержались тут, — принц поглядел на статую. — Из-за необычного образа божества… — Уродливого, — тихо, но довольно отчетливо добавил Му Цин. — Ох, наша статуя, — сказал монах и поглядел на алтарь. Положив руку на его край, он коротко погладил холодный камень, а после сказал. — Приезжим ее вид в самом деле может быть непривычен, но местные уже притерпелись. Не смотрите, что статуя… необычна. Мы хотели сделать что-то лучше, но вышло лишь это. К счастью, наш владыка ответит на ваши молитвы даже от такого алтаря, потому как он милостив и добр. — И слеп, — так же тихо заметил Му Цин. — Вы говорите, что вышло только так? — спросил Се Лянь. — Что случилось? — Ох, в самом деле, несчастье… — сказал монах и тут же поведал. Казалось, словно он желает оправдаться за статую, пусть голос его оставался спокойным и убаюкивающим. — Когда храм только возвели, мы хотели сделать образ божества и обратились к каменщику, известному в этом районе. Он долго возился со статуей, нарушил сроки, долго извинялся… а затем принес что-то, что и на человек-то не было похоже. Какой-то грубо обтесанный валун со страшной рожицей в центре: он клялся всеми богами, что переделывает статую уже третий раз, но инструменты словно не желают высекать образ нашего владыки. Тогда мы обратились к другому каменщику: но он даже не стал показывать результата, просто через время отказался от заказа и сказал, что выполнить его невозможно. Мы нашли другого мастера… В конечном итоге только лучший каменщик во всей провинции сделал для храма нечто, похожее на нашего владыку. Он не желал нам отдавать эту работу, говоря, что еще сможет исправить ее — но ждать было уже нельзя, а мы видели, что ничего за дни работы не меняется, и статуя как была, так и остается уродливой. Этот каменщик теперь заперся в своем доме и не желает показываться людям от стыда — но мы не виним его: это, вероятно, проделки злых духов. Мы обращались к нашему владыке с просьбой отвести напасть, но ответа не получили… — Должно быть, его устраивает и эта страхолюдина, — с улыбкой заметил Му Цин и монах кивнул: — Мы тоже так подумали! Если владыка не против и все равно отвечает на молитвы, так, значит, быть и должно… Се Лянь, потирая точку меж бровей, задумался. Поступали ли ему в самом деле молитвы о страшной статуе?.. Быть может: среди многих прочих он, вероятно, не обратил на них внимания, не предполагая, что дело может быть так плохо… Его Высочеству было в самом деле не важно, как он выглядит в божественном образе, но, кажется, верующим он доставил некоторое количество хлопот… Принц кашлянул и сказал: — Даочжан, я немного понимаю в духовной энергии и, пока был тут, не заметил темных сил… — только произнеся это, Се Лянь задумался и добавил: — В самом деле, ни единого следа? — Конечно, — ответил монах. — Это ведь божественный храм, откуда тут взяться темным силам? — Вы правы, — сказал Его Высочество и огляделся. — Только ведь Мусорный бог — не обычное божество. Ему принято поклоняться вместе с Князем демонов, разве нет? — Ох, это… — протянул монах и замешкался. — Да, говорят, что так и нужно — но разве это правильно? Как можно ставить небожителя и демона на один алтарь? Это оскорбит нашего владыку! — Любого нормального небожителя бы оскорбило, — добавил Му Цин. Се Лянь же между тем покачал головой: произошедшее ему в один миг стало понятно. — Оттого и проблема со статуей, — сказал он и пояснил: — Если поклоняться Мусорному божеству и Князю демонов вместе, то вас будет ждать удача в делах и жизни, но статуя одного лишь Мусорного бога несет несчастья. Вам нужно срочно сделать еще одну статую, иначе храм будут преследовать неудачи. Монах нахмурился: — Что вы такое говорите, юноша? Разве может это быть правдой? — Нет, послушайте… — Не желаю слушать! — возразил монах. Оглядев Се Ляня с ног до головы, он сказал: — Где вам, молодой человек, знать о поклонении божествам? Говорите лишь о демонах и темных силах, считаете, что это куда привлекательнее божественных сил. Оставьте это, и других глупостям учить не смейте! Так, отчитав принца и злобно фыркнув на него, монах поспешил прочь, на ходу крикнув: — Поздно уже, идите восвояси! Му Цин едва держался, чтобы не засмеяться в голос, а принц лишь протянул: — Точь-в-точь, как в мой прошлый визит сюда… Всю дорогу из города Му Цин подшучивал над Се Лянем и тем, что его отчитал собственный верующий, предлагая все же вернуться и разбить статую. Его Высочество не стал прерывать друга. Его с Сань Ланом положение в самом деле было особенным, и неудивительно, что не все готовы были это принять. Впрочем, и пренебрегать своим супругом принц бы не позволил. Он редко настаивал на своем, но ситуация была такова, что монахи могли столкнуться с полосой несчастий, если бы продолжили поклоняться лишь Се Ляню. Той ночью со времен своего третьего вознесения Его Высочество впервые явился во снах своим верующим, чтобы растолковать некоторые моменты. Сон, насланный принцем, не был подобен небесному бедствию, вдруг обрушевшемуся на головы нерадивых последователей, в большей мере это было лишь мягким наставлением. Многие настоятели храмов и алтарей по всем Центральным равнинам небывало явственно в своих снах увидели, что на алатре их божества стоит не только его образ, а еще и равная по размеру и богатству украшений фигурка демона в алых одеждах с хитрой улыбкой. Рядом с алтарем душу охватывало небывало благостное ощущение, а мир сна будто бы становился во много раз ярче и радостнее. Трудно было истолковать этот знак как-то по-иному. Лишь к настоятелю храма в Шаньдуне Се Лянь явился в своем божественном облике. Лицо, чтобы не смущать старика, принц скрыл, но позволил плечи обнять богатым одеждам и цветным лентам виться рядом с собой, создавая образ, исполненный величия. Усадив настоятеля с собой рядом, Се Лянь терпеливо объяснил, что поклоняться его статуе без статуи Хуа Чэна может быть чревато последствиями: монах, по виду, был все же не согласен, но спорить со своим владыкой не решился, и в конце концов, согласился выполнить его волю. Его Высочество, полностью удовлетворенный, в знак доброй воли благословил настоятеля и отпустил его в собственные сновидения до утра. Рассвет тем утром особенно ярко осветил улицы города, но один его житель не видел прелести этой картины и не слышал слухов о явлении небожителя, которыми полнились рынки. Лучший каменщик Шэньдуна, которого за превосходное мастерство прозвали Каменным Чжаном, заперся в своей мастерской и вот уже несколько дней отказывался показываться людям. Его жена и дети время от времени подходили к тяжелой двери, которую Каменный Чжан для надежности подпер необработанным куском гранита, звали его, предлагали разные лакомства или встречи с друзьями — но каменщик не отзывался. С тех пор, как монахи храма Мусорного бога забрали уродливую статую, что вышла из-под стамески Каменного Чжана, он чувствовал, что от унижения ему больше незачем жить. Вот уже несколько дней он упивался этими мыслями: не ел и не спал, лишь грыз завалявшиеся в мастерской сухари и бездумно вырезал на небольших плитах орнамент из черепашьих панцирей, каких за свою жизнь создал неисчислимое количество — но и они теперь казались кривыми и небрежными. Руки Каменного Чжана в один миг словно забыли как держать инструмент, и раз за разом он возвращался в памяти к моментам, когда пытался облагородить злосчастную статую — но та выходила все хуже и хуже. Было ли дело в ней? Или это скудные способности Каменного Чжана, какие до этого момента ему не иначе чем божественным чудом удавалось маскировать под мастерство наконец проявили себя? Стоит ли ему вовсе теперь прикасаться к материалу и портить камень? Посмотрит ли на него сейчас хоть один нищий без отвращения — об этом тяжело размышлял Каменный Чжан. Мысли его были так беспросветны, а горе — глубоко, что каменщик не сразу заметил, когда в узком дворике, служащем ему мастерской, оказался кто-то еще. В первый миг Каменный Чжан подумал даже, что лишился создания и видит сон, потому спросил без страха: — Кто ты такой? Мужчина, вдруг появившийся в одном конце дворика, не ответил. Надо сказать, что мастерская Каменного Чжана казалась скромной лишь из-за того, что большая ее часть была завалена обработанными камнями, инструментами и прочими вещами, без которых работа мастера была невозможна. Лишь в дальней части двора, на небольшом открытом пространстве под мандариновым деревом, стоял высеченный Каменным Чжаном из цельного куска мрамора стол и несколько круглых стульев. На одном из таким, лениво прислонившись к стволу дерева и забросив одна на другую ноги, сидел мужчина в алых, словно листья осенних кленов, одеяниях. У мужчины была белая кожа, иссиня-черные волосы и ленивый, гордый взгляд. На вид он был Каменному Чжану ровесником, вошел в пору первых седых волос, но ни в манерах мужчины, ни в его облике не было усталости, что свойственна стареющим людям. Напротив, глаза его казались яркими, словно звезды. Но не это прежде всего отметил Каменный Чжан, а нефритовую подвеску на поясе мужчины. На драгоценном молочном камне был высечен тонкий узор: до того искусно, что каменщик не мог отвести взгляда! Ему, мастеру своего дела, не было большего счастья, чем прикосновение к прекрасному — казалось, от одного взгляда на эту подвеску Каменный Чжан вновь ощутил в себе желание сотворить нечто столь же удивительное. Между чем мужчина, не обращая внимания на горящий взгляд Каменного Чжана, крутил меж изящных пальцев какую-то маленькую заготовку, оставленную каменщиком на столе. Рассмотрев ее с разных сторон, он сказал: — …талант в самом деле есть, — переведя на Каменного Чжана взгляд, мужчина вдруг нахмурился: — Но как применить его ты, видимо, не знаешь. Каменщика словно ледяной водой обдало этими словами. Таинственный мастер был прав: ни на что он не годен. Так бахвалился и гордился своим искусством все эти годы — и что же? Не смог сотворить одну-единственную статую божества! Каменный Чжан вздохнул: — Видимо, руки уже не те… — ответил он и, посмотрев на свои ладони, усмехнулся. — Или в самом деле в них никогда не было умений. — И что же? — спросил мужчина суровым тоном: — Что думаешь делать теперь? — Что мне остается? — спросил в ответ Каменный Чжан. — Отложу инструмент и… — Ничтожество, — фыркнул таинственный мастер и отвел глаза, словно не имел сил смотреть на каменщика. Тот нахмурился: — А что прикажешь делать, братец? Как я не бился с той злосчастной статуей — выходило только хуже! Может ли в этом быть виноват камень? Как тут не пожелать бросить все!.. — едва Каменный Чжан начал говорить, как слова полились из его горла мутным речным потоком. Его домочадцы не могли понять переживаний каменщика, да и он не хотел жаловаться им, но в лице таинственного мастера вдруг увидел собрата и, начав говорить, уже не смог остановиться. — С раннего детства я работаю с камнями, вырезал и божественных зверей, и памятные таблички, и стеллы для местных чиновников!.. Даже за божественные статуи раньше брался без страха! И каждый раз думал: а смогу ли я сделать хорошо? Если кто-то посмотрит на статую — понравится ли она ему? Вызовет ли в душе теплые чувства, или лишь раздражит своим неказистым видом и вызовет смех? Я днями и ночами корпел над единственным образом, наслаждался каждой вышедшей линией и чертой, но, едва приходило время показать работу кому-то — весь замирал от страха. А теперь будто сбылся мой худший кошмар: я сделал сущее уродство! Или не уродство вовсе, а всегда мои работы были таковы? А вдруг никто попросту не говорил мне об этом, боясь обидеть? А вдруг потому я и не стал известен на весь мир своим искусством, что все оно — та уродливая вещь, которой лишь пугать детей и смешить нищих? Едва увидев разочарование на лицах монахов, что пришли за статуей, я ощутил такое смущение и страх, что чуть не отдал душу предкам на месте: а вдруг в следующий раз выйдет тоже самое, или что-то еще хуже? Как я могу решиться сделать что-то еще?! Внимательно выслушав Каменного Чжана, который от пылкой речи сейчас тяжело дышал, таинственный мастер вдруг усмехнулся. Приподняв брови, он указал на руки каменщика: — Говоришь, что не прикоснешься больше к инструменту, а в расстройстве все равно вырезаешь разные безделицы. Каменный Чжан опустил взгляд на свои руки и с удивлением заметил, что, размышляя над своей никчемностью, действительно неосознанно продолжал вырезать «черепашьи панцири». А ведь ради них тоже нужно было взять инструмент в руки. — Это я не подумав, — сказал Каменный Чжан. — Каждый раз, как переживаю, берусь за стамеску… — Берись и сейчас, — строго сказал таинственный мастер и каменщик вскинул на него взгляд: открытый, жаждущий, словно от слов мужчины зависела сейчас его судьба. — Вместо того, чтобы мучать мелкие заготовки, лучше попытался бы исправить ту статую. — Я не могу… — начал было Каменный Чжан, но таинственный мастер, не повышая голоса, приказал ему: — За работу. Каменный Чжан в самом деле торопливо взял инструменты и приблизился к обработанному камню, что стоял в центре дворика. Из него нужно было сделать фигурки для одной богатой семьи, но, окинув глыбу взглядом, Каменный Чжан вдруг понял, что божественная статуя из нее выйдет отменная. Каменщик дрожащими руками поднес стамеску к камню и сделал первый удар, который сопровождался голосом таинственного мастера: — Возьми угол больше, и бей не так резко. Так Каменный Чжан принялся за работу, а мужчина в красном направлял его. Только теперь каменщик задумался над тем, кем же является этот таинственный человек, но быстро пришел к выводу, что он, должно быть, воплощение божества-покровителя ремесленников, и пришел к Каменному Чжану, чтобы подбодрить его. Решив так, каменщик во всем слушался таинственного мастера. Тот был справедлив, но очень уж требователен, и заставил Каменного Чжана работать без отдыха три дня и три ночи. Если мастеру не нравилась складка на ткани, ее нужно было сколоть и высечь заново; если лепестки цветов в образе божества получилась слишком толстыми, их требовалось отшлифовать до толщины, схожей с крылом стрекозы; если черты лица статуи выходили грубыми, мастер хмурился и глядел на Каменного Чжана особенно сурово… Но каменщик, на самом деле, наслаждался происходящим. Он не чувствовал усталости или голода, материал был податлив под его руками, словно глина, а полные сокровенной мудрости советы таинственного мастера в душе будили пылкую страсть применить их сейчас же, и еще раз, и довести до абсолютного идеала… К исходу третьего дня статуя была почти завершена. Каменный Чжан смотрел на нее и не верил, что создал нечто столь прекрасное своими руками. Статуя изображала юношу в простых, но добротных одеждах, который опустился на одно колено и протягивал руку вперед, словно желая коснуться чего-то. В другой руке он держал меч, но, воткнув острие в землю, использовал его, словно трость. Глаза юноши были прикрыты, брови приподняты, а на тонких губах блуждала улыбка: такая добрая и ласковая, что хотелось тут же припасть к коленям статуи и получить ее благословение. Статуя была выполнена из цельного серого камня, но легко было представить и цвет одежд божества, и бледность его кожи, и яркость непременно окропляющего скулы легкого румянца. Пусть Каменный Чжан сам никогда не поклонялся богам особенно ревностно, он представил вдруг, как эту статую установят на алтарь храма — и сердце его возрадовалось. — Учитель! — обернулся он к таинственному мастеру, что все это время лениво сидел под мандариновым деревом. Указывая Каменному Чжану он, кроме того, успел за деревянного бруска простым ножом тоже вырезать что-то. Услышав зов каменщика, таинственный мастер отставил свою поделку и первый раз поднялся. Оказалось, что он очень высок и статен: заложив руки за спину, мужчина приблизился к статуе и ревностно осмотрел ее. Лицо его было непроницаемо, но в конце вдруг смягчилось легкой улыбкой: — Недурно, — сказал таинственный мастер. Пусть Каменный Чжан не был хорошо знаком с этим человеком и едва ли представлял истинную его личность, в этот миг он едва не расплакался от счастья от его похвалы. Таинственный мастер добавил: — Едва ли кто-то из смертных в этом веку смог бы сделать образ столь же качественно. — Что вы, я не… — начал было Каменный Чжан, но тут в ворота его мастерской постучали и раздался не на шутку встревоженный женский голос: — Дорогой? Дорогой, ты меня слышишь? Отзовись, прошу тебя! Я больше не слышу, чтобы ты работал, неужели что-то случилось?! Я уже послала дочь за старым Цинем, мы снесем эту чертову дверь, если ты не отзовешься!.. — Все в порядке, в порядке! — крикнул Каменный Чжан с теплом в голосе. — Я уже закончил, сейчас выйду! — Слава небожителям… — раздалось из-за двери и тут же женщина возмутилась: — Зачем меня так пугаешь, старый?! Чуть сама из-за тебя не отдала душу предкам! Каменный Чжан хотел ответить, но тут вдруг заметил, что остался во дворе совсем один. Так же, как и появился, таинственный мастер исчез, не оставив за собой и следа, словно его никогда и не было. Каменный Чжан сложил руки у груди и вознес ему короткую молитву с благодарностью, пусть и не знал, как зовут этого покровителя. Только после этого каменщик огляделся и заметил, что деревянная фигурка, вырезанная от скуки таинственном мастером, осталась стоять на столе. Любопытство взыграло в нем, и Каменный Чжан приблизился, чтобы разглядеть фигурку. Взять в руки он ее не решился, потому присел рядом со столом на корточки — и так и замер. Фигурка изображала молодого человека в простом даосском одеянии и с бамбуковой шляпой за спиной. Он стоял, одну руку сложив на груди, а другой разминая точку меж бровей, и чуть склоняя голову. Поза его могла показаться недовольной, но брови юноши были приподняты, а на губах играла легкая, как отражение луны в воде, улыбка, словно он не знал, смеяться ему, или плакать. Фигурка была вырезана с таким мастерством, что, казалось, вот-вот юноша вздохнет и, поправив шляпу, отправится прочь. Можно было разглядеть каждую мелкую складку его одеяний и бамбуковые тростинки шляпы, а лицо, вырезанное лишь несколькими точными движениями, и выражало чувства юноши, и демонстрировало его непревзойденную красоту. Каменный Чжан смотрел на фигурку, не имея сил отвести глаз, и разные чувства бушевали в его душе. Внезапно каменщику показалось, что статуя, в которую он вложил все свои умения, груба и неказиста — но это не оскорбило и не расстроило Каменного Чжана. Напротив, он вдруг от всей души порадовался, что на этом свете существуют люди, которые могут создавать играюче нечто столь прекрасное. Каменный Чжан захотел стать одним из таких. Кто знает, быть может в таком случае он сможет своим искусством облечь в форму не имеющее выхода в его сердце глубокое счастье. Тем временем Его Высочество был вполне удовлетворен проделанной работой, и не планировал вновь вмешиваться в бытие смертных. Пусть Му Цин на его рассказ только пренебрежительно закатил глаза, а Фэн Синь, не найдя слов, возмущенной фыркнул и ушел, Се Лянь был удовлетворен исходом «дела с уродливой статуей». С каменщиком, сделавшим ее, вдруг вызвался помочь Хуа Чэн, когда принц по духовной связи рассказал ему о случившемся, а монахи с подачи Его Высочества в ближайшее время установят и статую демона, навсегда оградив храм и его прихожан от дурной удачи. Разве это не было хорошим исходом? Некоторое время Се Лянь еще провел в Шаньдуне, после вернулся в Храм Водных каштанов и навестил город неподалеку от него. За общением с местными жителями, домашними делами и наблюдением за красотами неспешно одевающейся в осенние краски природы принц не обращал внимания на течение времени. Впрочем, очень скоро, соскучившись, он отправился в Призрачный город. Се Лянь планировал выяснить, где сейчас находится Градоначальник, у его подчиненных и сделать ему небольшой сюрприз, но, едва он вошел в Дома блаженства, как ощутил чужое присутствие. Не имея сил сдержать в глубине души радостной улыбки, Се Лянь поспешил в покои Хуа Чэна. Сердце его радостно трепетало от скорой встречи, а в душу лезли в равной степени глупые и жадные мысли. Однако, едва переступив порог покоев и открыв рот, чтобы поприветствовать своего дорогого супруга, Его Высочество замер. Хуа Чэн в самом деле был здесь, за своим рабочим столом, в окружении слуг и подчиненных — но вид его был чем-то, чего принц не видел прежде. Облаченный в неизменный алый цвет, Градоначальник до этого момента для своих личин всегда выбирал молодых людей, однако теперь на вошедшего принца поднял взгляд зрелый мужчина. Изящество его черт стало резкостью, казалось, словно это человек жесток и неумолим — но, стоило Хуа Чэна заметить Се Ляня, как лицо его смягчилось улыбкой. Это выражение казалось столь же необычным, сколь прекрасным. Его Высочество на миг потерял дар речи, и мог лишь смотреть в ответ, растерянно улыбаясь. — Гэгэ, ты вернулся, — сказал Хуа Чэн и подчиненные вокруг него все как один поклонились принцу. Градоначальник сделал короткий знак рукой, и демоны, скромно попрощавшись, покинули рабочий кабинет. Се Лянь отступил от входа, пропуская их и, когда дверь закрылась, отмер, подойдя к рабочему столу. Хуа Чэн поставил локти на стол и, уложив подбородок на сцепленные пальцы, улыбнулся: — Добро пожаловать домой. — Д-да, — отозвался принц неловко. Голос Градоначальника и раньше будил в нем томление, но теперь, когда он стал ниже и будто еще чувственнее… Его Высочество кашлянул и сказал: — Я не знал, закончил ли ты, но решил проверить… Рад, что Сань Лан уже вернулся. — Я справился быстро, — легкомысленного отозвался Хуа Чэн. — Нужно было лишь немного подтолкнуть одного смертного, ничего сложного. Так и знал, что работа небожителей ничтожна. Сказав так, Градоначальник усмехнулся: от одного этого выражения Се Лянь ощутил, как слабеют колени. Потрясающей красоты мужчина, смотрящий так ласково и обо всем в этом мире отзывающийся с возмутительной небрежностью — это зрелище в любой душе разожгло бы стыдливый жар. В каждом своем облике Хуа Чэн был прекрасен, но обычно рядом с Его Высочеством он оставался ласковым и податливым, словно ручной зверь: сейчас же в чужих чертах принц разглядел властность, которой хотелось поддаться. Постаравшись отбросить подобные мысли, Се Лянь приблизился. Радость от новой встречи и некоторые несдержанные образы, невольно возникшие в его душе, мягким румянцем легли на скулы принца, и не могли остаться незамеченными. Его Высочество не слишком ревностно пытался скрыть свой интерес, но все же спросил, пытаясь отвлечь более всего себя: — Трудностей не возникло? Общаться со смертными, особенно теми, кто погружен в собственные переживания, может быть непросто. — Я лишь дал несколько наставлений, а после следил за чужой работой, — качнув плечами, сказал Хуа Чэн. Сделал ли он это специально, но из-за того, что алые одежды имели глубокий ворот, кроме прочего распахнутый на груди, подобное движение обнажило ключицы и шею Градоначальника, и теперь отвести взгляд от них стало еще труднее. Хуа Чэн продолжил: — Представь, гэгэ, этот человек после даже помолился мне, — демон склонив голову, улыбнулся, и Се Лянь осознал, что все его мысли и чувства с самого начала были понятны Градоначальнику. Хуа Чэн, не стесняясь говорить глубоким, соблазнительным голосом, промурчал: — Гэгэ, в этом образе мне хочется молиться? «Да», — однозначно решил Его Высочество, но тут же в мыслях добавил: — «Как, впрочем, и в любом другом…» Персиковый румянец, нежный, словно рассвет, растекся по лицу Се Ляня, сделал кожу более чувствительной, отчего белые даосские одеяния стали казаться грубыми и тесными. Принц кашлянул и ответил: — Мой Сань Лан всегда красив… — Однако? — игриво спросил Градоначальник и Се Лянь признался: — …однако в этом образе я никогда не видел тебя прежде. Ты… — Его Высочество осмотрел Хуа Чэна еще раз: мягкие пряди волос, спадающие на его лицо, широкие плечи и руки, в объятьях которых так хотелось оказаться. — …потрясающе прекрасен. На миг Градоначальник приподнял брови, удивленный такой откровенностью, а после рассмеялся. Смех его был глубоким, бархатистым: приятнее, чем слушать его, было только ощущать довольные смешки на разгоряченной близостью коже. Быть может, так влияла на принца разлука, но он не мог сдерживаться более. Обойдя стол, Се Лянь с довольством скользнул в чужие объятья и, взяв лицо Хуа Чэна в ладони, поцеловал его губы. Чужая улыбка в поцелуе перчила, пусть Градоначальник и погружался в близость с удовольствием. Мягко перехватив инициативу, Хуа Чэн углубил поцелуй, в то же время обнимая принца за талию и прижимая его к себе. Когда дыхание двоих стало более резким и глаза увлажнились от пожирающей душу нежности, Градоначальник чуть отстранился и, понизив голос, игриво спросил: — Так… гэгэ нравится подобный образ? Постарше? — Мне он понравился, потому что это ты, — сказал Се Лянь, но, чуть задумавшись, признал: — Однако нечто… особенно волнующее в этом есть. Я редко задумываюсь о своем возрасте или внешности, но видя тебя таким, вдруг представляю, что и сам выгляжу схоже, — принц усмехнулся и, видя непонимание на лице демона, объяснил: — Знаешь, будто мы оба уже в летах, прожили счастливую жизнь, но все равно остаемся супругами, — Се Лянь с долей смущения, но довольно рассмеялся. — Это так замечательно. Слушая тихое, но вдумчивое объяснение принца, Хуа Чэн не мог найти слов, чтобы ответить. Он был лишь возбужден несколько мгновений назад, но его принц думал о чем-то куда более глубоком и трепетном… Градоначальник обнял его так крепко, как только мог. Се Лянь лишь рассмеялся: — Что такое? Я сказал нечто смущающее? — Ты сказал нечто, делающее меня счастливым, — отозвался Хуа Чэн, все еще утыкаясь лицом в живот принца, и лишь после поднял на него взгляд. — Я тоже хочу прожить с тобой всю жизнь, до самых седых волос. Его Высочество огладил лицо Градоначальника и отбросил со лба несколько иссиня-черных прядей. — Хорошо, — просто ответил он. И тут же чуть поерзал: — Тогда, раз твои подчиненные все равно разошлись, побудешь немного со мной? Пока я гулял по Шаньдуну, нашел несколько приметных вещиц. — Конечно, — согласился Хуа Чэн. Он не хотел расцеплять объятий, потому попросту позволил Се Ляню опуститься на свои колени и уложил голову ему на плечо. — Я плохо знаком с этим городом, но, кажется, ты бывал в нем раньше? — Да, смешная тогда вышла история! — рассмеялся принц и обнял Градоначальника в ответ. Чувства спокойствия, радости, преданности и глубокой любви вились в его груди, заставляя сердце биться чаще, но голос звучал ровно: — Дело было так…